Когда закончится война

      Утро было серым и очень холодным. Вот-вот начнется дождь. Я сижу на подоконнике и гляжу в окно, думая о том, как быстро изменилась погода. Еще совсем недавно было ясно, а теперь все небо затянуто тучами.       Скука страшная. Я одна в пустом доме. Лиля еще с утра ушла с девочками к какой-то соседке, а Тихон колет дрова на заднем дворе.       У меня даже нет никакого желания выйти на улицу. Дождь моросит как-то по-осеннему. И от этого становится очень неуютно.       Откидываю голову назад, прислоняясь виском к стеклу. От моего дыхания оно слегка запотело.       Кидаю взгляд на часы, стоящие на комоде. А ведь мне уже шестнадцать. Так странно, еще минуту назад было пятнадцать, а теперь я уже совсем взрослая…       Радости это открытие отчего-то не принесло. Перебираю в уме все привилегии, которые получают люди с шестнадцатилетним возрастом и ничего, кроме добавившейся ответственности, не нахожу.       Да уж, я так говорю, будто раньше была супер ответственным человеком… Зато теперь в кино на 16+ пустят.       Вспоминаю, как мы с Феликсом пытались осенью пробраться на закрытый сеанс. Ему билет продали без проблем, а меня пускать в кинозал никак не хотели. Рост всегда играл не в мою пользу…       День рождения — самый странный день в году. Его всегда ждешь, дни считаешь. А, лишь стоит ему наступить, и праздничного настроения как не бывало. День рождения. И ничего в нем особенного нет. Зато всегда, когда его ждешь (особенно, когда ждешь долго), возникает тягучее приятное чувство, что что-то обязательно произойдет. Вот наступит этот, по сути, совершенно обычный день, и случится что-то волшебное, из ряда вон выходящее!.. А день рождения приходит и проходит. И ничего не меняется.       Сползаю с подоконника и выхожу из комнаты. Нахожу на крючке длинную куртку и натягиваю ее на себя, спасаясь от холода. Если в доме мерзнет нос, то на улице он вообще отвалится от колючего ветра.       Ох, не так я мечтала отпраздновать шестнадцатилетие!.. Интересно, Феликс обо мне хотя бы вспоминает?       Обхожу дом вокруг и замечаю Тихона. Он в тонкой рубашке, да и то закатал рукава. И как ему только не холодно?       — Привет.       Мальчишка вздрагивает и поворачивается ко мне.       — Привет, — сухо здоровается со мной мальчишка и снова отворачивается от меня.       Хмыкаю и присаживаюсь рядом с ним на связку дров.       — Скучно…       Тихон окидывает меня хмурым взглядом и еще суровее произносит:       — Ну, я уж и не знаю, что тебе сказать… Можешь пойти пол подмести.       Не сдержавшись, фыркаю.       — Ой, я совсем забыл… — видимо, Тихон сегодня встал не с той ноги. — Тебя же, принцессу нашу, развлекать еще надо…       — Те чего злой-то такой?       В ответ — угрюмое молчание.       Складываю руки на груди и отворачиваюсь от него. Неужели мне теперь придется торчать здесь постоянно? Мне ведь даже запретили гулять на улице…       — Это несправедливо…       — Что несправедливо? — мальчишка отрывается от своего занятия и поднимает на меня голову.       — Обращаетесь вы со мной несправедливо. Я здесь как в тюрьме…       — Отлично! — вскидывается Тихон. — Ну что ж, тебя здесь никто не держит — иди, гуляй! И если тебя прихлопнут где-нибудь по дороге, уже не обессудь. Я за чужих детей ответственности не несу.       — Ах — за детей? Я, по-твоему, ребенок?       — А что, взрослая?       В бессильной ярости топаю ногой. А Тихон невозмутимо продолжает колоть дрова.       — Ну, конечно! — меня уже невозможно остановить. — Все, что я говорю — глупости. Все, что я делаю — бессмысленно. А теперь я еще и ребенок? Да сколько же можно меня притеснять?       — Знаешь-ка что, — не выдерживает мальчишка. — Если мы все тут для тебя такие плохие, иди и поищи кого-нибудь получше.       Вскакиваю и, тыча пальцем ему в лицо, выпаливаю:       — И найду!       Затем яростно пинаю валяющееся на земле полено и, впечатывая каждый свой шаг в землю, ухожу.       Выхожу на проселочную дорогу и быстро продвигаюсь вдоль домов, засунув руки в карманы. Не знаю, чего я хотела этим добиться, но теперь возвращаться назад — выше моего достоинства. Если я сразу же вернусь домой, Тихон возомнит себя главным, и так и будет командовать мною. Нет, такого удовольствия я ему не доставлю… Вот погуляю часок, а потом вернусь.       Злость утихает, и я уже начинаю жалеть, что не сдержала себя вовремя. Эта моя ссора с Тихоном теперь очень напоминает мне ту мою ссору с Феликсом. А ведь после нее все и произошло. Значит, и сейчас ничего хорошего ожидать не придется.       — Эй!       Вздрагиваю и оборачиваюсь. Прямо ко мне спешит длинная фигура Генки. Рыжий подходит ко мне почти вплотную и усмехается:       — Гуляешь?       Обхожу парня и, игнорируя его вопрос, молча иду дальше.       — А компанию тебе составить можно?       Вздыхаю, пытаясь придумать такой ответ, чтобы не рассердить рыжего, но дать ему понять, что ко мне лучше не приставать. Однако в открытую нагрубить ему я боюсь. Опыт общения с ним подсказал, что Генка в гневе опасен.       — Воздержусь, — хмуро бросаю я и ускоряю шаг.       Куда я иду и зачем — непонятно. Только после той ссоры с Тихоном очень не хочется возвращаться назад.       — Да ладно тебе… — неожиданно тянет Генка. — Обиделась на меня, что ли? Я же извиниться хотел…       Мои брови в удивлении взлетают вверх. Генка — извиниться? Не верю.       — Тогда ладно, — улыбаюсь я, решив подыграть его игре.       Отмечаю, что на лице Генки тут же проскользнуло заметное облегчение.       — Значит, друзья?       Смотрю на протянутую мне ладонь с едва заметной брезгливостью. Друзья — громко сказано. Тем более для Генки. Но слишком уж сильно мне хочется узнать, что же ему от меня нужно.       — Друзья, — выдавливаю я из себя и пожимаю длинную Генкину ладонь.       Парень расплывается в улыбке и, вконец осмелев, в наглую спрашивает:       — Ну, теперь давай рассказывай. Кто ты, откуда. А то мы с тобой теперь друзья, а я о тебе совсем ничего не знаю.       Усмехаюсь про себя. Так я и знала. Ему же просто нужно выведать все обо мне. Может, интересно, а может, немцы приказали. Это и неудивительно. Странная, неизвестно откуда взявшаяся девчонка.       …Так значит, он хочет что-то узнать обо мне? Хорошо.       — Ну, вряд ли я поведаю тебе что-нибудь интересное, — наигранно-застенчиво начинаю я. — Семьи у меня нет, а может быть, есть. Я не помню.       — Как — не помнишь? — Генка бледнеет. — Совсем?..       — Во-обще ничего не помню, — сокрушительно вздыхаю я и качаю головой. Для пущей убедительности смотрю рыжему прямо в глаза и то и дело горестно вздыхаю. Теперь мне и самой уже себя жалко.       Впрочем, сейчас пожалеть надо скорее Генку, чем меня. Парень стоит, ссутулившись, и смотрит на меня с откровенным разочарованием.       — Это плохо, — глухо говорит он, а потом с надеждой добавляет: — Ну, может, все-таки что-нибудь помнишь?       — Не-а, не помню.       — Жаль…       Внимательно слежу за изменениями на лице Генки. Его лицо то бледнеет, то вновь покрывается красными пятнами. Шея тоже краснеет, а уши даже принимают лиловый оттенок. Все это указывает мне на то, что внутри парня идет ожесточенная борьба.       — Ладно, — вдруг упавшим голосом произносит Генка и поднимает на меня глаза. Его взгляд встречается с моим, и я замечаю проскользнувшее в глубине его зрачков чувство обреченности. — Ладно, поздно уже. Ты только не сердись на меня, хорошо?       Я вконец теряюсь. С чего бы это такая перемена?       — Все, пропал я… Совсем пропал. И не изменить уже ничего…       Генкин голос звучит глухо и отрешенно. Может быть, это новый способ вызвать меня на откровения — надавить на жалость?       Парень, очевидно, замечает мое удивление. Потому что вдруг начинает говорить. Слова его звучат горько и виновато:       — Мне приказали узнать о тебе все. Ты знаешь, немцы все голову ломали, с какого неба ты свалилась. Конечно, я этому поспособствовал. Угодить хотел, наплел им всякого про тебя… Эх. Так вот они мне и сказали, что, если я о тебе ничего не узнаю до сегодняшнего дня, меня ликвидируют. Вот и все!       Генка усмехается, глядя на меня с каким-то странным выражением лица.       — Ну, в общем, ладно. Все равно уже ничего изменить нельзя…       — Скажи, — слова застревают у меня в горле, но все-таки вырываются наружу. — Скажи мне, Григорий на них работает? Как ты?       Генка морщится от моих последних слов.       — «Как я»… Да я по сравнению с ним невинная овечка. Григорий! Он вообще шпион немецкий, всегда на них работал… Они хотели тут базу свою построить, поэтому его сюда послали, — парень замолкает на секунду, отрешенно глядя куда-то мимо меня. — Я и сам узнал об этом совсем недавно. Чистая работа! Можно сказать, профессиональная… А я-то дурак, думал, мне ничего не будет! Думал, что, раз я немцам помогал, меня и не тронут. Эх…       Генка обреченно машет рукой и затихает.       Я была права. Права в том, что Григорий работает на фашистов. Ну почему же Тихон мне не поверил?..       — Слушай меня внимательно, — Генка вдруг наклоняется к моему уху и горячо шепчет: — Тебе нельзя здесь больше быть. Тебя убить хотят. Я слышал, Григорий все настаивал. Мне нельзя было тебе говорить этого, конечно…       — А зачем же ты мне все рассказал?       Генка жмется, будто боится чего-то. А потом печально усмехается и тихо выговаривает:       — Не хотел, чтобы ты меня негодяем запомнила. Ты понимаешь, когда знаешь, что скоро умрешь — все другим видится.       Мы идем дальше. Я судорожно пытаюсь придумать подходящий предлог, чтобы сбежать от новообретенного «друга». Мне, без сомнения, Генку немного жаль, но все-таки его общество меня слегка напрягает. Но повод предоставляется сам собой.       — Ну ладно, быстро говорит Генка, глядя куда-то за мою спину. — Пошел я. Пора мне… Пока.       Киваю ему на прощание, еле сдерживая радость. Но то, что я увидела в следующую секунду, сразу же стирает улыбку с моего лица. Прямо перед собой я вижу целый отряд немцев. Их больше пятнадцати, и все они движутся в мою сторону.       Генка тем временем по-тихому улизнул. Что ж, мне тут тоже делать больше нечего. Отступаю к плотно прижатым друг к другу домам и пытаюсь спрятаться от глаз фашистов.       Обхожу дом вокруг и нахожу укромное местечко за старой яблоней. Прячусь за ней, аккуратно выглядывая наружу.       Мои глаза тут же отыскивают рыжую шевелюру. Генка разговаривает с одним из фрицев, с тем самым косым, с коим мне довелось общаться. По лицу немца видно, что он очень недоволен чем-то. А Генка… Страшно даже смотреть на него. Его лицо выражает такой неописуемый ужас, что самому поневоле становится страшно.       Вжимаюсь в ствол яблони и молюсь про себя, чтобы меня не заметили. Мимо как раз проходят двое мужчин. Они переговариваются на немецком.       Выглядываю из-за дерева и в одном из них узнаю все того же Григория. Я так и знала, что была права. Я не могла ошибиться!       Его спутник что-то быстро говорит мужчине, а потом указывает рукой на Генку и делает выразительный жест рукой, показывая, что как бы перерезает себе горло. И я понимаю, что Генка им больше не нужен. Парня надо убрать. Он мешает.       Ужасаюсь, глядя на этих мужчин. Как же они могут так запросто решать, кого убить, а кого оставить в живых?..       Не дыша, с закрытыми глазами стою под деревом. Лишь бы меня не заметили…       Все время слышу какие-то непонятные фразы. Вокруг стоит какой-то гул, как в пчелином улье. И из этих однообразных звуков яркой вспышкой отпечатывается ломаное имя: «Катья»…       Вздрагиваю и всем телом еще сильнее прижимаюсь к яблоне. Вот и все. Я им надоела, меня тоже «уберут» из игры.       Открываю зажмуренные от ужаса глаза и вижу пробирающегося через заросший огород рыжего парня. Неужели Генку так просто отпустили? Или они еще не заметили его исчезновения?..       Думать поздно. Спохватятся — начнут искать. Генку не найдут, а меня запросто. Пора уходить отсюда.       Страшно. Делаю шаг и тут же замираю. Немцы совсем рядом, заметить меня проще простого. Но, тем не менее, дольше прятаться здесь еще опаснее. Срываюсь с места и бегу в лес. На бегу оборачиваюсь и встречаюсь глазами с Генкой, который стоит у какого-то пустого дома, прислонившись спиной к стене. Он смотрит на меня с испугом. А потом прикладывает палец к губам.       Отворачиваюсь от Генки. Не знаю, что он хотел показать этим жестом. Может, он просил не выдавать его. А может, наоборот — хотел сказать, что не выдаст меня. Не все ли равно? Сейчас главное — унести отсюда ноги, и поскорее.

***

      Бреду по лесу, то и дело оглядываясь назад. Я не стала углубляться в лес, но выйти из-под защитной кроны деревьев все еще страшно. Немцы так и шастают в округе, есть риск напороться на какого-нибудь фашиста.       Листеневка совсем рядом. Сквозь редкие деревья я различаю вдали дома. Лес дарит мне чувство защищенности, ведь отсюда я смогу увидеть, если ко мне кто-то начнет приближаться. Но только куда же мне теперь идти?       Неужели они правда хотят меня убить? Вполне вероятно. Я же четко слышала свое имя.       Обхватываю себя руками, пытаясь спрятаться от холода. Ветер пробирает до костей, а куртка слишком велика, и под ней гуляет ветер. Так и заболеть недолго.       А интересно, если я умру здесь, то я умру по-настоящему? Или нет? Не знаю. Но проверять не хочу.       Прыгаю на месте, согреваясь и одновременно стараясь вытрясти из головы эти мысли. Вот что-что, а опускать руки я не собираюсь. Вот подожду еще немного и выйду из леса. Главное — незаметно добраться до дома, а уж там я расскажу все Тихону, и он подскажет мне, как дальше быть.       Иду по тропинке, засунув руки в карманы. Несмотря на то, что я изо всех сил пытаюсь не думать о том разговоре, странный незнакомец и его спутник так и лезут мне в голову. Перед глазами встает испуганное Генкино лицо, и я понимаю, что мне все-таки будет жаль, если его убьют. Хоть он и негодяй, каких поискать, а все-таки такой же человек, как и я.       «За что боролся — на то и напоролся», — проскальзывает невеселая мысль, и я горько усмехаюсь. Теперь, если останется жив, это ему урок на всю жизнь.       — Катя!       Я буквально подпрыгиваю на месте от неожиданности и резко оборачиваюсь. Вопреки всем моим страхам, перед собой я вижу всего лишь Тихона. Он смотрит на меня с облегчением и какой-то неизъяснимой радостью. Странно, мне казалось, что он на меня злится.       — Господи, как же хорошо, что я тебя нашел! — мальчишка пытается отдышаться. Упирается локтем о ствол дерева, а другой рукой вытирает с лица пот.       — Это даже очень хорошо, — подтверждаю я его слова кивком головы. — Но только скажи мне, зачем ты бежал, как гончая?..       Смеряю его долгим взглядом и скептически хмыкаю. Тихон действительно выглядит так, словно только что пробежал марафон. Только что язык не высунул.       — Пойдем скорее, — он хватает меня за край куртки и тащит куда-то в сторону.       — Куда ты? — пытаюсь вырваться, но бесполезно. Его цепкие пальцы сжали куртку мертвой хваткой.       — Надо сейчас же спрятать автомат, — взгляд Тихона быстро скользит вокруг. — Немцы все село перероют. Ищут что-то… Или кого-то…       — Откуда ты узнал?       — А ты что, сама не видишь? Вон их сколько поналетело… Как пчелы на мед, ей-Богу!       В удивлении гляжу на мальчишку. Тот выглядит вполне серьезно, лишь приподнят уголок губ. Он усмехается и с какой-то непередаваемой интонацией произносит:       — Тоже мне… Устроили обыск. Катя, давай быстрее…       Внимательно гляжу в лицо Тихона. Мальчишка ускоряется, по-прежнему не выпуская меня. Его шаг гораздо шире моего, поэтому мне приходится подстраиваться под мальчишку. Это плохо у меня получается, и в результате я все-таки падаю. Тихон подбирает меня и ставит на ноги. И снова спешит дальше.       — Ну и куда мы идем? — наконец не выдерживаю я. — Я устала!       Останавливаюсь и складываю руки на груди, показывая этим, что идти дальше я не намерена.       — Ну, быстрее… Пойдем же. Я тебе уже объяснял, что…       Тихон запинается и замирает.       — Ты чего? — спрашиваю я.       — Ты слышала, ветка хрустнула?       Отрицательно качаю головой.       — Наверно, показалось, — спустя какое-то время, говорит Тихон, и снова тянет меня за руку вперед.       И тут я понимаю, что ему не показалось. Сзади раздается какой-то шорох, и прямо на нас из кустов вываливается Генка.       — Катя!       Тихон останавливается, как вкопанный. Вижу, как напряглось его лицо.       — Быстрее, убегайте куда-нибудь. Только назад не возвращайтесь!       — Почему это? — Тихон с подозрением разглядывает рыжего, по-прежнему не выпуская моей руки.       — Он… за ней… идет. Мне надо было сразу сказать все, сразу… А теперь я погиб! — Генка хватается за волосы, отрешенно глядя на Тихона.       — Фу ты, да ты можешь сказать нормально? Кто идет? За кем?       — За мной… И за Катькой твоей.       Кажется, я побледнела. Мальчишка смотрит на меня взволнованно и слегка недоуменно.       — Григорий меня убьет. Немцы приказали… И его, — киваю в сторону Генки. — Он не справился со своими обязанностями, ведь так?       Я все-таки съехидничала. Казалось бы, в сложившейся ситуации подколам не место. Мои слова показались бы обычными, если бы не тон, каким я их произнесла. Моя фраза прозвучала как бы в насмешку над Генкой, отчего его лицо вытянулось, а руки опустились. Эх, скоро, совсем скоро мой язык успокоится…       Тихон переводит взгляд с Генки на меня и обратно. По его напряженному лицу понятно, что он лихорадочно соображает, что теперь делать.       А я, кажется, начинаю паниковать.       — Тихон, — начинаю теребить его за рукав рубашки. — Пойдем уже отсюда поскорее…       — Поздно, — глухим голосом перебивает меня Генка.       Перевожу на него взгляд и холодею от ужаса. Между деревьями я вижу Григория. Его лицо не выражает никаких эмоций. И только глаза блестят каким-то странным огнем. Как будто в предвкушении чего-то интересного.       — Эх, дети, — говорит он и улыбается. Нет, даже не улыбается. Его лицо искажает какая-то страшная гримаса.       Несколько секунд вглядываюсь в это лицо, пока не замечаю пистолет в руке мужчины. Вот он направляет оружие в сторону Генки, и я понимаю, что сейчас произойдет, но слишком поздно. Последнее, что я вижу, прежде чем раздается выстрел — неподвижное Генкино лицо, кажущееся в контрасте с рыжими волосами совсем белым. Зажмуриваюсь от страха и отступаю на шаг назад. Плечом чувствую, как Тихон метнулся в сторону мужчины, но скорее всего, по инерции. Генке уже не поможешь…       Раздается душераздирающий вопль, и через несколько секунд я слышу глухой удар чего-то тяжелого. Это Генка повалился на землю. Его все-таки убили…       До последнего какая-то часть моего сознания не хотела верить в его слова. В моей голове до этой самой минуты не укладывалось то, что его на самом деле могут «ликвидировать». А теперь где-то рядом со мной валяется его мертвое тело. Меня передергивает от ужаса, и слегка подкашиваются ноги. Теперь я с другой стороны гляжу на его откровения со мной. И эти его слова кажутся исповедью перед смертью. Он понял, что бороться с ними бесполезно. Как это страшно наверно — ждать свою смерть…       — Тихон, — непослушными от страха пальцами я цепляюсь за плечо мальчишки, но меня тут же отрывают от него.       Кто-то хватает меня сзади за капюшон куртки и тащит назад. Пытаюсь вырваться, наугад рассекая руками воздух за своей спиной. Краем глаза вижу, что Тихон рванулся мне на помощь, но тут же замер. Его взгляд остановился на чем-то, по-видимому, очень страшном.       Меня, словно тряпичную куклу, кидают куда-то в сторону, и я, ударившись спиной о ствол дерева, сползаю вниз.       Тут же мой взгляд упирается в сверкающее бликами дуло пистолета. Пытаюсь подняться, но пистолет тут же почти утыкается мне в лицо. Послушно сажусь обратно на траву, с ненавистью глядя на мужчину.       Осторожно выглядываю из-за плеча Григория. Тихон стоит, и в ужасе смотрит на направленное на меня оружие.       Ну, вот и конец. Смотрю на бесстрастное и, я бы даже сказала, спокойное лицо врага. Григорий взводит курок и вот-вот нажмет на спусковой крючок.       Ирония судьбы — умереть в свой день рождения.       Гремит выстрел, и я зажмуриваю глаза, ожидая боли. Ничего не происходит. Тогда я открываю глаза и вижу, как мужчина передо мной медленно опускает руку, с удивлением и страхом глядя на меня. Пистолет выпадает из его ладони и с глухим стуком падает на землю. И тут же рядом со своим оружием на нее валится сам Григорий.       В недоумении поднимаю глаза и вижу Тихона с автоматом в руках. Мальчишка стоит и с ужасом смотрит на мертвое тело у моих ног.       — Тихон, — тихо окликаю я его, все еще находясь в состоянии шока. — Ты…       Не успеваю договорить. Прямо на моих глазах мальчишка приваливается спиной к дереву. Автомат выпадает из его рук, а сам он тяжело опускается на землю.       — Тихон! — кричу я вне себя от страха.       Со второй попытки поднимаюсь на ноги — тело плохо меня слушается — и подбегаю к нему. Он сидит на траве, спрятав лицо в ладонях. В ужасе падаю перед ним на колени и хватаю его за запястья.       — Тихон, ты меня слышишь? — в исступлении бормочу я, пытаясь оторвать его ладони от лица. — Ты слышишь меня?!       Мальчишка поднимает на меня взгляд и смотрит так, будто бы не узнает. Его глаза посерели, зрачки расширились от ужаса, и сам он весь дрожит.       — Тиша, — шепчу я. –Да что же с тобой?       Я трясу его за плечо, пытаясь растормошить.       Осознаю, что меня бьет истерика. По щекам одна за одной катятся слезы. Тихон смотрит на мое лицо стеклянным взглядом. Наткнувшись на мои слезы, замирает. В его глазах мелькает осмысление. А моя истерика, кажется, приводит его в чувство.       — Я убил человека, — глухим голосом говорит он, глядя прямо мне в глаза.       Смотрю на него и начинаю потихоньку успокаиваться.       — Ты меня спас, глупый! — восклицаю я, крепко сжимая в своей руке воротник его куртки. — Если бы ты не выстрелил, он бы меня убил…       Поднимаю на него глаза и понимаю, что он пришел в себя. Все еще очень бледный, и руки дрожат, но взгляд у него уже не такой стеклянный, как несколько минут назад.       Вскакиваю на ноги и быстро оглядываюсь вокруг. Совсем рядом, у моих ног, лежит мертвое тело Григория, а чуть подальше — Генка… Его стеклянные глаза смотрят в небо, и на лице застыл немой ужас.       Меня передергивает от страха. Перевожу взгляд на Тихона, который все еще сжимает в руке автомат и так же немигающее смотрит на тела.       Всего через какую-то секунду я слышу прямо рядом с собой чей-то громкий звучный голос:       — Тихон! Что тут произошло?       Подпрыгиваю на месте от неожиданности и резко оборачиваюсь. В нескольких метрах от места, где мы сейчас находимся, я вижу мужчин в немецкой форме. Их всего человек восемь, но при виде этого маленького отряда меня сковывает ужас. Все, теперь спастись не удастся…       — Вы?..       С удивлением гляжу на Тихона. Чему он так обрадовался?.. И тут я с опозданием отмечаю, что говоривший мужчина назвал Тихона по имени, да и вообще без какого-либо акцента.       — Катя, это же наши! — мальчишка встает и подходит ближе ко мне. — Наши партизаны…       Недоверчиво вглядываюсь в лица мужчин, и потихоньку понимаю, что он прав. По крайней мере, мне очень хочется в это верить.       Партизаны подходят ближе к нам. Один из них, окидывая взглядом место происшествия, быстро спрашивает у Тихона:       — Немцы здесь? Их много?       — Много, около двадцати…       — Плохо.       Мужчина поднимает голову и вдруг хватает меня за руку. Отталкивает в сторону и говорит, обращаясь к нам обоим:       — Убегайте, быстрее… Сейчас немцы весь лес прочешут. Только осторожнее будьте.       — Нет, я никуда не пойду, — возражает Тихон, глядя в глаза партизану.       — Возвращайся, пожалуйста, — убеждает его мужчина. — Ты же Лильку мою одну бросил. Эх, брат, ведь обещал защищать наших женщин…       Вглядываюсь в лицо мужчины и пытаюсь понять, кого же он мне так напоминает. Его глаза кажутся мне смутно знакомыми… Ломаю голову над тем, где я могла его раньше видеть. Точно не вживую. Возможно, он просто на кого-то сильно похож, а возможно…       — Смотрите!       Слышу чей-то крик и поворачиваю голову в указанном направлении. Дыхание прерывается, и кажется, что сердце вот-вот остановится. Совсем рядом я вижу немцев. Их целая тьма! И я понимаю, что отряд партизан обречен. Их заметили, деваться некуда. Поздно.       Чувствую, как Тихон толкает меня в спину.       — Беги, — шепчет мне мальчишка и еще ощутимее толкает меня.       Начинается перестрелка. Оглушенная выстрелами, мчусь по лесу, не разбирая дороги. Бегу, не чувствуя ног, оставляя за спиной партизан и немцев. Страх не дает мне остановиться, и в ушах звенит. Тихон остался там, а я убежала…       Падаю, тут же вскакиваю на ноги, и бегу еще быстрее. Краем глаза замечаю, что деревья все ближе и ближе друг к другу, и, чем дольше я бегу, тем темнее становится. Лес превращается в густые, непроходимые заросли. Понимаю, что, вместо того, чтобы выбежать из леса, я еще дальше углубилась в чащу. Вот теперь мне становится еще страшнее… От отчаяния ударяю кулаком по стволу дерева и бегу вперед, не разбирая дороги. Бежать, только бежать. Не важно куда. Главное — не останавливаться.       Разворачиваюсь и бегу назад. Мне очень страшно находиться одной в лесу, больше всего на свете мне хочется сейчас оказаться где-нибудь далеко отсюда. Замечаю впереди просвет и ускоряюсь, стремясь туда. Вспоминаю, что немцы остались справа от меня, и забираю влево. Дышать становится тяжелее, и вот я уже совсем не могу вздохнуть. Ноги подкашиваются, и я падаю на землю.       Я опустошена и разбита. Чувствую себя как при температуре: меня бьет озноб, колет в глазах и подгибаются ноги. Но я знаю, что все эти симптомы не из-за температуры, а из-за душевного расстройства. Мысли вяло ворочаются у меня в голове, а по вискам бьет одно-единственное осознание: партизаны ничем не помогут. Их слишком мало, и они совсем не готовы к бою. И теперь мы все так и останемся навсегда лежать в этом лесу. Как Генка. Понимаю это, и тут же у меня появляется желание лечь на землю и разреветься. Но я вспоминаю, что сейчас не время проявлять слабость, и сдерживаюсь. Словно повинуясь какому-то внутреннему порыву, я вдруг оборачиваюсь назад. Вглядываюсь в даль между деревьев и различаю при свете тусклого света деревянный покосившийся крест. Меня передергивает. Зябко поеживаюсь, поднимаю воротник куртки и засовываю руки в карманы. Отвожу взгляд от креста, и тут же различаю другой такой же. Это две обычные перекрещенные деревяшки, без таблички, на которой могли бы быть написаны имя и даты. Это даже не могильный крест. Это просто знак того, что в нескольких метрах под ним захоронен когда-то бывший живым человек.       Внутри появляется чувство ледяного страха. Хочется сорваться с места и убежать куда-нибудь. Неважно куда. Главное подальше отсюда.       Вспоминаю тех людей, которые приняли бой с фашистами. Кто-то из них навсегда останется здесь, среди этих безымянных могил. А кому-то посчастливится вернуться живым.       Трясу головой, отгоняя от себя мрачные мысли. Но в нее тут же лезет другая, еще более страшная мысль. Я струсила, убежала. Как последний предатель, бросила Тихона.       Пытаюсь успокоиться, но ничего не помогает. От волнения и страха начинает тошнить, и кружится голова. Я начинаю волноваться за него еще сильнее. Мне нужно вернуться за ним. Внезапно я совсем рядом слышу выстрел и последующий за ним хриплый стон.