Когда закончится война

«11 июля 1942…

      Все. Меня теперь здесь ничего не держит.       Теперь я твердо решил, что уйду к партизанам. Недавно сунулся в военкомат, да мне там сказали ждать. Мал еще, сказали. А сколько ждать? Два года? Нет уж, дудки. Не хотят по-хорошему? Уйду без спроса.       Именно так и сделала мама. Около двух недель назад она твердо заявила нам с Лилей: «Ухожу к раненым. Я там нужнее». И все. Лиля, конечно, ее отговаривала. Но все знают, что, если мама что-то решила, то ее никакими доводами не переубедишь.       Тем более, от отца уже несколько месяцев не приходит ни одна весточка. Мать из-за этого как раз и решилась податься на фронт. Я же знаю. Она, хоть и старается всеми силами не показать вида, все равно тревожится.       Сначала я думал, что теперь уж на фронт мне путь заказан. Думал, что, раз родители ушли, значит, я-то должен остаться. Да и Верка без меня пропадет. Но потом я все-таки принял решение уйти. Свои леса я знаю в совершенстве. Каждую ветку, каждый пень. И действительно смогу принести пользу советским партизанам. А Лиля и сама отлично справится. Да и, если честно, уход Генки на фронт стал для меня последней каплей.       Помню наш недавний с ним разговор. Всего около полумесяца назад. Я его провожал (как-никак, с детства знакомы), и вот тогда-то и состоялась наша беседа.       «До скорого», — сказал тогда Генка.       «Как? Мы разве скоро увидимся?»       «Возможно. Если ты глупостей не наделаешь.»       Я позавидовал ему, но промолчал. Конечно же, мне было горько и обидно, что я буду без дела сидеть в своей глуши, где в принципе спокойно, в то время, как Генка будет защищать Родину.       Исходя из этих обстоятельств, я решился уйти к партизанам. Мне, однако, пришлось вернуться. Тогда я и не думал, что все обернется совсем по-другому. А теперь, когда эйфория и последующее за ней потрясение прошли, я понимаю, что мой поступок был верхом неразумности. Но обо всем по порядку.       Я ушел через пару дней после того, как ушла мама. Я никому ничего не сказал. Только оставил записку, в которой пояснил, что со мной все хорошо, и что обо мне вовсе не стоит волноваться. Лиля поймет. Наверно.       Собрал кое-какие вещи — и прямиком в лес. Недавно к нам заходил Павел — теткин муж. Он возглавляет отряд партизан. На счету этого отряда уже немало достижений. Надо сказать, они сильно подорвали авторитет «непобедимости» немецких войск. Но и, конечно же, не без потерь…       Я знал, что они в лесах неподалеку. Ищут себе надежное укрытие. Я сразу же смекнул, что смогу помочь. И уверенным шагом отправился прямо к ним.       Проходя мимо Генкиного дома, вспомнил одну странную историю. Совсем недавно один немец терся аккурат Генкиного дома. И повторялось это уже неоднократно. До сих пор я молчал. Не хотел пугать Лилю. Но партизанам обязательно все расскажу. Я нашел партизан почти сразу. Вернее, они сами меня нашли.       Я шел по лесной тропинке, как вдруг откуда-то сбоку высовывается рука и хватает меня за плечо. Честно признаться, я вначале сильно испугался. А потом, когда увидел, что это всего лишь Павел, сразу от сердца и отлегло.       — Ты чего здесь? — спрашивает он, понизив голос до полушепота.       — Я за вами, — так же тихо отвечаю я, невольно оглядываясь по сторонам. Про себя с восхищением отмечаю, что маскировка у них на высшем уровне.       — Эге, парень. Ты не шути так. Война — не место для…       Павел запнулся, но я, тут же выйдя из себя, довольно-таки резко заканчиваю за него:       — … детей?       Мужчина стушевался. Смотрит на меня как-то осуждающе.       — Не понял ты ничего, — довольно-таки хмуро возражает он, сверля меня взглядом. — Ты на кого ж сестру свою оставил? На Лильку мою? Нашел крепкие плечи! А еще будущий мужчина называется — свалил ответственность на женские плечи и радуется.       Мне стало не по себе. Конечно, в чем-то он прав. Но меня всегда обижало несерьезное отношение ко мне взрослых. Надуваюсь и отворачиваюсь от него.       Как же объяснить, что для меня сейчас важнее совершенно другое? Я ясно понимаю, что здесь, рядом с партизанами, я принесу гораздо больше пользы, чем ежели буду протирать штаны в Листеневке. Ведь, если не допустить немцев до нашего села, не будет и опасности для Лили с Верой. Вспоминаю про немцев, и тут же в памяти возникает образ того фрица, который уже несколько дней трется рядом с пустующим Генкиным домом. Вздрагиваю от волнения и, наклоняясь к Павлу, в спешке пересказываю ему об этом. Тот хмурится, но молчит.       — Ну чего же ты? Если есть один, значит, найдутся рядом и другие, — убеждаю я мужчину.       — А как ты понял, что это немец?       — Ну так у него это… Ну, в форме он был, в общем. Да я всех жителей в селе знаю! А этого первый раз вижу.       Павел хмурится и кусает губу. Наконец, отворачивается от меня и подает какой-то сигнал своим спутникам. Коротко посвистывает три раза. Тут же к нам подходят еще несколько человек.       — Ладно, пока будешь с нами, — тихо говорит мне Павел. — Но это только потому, что назад хода нет. Вернешься обратно — привлечешь этого… немца. Значит, пойдешь с нами, а потом в обход. Идет?       Киваю. По крайней мере, это лучшее из всех представших передо мной вариантов.       Тихо пробираемся по лесной дороге. Удивляюсь, отмечая про себя тот факт, что шаги партизан почти совсем не слышны. В отличие от моих.       Погружаюсь в воспоминания. А что мне еще остается? Верить в будущее и вспоминать прошлое.       По телу пробегает дрожь, когда я вспоминаю то, что произошло всего несколько дней назад. Наш пес, Верный, который как-то смог уцелеть зимой, совершенно неожиданно пропал. По правде, он пропал бы уже давно, если бы не Вера. Помню, как Лиля в серьез собиралась приготовить из него обед. Она даже осуществила бы свое намерение, если бы не моя сестра. Девочка закричала не своим голосом и кинулась к животному. Схватила его на руки и потащила прочь. На пороге своей комнаты она обернулась и выкрикнула:       — Не трогайте его! Он хороший. Да к тому же тут даже есть нечего. Один скелетик остался!       Расплакалась и убежала.       Лиля до глубины души была тронута поступком племянницы. И Верный остался жить.       Жизнь псу была сохранена еще по одной причине: Лиля недавно стала мамой. И просто не могла уже думать ни о чем, кроме своей Любы. Даже о голоде.       Но от судьбы не убежишь. Дня три назад Вера спохватилась, что ее любимец пропал. Прибежала ко мне, сбивчиво рассказывала про «бедного друга» и непрерывно плакала. Понять, в чем дело, я смог не меньше, чем через час.       Уговоренный сестрой, пошел искать нашего пса. И нашел. Мертвый валялся у дома.       Я похоронил Верного у окраины леса, а Вере сказал, что пес убежал в лес. Не знаю, поверила она мне или нет, но больше про собаку не вспоминала. Только ходит теперь какая-то опустошенная. И продолжает молчать. Да и вообще, моя сестра за этот год как-то очень быстро повзрослела. Стала серьезной и очень тихой.       Подавляю вдох и трясу головой, выходя из состояния оцепенения. Оглядываюсь по сторонам и отмечаю, что мы уже находимся на небольшой полянке.       — Ну что ж, Тихон, — обращается ко мне Павел. — Можешь посоветовать местечко укромное, но так, чтобы недалеко от Листневки. Мы, пожалуй, пробудем здесь еще несколько дней, раз ты говоришь, что немцы рядом околачиваются.       Думаю несколько минут, пока не вспоминаю заброшенную медвежью берлогу, куда я сбегал несколько раз. Еще до войны я устроил там своеобразный шалаш. Местечко это тихое, незаметное для чужого взгляда. Да к тому же речка рядом. В общем, идеальное место.       Я им о нем рассказал, и даже проводил. Место действительно замечательное. Павел мне так об этом и сказал. А говорит он, кстати, всегда только правду.       Мы сели прямо на траву. Я оглядел отряд. Он состоял из девяти человек, включая и Павла.       Павел, без сомнения, требует особого внимания. Этот человек, как выражается моя тетка, необыкновенный. Во всех смыслах. Первый из его признаков необыкновенности заключается в том, что он, при своем-то довольно хрупком телосложении, может поднять вес раза в два больше своего. Этакий силач. Да и в бою от его крепкого кулака страдал не один несчастный.       Вспомнить хотя бы один случай, произошедший еще до войны. Они тогда только недавно с Лилей познакомились. Может, именно после этого случая Лиля и решила, что Павел ее человек.       А было это так. Мне было одиннадцать лет, но я все отчетливо помню. Мы тогда с родителями и Лилей в город ездили. И к Лиле пристали какие-то проходимцы. Выхватили кошель (в котором, к слову, было совершенно пусто) и давай драпать. А Павел за ними. Догнал. Ну, а дальше описывать не буду. Плохо им было.       Я все это веду к тому, что Павел действительно наш человек. За своих он всегда стоит горой. И с уверенностью можно сказать, что именно на него-то можно положиться в любой ситуации. А еще он необыкновенный, потому что все понимает. Я и не знаю другого такого человека, который мог бы так просто и в то же время четко ответить на любой вопрос. Однажды, когда я первый раз влюбился, я понял спустя какое-то время, что что-то в моей жизни идет не так. Я пришел к нему за советом. Не знаю, зачем я это сделал. Но не пожалел.       На мой вопрос о том, что же все-таки со мной произошло, Павел ответил: «Еда, даже самая хорошая, перестает быть вкусной, когда ею насытишься. Так и с людьми.»       Я не забыл эту фразу, сказанную как бы второпях, между делом. Я действительно очень скоро «перегорел». Вот и сейчас он сидит совсем рядом со мной и, как с равным, ведет беседу:       — Лиля говорила, мама твоя на фронт ушла?       Я опустил голову и не ответил. Эта тема для меня больная. Больше всего мне не хотелось бы сейчас об этом говорить.       Павел и это понял. И не стал докучать. Приставать ко мне с советами тоже не стал. Я уже молчу о том, что меня даже не гонят отсюда. Что, кстати, совершенно неожиданно.       — М-м-м… — тянет он, словно раздумывая над чем-то. Покусывает ус и смотрит на гладь реки. — Я вот что думаю…       Подвигаюсь к нему поближе, чтобы лучше слышать его слова, потому что Павел вдруг почти перешел на шепот.       — Это же сколько еще гнать их придется?       В удивлении смотрю на него и уверенно отвечаю:       — Уж теперь-то наверняка недолго.       Павел усмехается и смотрит мне прямо в глаза.       — Да нет, брат, — став еще задумчивее, произносит он медленно, словно тщательно подбирая слова. — Не год и не два, уж точно.       Я не согласен с ним, но молчу. Все-таки мне кажется, что самое страшное позади. В любом случае, еще одну такую лютую зиму мы вряд ли переживем. Помню, тогда мы посидели немного в темноте, а потом легли спать. Слово «спать», пожалуй, слишком громкое. В лесу спать не получается. Так, дремлется немного, но сквозь эту полудрему-полутуман в голове до тебя то и дело доносятся различные звуки: где-то хрустнула ветка, где-то над головой вспорхнула с ветки птица, где-то лягушка с всплеском прыгнула в воду…       В ту ночь я так и не уснул. Сидел тихонько и слушал, как о чем-то тихо переговариваются часовые. Пока ко мне не подошел Павел.       Тогда он рассказал мне одну историю, на которую я вначале не обратил ни малейшего внимания. Но только потом я понял, что именно эта история сыграла роковую роль в жизни многих людей.       Я недолго думал над теми словами Павла. Тогда просто не было сил перебирать в памяти все события, предшествующие этому, а уже через несколько часов меня беспокоило совсем другое.       Ох, не знал я, чем обернется мой поход. Если бы можно было предугадать заранее, я бы ни за что в жизни не пошел в лес искать партизан. Но такова натура людей — сначала делать, потом думать.       Только-только начало светать на востоке, как Павел ясно дал мне понять, что им пора уходить. И мне заодно. Только в другую сторону. Мне довольно понятно объяснили, что среди них я лишний.       И мне пришлось уйти…»