Когда закончится война

      — Сядь и сиди спокойно, — тихо говорит мне Лиля, невозмутимо потроша рыбину. — И в окно не смотри.       Сажусь на кровать, поближе к печке. Но перестать смотреть в окно выше моих сил.       Внезапно Лиля куда-то выходит. Но тут же возвращается, всовывая мне в руки цветастый платок.       — Накинь на плечи, чтобы внимание не привлекать. Уж больно ты не по-нашему одета.       Следую совету женщины и закутываюсь в платок. Даже длинные распущенные волосы запихиваю под него. Кажется, у меня начинается мандраж. Сидеть и делать вид, будто вокруг ничего не происходит, в то время как фашисты, быть может, сейчас поведут на расстрел? А, может, спрятаться? Нет, это точно не вариант. Вот если они найдут, тогда не отвертишься отговоркой, что просто испугалась. Заподозрят тебя в самых страшных грехах — и пиши пропало.       Кидаю быстрый взгляд на женщину и тут же краснею от своих трусливых мыслей. Лиля сидит и держит на руках Любу. Что-то мурлыкает ей на ушко и выглядит вполне спокойной. Не то, что я.       Громко хлопает дверь. Вздрагиваю и резко поворачиваю голову в сторону входа. С облегчением выдыхаю. Это всего лишь Тихон.       Мальчишка подходит ко мне и всовывает в руки какой-то сверток. Разворачиваю его и нахожу в нем начатую вышивку и иголку.       — Я не умею, — растерянно говорю я Тихону и протягиваю ему сверток обратно.       Мальчишка кидает на меня снисходительный взгляд.       — Просто держи в руках.       — Ты где был? — тихо интересуется у него тетка.       — Где надо, — довольно грубо отвечает Тихон и добавляет, кивая в мою сторону: — Надо же эту теху замаскировать. Если придерутся, как мы объясним, кто это и что тут делает?       — Расскажем все, как есть, — недоуменно произносит Лиля. Она по-прежнему считает меня напуганной жертвой войны.       Мальчишка отрицательно качает головой и, беря сестру в охапку, садится с ней на кровать рядом со мной.       Наши с Тихоном взгляды встречаются всего на мгновение, но я успеваю разглядеть в его глазах тревогу, которую он явно пытается скрыть. Неужели все настолько серьезно?       Вновь распахивается дверь, но на этот раз на пороге я вижу лицо немца. Следом за ним входят еще человека четыре.       Фриц быстрым взглядом окидывает комнату. Потом поворачивается к своим спутникам и отдает какое-то приказание на немецком. Солдаты что-то ему отвечают и скрываются за дверью.       — Обыск, — шепчет мне на ухо Тихон, зорко наблюдая за немцем.       Скашиваю в сторону глаза и наблюдаю за Верой. Она уткнулась лицом в плечо старшего брата и сидит, замерев. Как же мне хочется вот так же спрятаться за кем-то.       Немец, вошедший первым, по-видимому, главный среди них. Он проходит мимо меня, окидывает взглядом комнату. Заглядывает за печь, под кровать. Не найдя ничего достойного его внимания, внимательно смотрит в лица присутствующих. Сначала на Лилю, потом на Тихона. Дети его не интересуют. И вот его хищный взгляд упирается в меня.       Лишь стоило ему взглянуть на меня, как я почувствовала, что по спине стекает что-то холодное. Фриц смотрит на меня внимательно. На его лице оживление. Теперь, когда его глаза совсем близко, я вижу, что он косой. Один глаз смотрит на меня, другой куда-то в сторону. От этого становится жутко.       — Что у тьебя в свертке? — каркающим голосом спрашивает немец, не спуская с меня своего колючего взгляда. — Покажи!       Не в силах разжать пальцы от страха, протягиваю ему вышивку. Он с силой вырывает ее их моих рук и разворачивает.       Внимательно наблюдаю за его лицом. Фриц хмурится, разглядывая на салфетке милый вышитый цветок. Затем вынимает иглу и трясет ею перед моим носом.       — Это что?       Сижу ни жива, ни мертва и не могу выдавить из себя ни слова. Взгляд невольно падает на кобуру на его поясе.       — Это простая игла, — отвечает за меня Тихон, с раздражением глядя на немца. — Швейная.       Тот что-то недовольно бормочет на немецком.       Снова открывается дверь. Вернулись его подчиненные. Они что-то докладывают своему начальнику, и тот быстрым шагом направляется к двери.       — Я конфискую это, — зло пыхтит фюрер, кидая мне на колени вышивку. — Как оружье.       Понимаю, что он говорит об игле. Да катись с ней, только подальше отсюда!       Немцы уходят. Перед тем как покинуть комнату, главный фашист оглядывается и смотрит на меня своими маленькими противными глазками. От его взгляда меня снова пробирает дрожь.       В сенях раздаются шаги, хлопает входная дверь, и я понимаю, что они вышли на улицу.       — Тебе плохо, милая?       Поворачиваю голову и вижу перед собой обеспокоенное лицо Лили. Осознаю, что мои пальцы судорожно сжимают вышитую салфетку. Разжимаю ладонь, и салфетка падает на пол.       — Ну чего ты? — ласково шепчет рядом молодая женщина. — Они ушли, больше сегодня не придут.       Сегодня не придут? А завтра? И что они сделают, когда придут?       — Нет, все хорошо, — тихо возражаю я.       Сползаю с кровати и на негнущихся ногах иду к выходу из комнаты.       — Я скоро вернусь, — успокаиваю я Лилю.       Выхожу из дома и жадно вдыхаю свежий воздух. Кажется, мне действительно стало плохо. Хотя, скорее всего, это от страха. Меня немного тошнит и кружится голова. Присаживаюсь на ступени и кладу голову на коленки. Я не готова к войне. Мне здесь не место.       Ветер трепет волосы, освежает лицо. Я потихоньку успокаиваюсь.       — Не здешняя? — раздается откуда-то сверху хриплый голос. Поднимаю голову и вижу перед собой невысокую маленькую бабульку. Она стоит и держит в руках большую банку молока.       Киваю головой, отвечая на ее вопрос.       — А чего на пороге сидишь? Простудишься. В дом бы шла. Проношу ее совет мимо ушей. Снова опускаю голову на сложенные на коленях руки и закрываю глаза.       Старушка вздыхает. Немного помолчав, она снова спрашивает, обращаясь ко мне:       — Пройти в дом можно?       Снова киваю головой, удивляясь, почему она спрашивает у меня разрешения. Но тут же вскакиваю со ступенек, осознав, что мешаю ей пройти. Отхожу в сторону, пропуская пожилую женщину, и прислоняюсь спиной к косяку двери. Закрываю глаза, пытаясь унять страх, который вцепился в меня своими железными лапами и никак не хочет отпускать.       В мою голову приходит мысль, что немцы все еще где-то рядом. Это действует на меня лучше, чем совет старушки. Я тут же открываю дверь и тоже захожу в дом.       — Лилечка, я молочко принесла для Любаши, — щебечет в комнате новоприбывшая бабулька. — Я на стол поставлю.       Прохожу и сажусь на стул в углу. Не хочу, чтобы у меня сейчас что-либо спрашивали.       — Баба Нюта! — всплескивает руками Лиля. — У меня же денег нет.       — Я не за деньги, — машет руками баба Нюта и садится на стул.       — Спасибо, — смущенно говорит молодая женщина. Бережно берет банку обеими руками и ставит на полку за печью.       — А где помощник твой? — спрашивает старушка, окидывая комнату быстрым взглядом.       Машинально оглядываюсь по сторонам и тоже замечаю, что Тихона в комнате нет.       — Убежал куда-то, — вздыхает Лиля и садится рядом с женщиной. — Он вообще последнее время часто где-то пропадает. Он тебе нужен зачем-то?       — Нужен, — кивает старушка. — Мне бы помочь на чердаке разобраться…       — Ну вот ведь плут! Как потребуется — так сразу нет его.       Баба Нюта причмокивает языком и говорит:       — Оставь его, взрослый парень уже. Даже если сильно захочешь — не удержишь его.       Я совсем потеряла суть разговора. Кого и от чего надо удерживать?       — А если он того… — чуть не плача, возражает Лиля. — Опять к ним уйдет?       — К кому? К партизанам нашим? Дык нету их давно в наших лесах.       Баба Нюта улыбается своей беззубой улыбкой. Берет Лилю за ладонь и поглаживает, пытается подбодрить.       — Как же нет! — всхлипывает молодая женщина. — Я не далее как вчера вечером от баб слышала, что они возвращаются в Листеневку. Ну, кто-то их где-то поблизости якобы видел… А как же Павел? Что же это… И мне ведь ничего не написал!       Я с интересом вглядываюсь в лицо Тихоновой тети. По ее щекам текут слезы. Лиля и сама уже всхлипывает.       — Только, — продолжает она доверительно. — Не надо бы им сюда. Эти фашисты, будь они неладны, так и пасутся здесь, будто им тут медом намазано. И что им тут делать? И так почти никого не осталось.       Лиля рассекла ребром ладони воздух и обреченно опустила голову.       — Ну, буде, — прошепелявила старушка, наклоняясь к самой ее голове.       Лиля поднимает голову, и вдруг видит меня. Вижу, как сразу же она меняется в лице. Наверно, она просто меня не заметила вначале. Думала, они со старушкой в комнате одни.       — Я… Я ничего не слышала, — решаюсь соврать я. — Честно.       Кажется, я краснею. Не желая показать вида, встаю и пересаживаюсь поближе к окну.       — О, ну вот и помощница мне нашлась! — радостно восклицает баба Нюта. — пошли со мной, поможешь мне…       Закатываю глаза и подавляю вздох. Сидела бы я себе в своем углу тихонько — не заметили бы меня. А теперь придется идти пол на чердаке драить. Или, еще что хуже, какие-нибудь мешки с хламом таскать. Как будто мне больше делать нечего…       — Действительно, — оживляется Лиля. — Катюш, иди помоги бабе Нюте.       Наверно, она еще прибавила про себя: «Хоть какая-то польза от тебя будет»…

***

      — Проходи-ка.       Чувствую, как баба Нюта подтолкнула меня ладонью к дому. Поднимаюсь по ступенькам и толкаю входную дверь. Она со скрипом поворачивается на петлях, пропуская меня внутрь.       — Ну заходи же, что на пороге мнешься?       Тяжело вздыхаю и вхожу в дом. Угораздило же меня попасться под руку этой старушке в тот момент! Теперь придется весь вечер тут торчать.       — Я не задержу тебя надолго, — словно прочитала мои мысли баба Нюта. Хотя, скорее всего, она просто поняла это по выражению моего лица.       Меня снова подталкивают в спину, уже настойчивее. Мы оказываемся в тесном полутемном помещении. В нем несколько дверей, а сбоку к стене прислонена лестница. Понимаю, что это сени.       Старушка открывает какую-то дверь сбоку и переступает через порог, оставляя дверь приоткрытой.       — Подожди меня здесь, — обращается она ко мне, скрываясь в помещении.       Не обратив на ее просьбу никакого внимания, иду следом за старушкой. Оказавшись внутри, с интересом оглядываюсь по сторонам. Эта комнатка больше похожа на чулан. Все, что в ней помещается — это большой сундук в углу, стол и два стула. И в этой каморке совсем отсутствуют окна. Тусклый свет сюда проникает из сеней. В темноте я еле-еле могу различить силуэт старухи в углу.       Она подходит к сундуку и откидывает крышку. Быстро оглядываясь назад и чудом не заметив меня в полумраке комнатки, запускает руку внутрь и что-то ищет. Потом я слышу глухой звук. Это старушка захлопнула крышку.       Выскальзываю наружу, возвращаясь на прежнее место. Интересно, что в этом сундуке? По-видимому, что-то ценное. Иначе как объяснить ее недоверие ко мне? Она определенно не хотела, чтобы я заходила в ту комнату. Любопытство разгорается во мне все сильнее. Сразу же вспоминаются рассказы о бабках, которые с вида — ну просто божий одуванчик, а, стоит только копнуть поглубже, столько тайн скрывают… Я уже собираюсь снова заглянуть в ту комнатку, чтобы унять свое любопытство, но все-таки остаюсь на месте, дожидаясь старушку здесь. Через несколько секунд появляется и сама хозяйка дома.       — На, держи, — протягивает она мне свечу.       Потом подводит меня к лестнице и говорит:       — На чердаке где-то есть старые мешки. Вот они мне и нужны. Все, какие найдешь, спускай вниз. Они пустые, не беспокойся…       Неуверенно гляжу на лестницу. У меня большое подозрение, что она развалится сразу же, как я попытаюсь взобраться по ней на чердак.       — Я бы сама справилась, — произносит вдруг старушка. — Да спину скрутило. Лестница крепкая, меня всегда выдерживала.       С сомнением гляжу то на лестницу, то на старушку. Баба Нюта очень маленькая и совсем худая. Это один из тех редких случаев, когда кто-то оказывается ростом ниже меня. Но все же буду надеяться, что я не на много тяжелее старушки, и эта хлипкая лестница выдержит и меня.       Со вздохом цепляюсь свободной рукой за стену и ставлю ногу на нижнюю ступеньку. Лестница подо мной заметно пошатнулась, заставив меня еще крепче вцепиться в неровную стену.       — Я держу, — проскрежетала подо мной старушка. — Поднимайся.       С горем пополам мне удалось добраться до чердака. Проклиная все на свете, пробираюсь сквозь наваленный на полу хлам в поисках этих треклятых мешков. Свет от моей свечи не рассеивает мрак. Я продвигаюсь вперед почти на ощупь. Да к тому же пыль, поднятая мною с пола, лезет мне в нос, что еще больше выводит меня из себя. Я уже на чем свет стоит проклинаю и этот чердак, и саму бабу Нюту со своими мешками. И как я только могла добровольно согласиться на это? В последнее время я все больше и больше себе удивляюсь.       Наконец, я нахожу что-то, отдаленно напоминающее мешок. Хватаю его и, довольная собою, направляюсь к выходу.       — Нашла? — встречает меня вопросом баба Нюта.       Осторожно спускаюсь с лестницы. Оказавшись на устойчивой поверхности, задуваю свечу и молча протягиваю пыльный мешок старушке.       — И все? — удивленно спрашивает меня баба Нюта, разворачивая мешок. — Там больше ничего нет.       Может, там действительно ничего нет. Я же даже не смотрела.       — Странно, — вздыхает старушка, расстроено качая головой. — Мне помнится, что было много…       Пожимаю плечами, предпочитая не отвечать. В любом случае, больше я туда не полезу.       — Ну, спасибо, — снова вздыхает баба Нюта, забирая у меня свечу. — Тихону привет.       Старушка ясно дала понять, что мне пора уходить. Она развернулась и ушла, оставив меня одну.       Делаю несколько шагов к выходу, но воспоминание о тайнике заставляет меня остановиться. Возвращаюсь обратно и осторожно заглядываю в комнату, в которой скрылась хозяйка дома.       В сомнении переминаюсь с ноги на ногу, но любопытство в конце концов берет верх. Словно тень, неслышно проскальзываю в каморку и осторожно пробираюсь в тот угол с тайником. Интересно же узнать, что там прячет эта бабулька.       Подхожу к сундуку и пытаюсь поднять крышку. Наконец, она откидывается, и я, в предвкушении увидеть внутри что-то интересное, склоняюсь над сундуком. В следующую секунду меня постигает разочарование. Все, что там есть — это две свечи и мешок с чем-то сыпучим внутри. Наверно, мука или крупа. Вот и все ценности одинокой старушки.       Чтобы не оставить никаких сомнений в том, что это вовсе не тайник, провожу ладонью по внутренней части крышки сундука. Она отделана мягким материалом. И только сейчас я замечаю, что в этой мягкой материи е6сть карман. Запускаю в него руку, и мои пальцы нащупывают что-то узкое и гладкое, похожее на ощупь на фотографию. Вынимаю ее из кармашка и закрываю крышку сундука.       В темноте ничего разглядеть невозможно, а любопытство уже невозможно унять. Покидаю комнатку, приняв решение посмотреть при свете, что же изображено на фотографии, а потом сразу же вернуть. Легко притворяю за собой дверь и уже собираюсь покинуть дом, но меня останавливает мужской голос, гулко отскочивший от стен сеней.       — Кто это тут у нас?       Замираю с поднятой ногой, застигнутая этим вопросом врасплох. Быстро поворачиваю голову в сторону звука и вижу перед собой очень высокого мужчину. В полумраке я не могу различить черт его лица, и вижу только силуэт.       — А где хозяйка? — не дождавшись от меня ответа на свой первый вопрос, вновь спрашивает меня мужчина.       — Здрасьте, — наконец-то «отмираю» я и, махнув рукой куда-то в сторону, произношу: — Она там.       Мужчина хмыкает. Проходит мимо меня, задев при этом своим локтем мое плечо. Взявшись за ручку двери, за которой скрылась баба Нюта, он вдруг замирает.       — А что в этой комнате? — вдруг спрашивает он у меня, кивком головы показывая на дверь каморки, из которой я только что вышла.       — Там?.. Ничего особенного.       — А что ты там долго делала? И вообще, что ты здесь делаешь?       Поднимаю на него взгляд и вижу, как в темноте белеют его глаза. Они даже поблескивают при этом мрачном свете, словно у кота.       — Пришла помогать этой бабульке. Вы знаете, старшим надо помогать. А потом заблудилась. Здесь столько дверей, сам черт ногу сломит, пока выход найдет.       Кидаю на него злобный взгляд, будто бы это он виноват в том, что здесь так много дверей.       Этот тип определенно начинает меня раздражать. Все спрашивает, да выведывает у меня что-то… Пришел к бабе Нюты — все вопросы к ней. Если захочет, она даже может ему экскурсию по дому провести. А от меня попрошу отстать.       — Заблудилась, значит? Ну что ж. С кем не бывает… Выход там.       Меня разворачивают в сторону двери. Прикусываю язык, чтобы не сказать какую-нибудь колкость. В любом случае, неприятности мне не нужны, а я уже нарываюсь на них. Пока не стоит лезть в бутылку.       Медленно продвигаюсь к выходу. У двери зачем-то оборачиваюсь.       Странный мужчина все еще стоит на прежнем месте, пристально всматриваясь в приоткрытую дверь каморки.       Не выдерживаю и фыркаю. А потом, прежде чем я успеваю себя остановить, с моих губ слетает:       — Ну что вы там хотите найти? Может, вы думаете, что баба Нюта у себя кого-нибудь прячет?.. Да ладно, не стесняйтесь, проходите… Найдете что-нибудь интересное — мне расскажете.       — Ну что же ты, девочка, говоришь? Такими словами не бросаются просто так.       — Не, ну, а что? — меня уже не остановить. — Вдруг она немецкий шпион? Или, наоборот, партизан на чердаке прячет?.. Внешность, ведь знаете, бывает обма-а-анчива…       Усмехаюсь и поворачиваюсь к мужчине спиной. Наверно, у него хромает чувство юмора. Я понимаю это по насупившимся бровям и повисшему меду нами напряженному молчанию. Тишина давит мне на уши и чуть-чуть на психику.       — До свидания, — прощаюсь я с незнакомцем и спешно покидаю дом.

***

      Уснуть мне не удавалось довольно долго. Я все ворочалась с боку на бок. То было жарко, то вдруг становилось холодно. А еще меня жутко злила постоянно сползавшая на пол простыня. Все обитатели дома наверняка уже видят седьмой сон. А вот мне никогда не снятся сны.       В детстве мне было даже обидно, когда подружки собирались во дворе и обсуждали, кому что приснилось. Было ужасно интересно наблюдать за тем, как они по соннику определяют значение сна и с умным видом подытоживают: «Тебе, Нинка, снилось, будто ты помидор ела? Тебя ждут неприятности… А ты, Аня, косы заплетала себе? Жди долгую дорогу…»       Потом они, как обычно, поворачивались ко мне, а мне, как обычно, рассказать им было нечего…       Самое интересное, что Аня вскоре действительно переехала жить в Мурманск… Да и в основном большинство предсказаний сбывались. Мама говорит, что я не вижу снов, потому что и сплю-то всего по три часа каждую ночь. Мы с ней даже часто ругаемся по этому поводу, но в этой ожесточенной борьбе между моей совестью и книгами обычно побеждают книги.       Самое интересное, что книги увлекательны лишь тогда, когда от тебя не требуют их прочтения. Я, например, не выношу читать что-то по внеклассному чтению… Но, если книга захватит меня с первых же страниц, я уже не смогу остановиться, пока не узнаю, чем в ней все закончится.       В очередной раз переворачиваюсь на другой бок и подкладываю руки себе под голову. Все книжки остались где-то там, далеко… Но, надо признать, все, что со мной сейчас происходит, кажется еще похлеще какого-нибудь романа. Вернуться бы поскорее…       …И вот, когда я уже вот-вот готова была уснуть, до моего слуха донеслись чьи-то голоса. И этот чей-то далекий разговор вовсе не привлек бы моего внимания, если бы я не услышала смутно-знакомый голос. Напрягаю слух, пытаясь вникнуть в суть разговора. Говорящих двое. Их голоса звучат очень глухо, и я не могу разобрать ни слова. Приподнимаюсь на локтях и выглядываю за занавеску в окно. На улице темно, хоть глаз выколи. Проселочную дорогу освещает тонкий серп месяца.       А голоса тем временем приближаются. Теперь я понимаю, почему не поняла ничего из этой беседы. Говорящие ведут диалог на немецком.       Спустя какое-то время я вижу этих людей. Их, как я и полагала, двое. Один из них, насколько я могу увидеть в полумраке, в форме. Другой в простой рубахе и штанах. Тот, что в форме, значительно уступает в росте своему спутнику.       Они переговариваются вполголоса. Причем все больше говорит человек без формы. Он будто бы что-то рассказывает другому мужчине. Второй же внимательно слушает собеседника, изредка выпуская изо рта сизый табачный дым. У его губ красным мерцающим огоньком тлеет сигарета. Они проходят вплотную к моему окну. Непроизвольно дергаюсь, скрываясь за занавеской.       Спутники ненадолго замолкают. А потом один из них снова начинает говорить. И внезапно я понимаю, где уже могла слышать его голос. Возможно, я ошибаюсь, но все его интонации напоминают мне того мужчину, которого я видела всего несколько часов назад в доме бабы Нюты. Но только что он может делать ночью на улице в обществе немца? И, тем более, о чем-то с ним переговариваться? К тому же, насколько я могу судить, говорит он на чистейшем немецком.       Жду, пока голоса почти совсем не стихают вдали. После чего подбираю с пола свою одежду и в спешке натягиваю ее на себя. Затем осторожно залезаю на подоконник и как можно тише открываю оконную раму.       Как тень, бесшумно спрыгиваю наружу и крадучись иду вслед за мужчинами. Держась от них на достаточном расстоянии, продвигаюсь вперед. Стараюсь держаться в тени, и поэтому мне приходится в буквальном смысле вытирать своей спиной стены чужих домов.       К моему изумлению, странные собеседники направляются прямиком к дому бабы Нюты. Я не ошиблась. Они действительно направлялись именно туда. Из своего укрытия я прекрасно вижу, как мужские фигуры поднимаются по ступеням на крыльцо и громко стучат в дверь.       Сначала ничего не происходит. Я наблюдаю за ними из-за широкого куста сирени. Какое-то время они чего-то выжидают. Затем немец со всей силы опускает тяжелый кулак на дверь. Она тут же, как по команде, открывается, и на пороге я вижу бабу Нюту. При холодном лунном свете ее лицо кажется вылепленным из воска. От этого становится жутко, и по спине бегут мурашки.       Мужчины оттесняют старушку и входят в дом. Что же это все значит?       Я не успеваю подумать об этом. Сначала я слышу какую-то громкую возню, доносящуюся изнутри дома, а затем подпрыгиваю на месте от резкого звука. Выстрел. Холодею от ужаса, догадываясь, что только что произошло. А дальше ноги реагируют быстрее, чем мозг. И вот я уже несусь обратно, ломая кусты и царапая кожу о колючие ветки. Ни жива, ни мертва подбегаю к своему окну. Подтягиваюсь на руках и, перекатившись через подоконник, кубарем влетаю в комнату. Мои руки разжимаются, и я падаю на кровать, больно ударившись головой о подоконник. Не будь под окном кровати, я бы свалилась на пол. Несколько секунд лежу, не шевелясь, и пытаюсь придти в себя. Потом сажусь, потирая ушибленную макушку. Последнее время моей несчастной голове приходится несладко. Поднимаю глаза и от неожиданности подпрыгиваю на кровати. Прямо передо мной стоит, сложив руки на груди, Тихон.       — Ты где была? — интересуется он, хмуря брови.       — В туалете, — нахожусь, что ответить, я.       — Через окно туда ходила? — иронично сощурив глаза, спрашивает Тихон.       — А это что, запрещено? — выпаливаю я, действуя по принципу: лучший способ защиты — нападение. — Ты что сам-то делаешь здесь?       — Зашел проверить, на месте ты или нет, — огрызается мальчишка.       — Проверил? — хмуро осведомляюсь я. — Спокойной ночи.       Тихон кидает на меня злой взгляд и уходит, плотно прикрывая за собой дверь. Я остаюсь одна.       Закрываю окно и задвигаю занавеску. Прямо в одежде залезаю под одеяло и натягиваю его до самого носа. Меня все еще ощутимо потряхивает от ужаса.       Закутываюсь в одеяло с головой и сворачиваюсь на кровати клубочком. Хочется сжаться в комок, спрятаться ото всех и лежать. Но этому моему желанию не суждено сбыться. Никак не могу унять сердцебиение, а осознание, что, возможно, по моей вине погиб человек, потихоньку гложет меня изнутри.