Глава 15
1 мая 2019 г., 09:01
«27 января 1942…
Я хорошо помню тот день. И то, что произошло тогда, накрепко засело в моей голове. Даже когда казалось, что все прошедшие события остались далеко позади, я закрывал глаза, и передо мной снова, словно из небытия, вставал тот парень. В тот день с самого утра в воздухе витало предчувствие беды. Лиля все время жаловалась маме на то, что на Листеневку надвигается что-то страшное и неминуемое: — Я такие вещи остро чувствую, — говорила она. — Помяни мое слово — случится сегодня что-то недоброе… А мама лишь посмеивалась над ее словами. Вставала со стула и, пошатываясь из-за очередной бессонной ночи, шла к окну. Улыбалась, глядя на улицу и, желая подбодрить Лилю, говорила: — Смотри-ка, видишь? Солнце светит. Не может случится в такой хороший день что-то плохое. Спустя какое-то время я услышал доносящийся со двора шум, который сразу же привлек мое внимание. Я немало удивился. То оживление, которое царило за окном, казалось чужим, неприемлемым для умирающей Листеневки. Все жители села сидели по домам, только изредка выбираясь на улицу. Все боялись выглядывать из дома, а про общение с соседями и речи идти не могло. До войны дружелюбные и общительные старики теперь угрюмо молчали. Каждый боялся сказать что-то лишнее. Но теперь все было иначе. Я вышел из дома. Меня привлекло большое скопление людей рядом с дубом, который рос неподалеку от нашего дома. Выйдя на крыльцо, я остановился на ступеньках. Со своего места мне отлично было видно то, что происходило в нескольких метрах от меня. Но все-таки я не мог понять, что же заставило людей выбраться из домов и столпиться в одном месте. Вглядевшись в их лица, я увидел недоумение, смесь презрения и какого-то странного удовлетворения. Жители Листеневки как будто сами не до конца понимали, что происходит у них на глазах. Подойдя ближе и пытаясь заглянуть за их спины, я не видел ничего, кроме старых потертых тулупов и кое-как в спешке повязанных платков. Толпа стояла живой стеной, закрывая доступ к предмету всеобщего внимания. Оставив попытки увидеть нечто необычное, я повернулся спиной к соседям и собрался уже идти домой, но тут увидел маму. Она выскочила из нашего дома в отцовской охотничьей куртке и в шерстяных носках и побежала прямо по снегу к дубу. Ее лицо меня крайне поразило в тот миг. Она с волнением, но в то же время уверенно прокладывала себе путь, расталкивая зевак. Люди не сопротивлялись. Возможно, у них не осталось сил, а, возможно, им просто было интересно узнать, что будет дальше. — Тихон! Мама меня заметила. Махнула мне рукой, призывая подойти ближе. Подойдя к дубу, я наконец понял, почему люди столпились здесь. Под деревом, прислонившись спиной к коре дуба, сидел парень. Совсем молодой, почти мой ровесник. Его глаза затравленно перебегали от одного лица к другому, тщетно пытаясь отыскать во взгляде людей участие. Это был немец. Не такой, как те, каких мы видели раньше — сильных и уверенных в себе мужчин. Этот был слабый, испуганный. Я обернулся назад и увидел бабу Нюту, которая стояла на пороге нашего дома, кутаясь в теплый шерстяной платок, и с тревогой смотрела на односельчан. Я понял, что это она позвала маму. Люди стояли и молча смотрели на немца. Никто не знал, что делать. Ненависть к фашистам и невольная жалость, которую вызывал этот совсем еще мальчишка, не могли ужиться вместе в сердцах людей. И тогда вперед вышла мама. Присела перед ним на корточки и склонилась над его лицом. Потом встала и окинула взглядом лица стоящих перед ней людей. Вечером мама долго не ложилась спать. Так бывало всегда, когда ей не удавалось спасти человека. Тот парень умер. Все столпившиеся у дерева люди потихоньку разошлись, а мама еще какое-то время пыталась нащупать его пульс. А потом встала и молча ушла к себе в комнату. Для нее не имело значения, чью жизнь она должна спасти. Для мамы имела цену жизнь каждого человека. Я тоже долго не мог уснуть. Из своей комнатки я слышал, как тихо переговаривались мама и Лиля. — Успокойся, — говорила маме Лиля. — Ты уже не могла бы ему помочь. Какое-то время я не слышал ничего. А потом в тишине раздался тихий и дрожащий мамин голос: — Ты не понимаешь, Лиля. Он был похож на моего сына…»***
— Эй, — Павел хватает меня за руку, вырывая из плена воспоминаний, и тащит куда-то в сторону. — Значит так, брат, слушай меня внимательно. Сейчас ты возвращаешься в Листеневку, берешь Лилю с девочками и дуешь в сторону дороги. Там ждете наших, они вот-вот должны быть, я им сигнал подам, — мужчина поднимает голову и кидает быстрый взгляд на приближающихся фашистов. — А подруга твоя где? — Что я наделал! Я же ее одну отправил назад… Вспоминаю, как потерялась за деревьями ее маленькая фигурка и тревожно вздыхаю. Конечно же, есть шанс, что она не встретит на своем пути немцев, но все-таки зря я отпустил ее одну. Только сейчас понимаю, как неразумен был мой поступок отправить ее назад. Вот чем я здесь смогу помочь? Слышу выстрел, и еще, и еще один… — Эй, боец! — вдруг неожиданно громко окликает меня Павел. — Не скисать! Не кисель, право такое не имеешь. Найдешь ты ее, никуда не денется. Катерина твоя, как я уже понял, нигде не пропадет. Молчу, отстраненно глядя куда-то за спину партизана. Мысли вяло ворочаются в голове, и впереди одна неясность. Я словно блуждаю в тумане. Вроде я где-то есть, а на самом деле давно уже потерялся. — Ты меня понял? — Павел сжимает мое плечо, возвращая меня к действительности. — А что же теперь с вами будет? Все, это тупик… А если я не успею? Если я не смогу защитить их?.. — Ты мне что обещал? — спрашивает меня молодой партизан и тут же сам отвечает за меня: — Что за старшего будешь. И ведь справлялся. А теперь что случилось? Как с проблемой столкнулся, так и сдался? Даже не попытавшись как следует с ней разобраться? Эх, брат, пойми же ты наконец, что не решаемой проблемы нет. Даже тупик не преграда. Его можно обойти, перепрыгнуть, разрушить в конце концов. Да что угодно с ним делай, только на месте не стой! А ты… Ей-Богу, как девчонка! Слушаю его и чувствую, что краснею. Он снова прав во всем. — Ну и молодца! Поднимаю глаза на Павла и киваю головой. Да, он прав. Здесь я не нужен. Возможно, это вообще мой последний шанс. Если я сейчас не успею предупредить Лилю, потом может быть поздно. Хотя, Катя наверняка ей уже все рассказала. А если нет? Мысли, как сумасшедшие мухи, носятся у меня в голове. И я никак не могу остановить этот рой. Но я ясно понимаю, что времени терять никак нельзя. Киваю Павлу на прощание. Останавливаю взгляд на его глазах со странным блеском внутри. Затем разворачиваюсь и бегу в сторону села. За спиной раздаются крики и бесконечные выстрелы. Исход боя, конечно, уже решен. Немцев в два раза больше… Неужели это конец? Ведь не может все так плохо кончится… Обгоняя свои же мысли, выбегаю из леса и почти сразу же попадаю на улицу села. Вихрем проношусь мимо пустого Генкиного дома и, не останавливаясь, подлетаю к своему собственному. Я сразу же вижу ее. Она стоит на крыльце, бледная и испуганная, с выбившейся из-под платка косой. — Лиля! — кричу я, подбегая к ней. — Быстро бери девочек и уходи! Здесь больше нельзя оставаться… Уходите, пока не поздно! Лиля смотрит на меня тревожным, обеспокоенным взглядом. Теребит в руке платок и почти не дышит. — Подожди минутку, — шепчет она побелевшими губами. — Павел там? Да, она все поняла. Смотрит на меня широко открытыми от ужаса глазами и ждет ответа. — Да, — тихо отвечаю я и, минуя тетю, прохожу в дом. Вбегаю в комнату Лили. На аккуратно застеленных кроватях сидят Верка и Люба. Хватаю с полки старый отцовский рюкзак и стремительно складываю в него самые необходимые вещи. Лекарства, остатки еды — так, на всякий случай. Потом поворачиваюсь к Лиле и всовываю рюкзак в ее холодные пальцы. — Сколько их? — заглядывая мне в лицо, спрашивает тетя, и я, не выдержав ее взгляда, опускаю глаза. — Много, — вру я и настойчиво повторяю: — Уходите… Лиля немного успокаивается. По крайней мере, ее ступор проходит, и она начинает действовать. — Где Катя? Лиля, кинув на меня удивленный взгляд, недоуменно произносит: — Разве она не с тобой?.. Смотрю на тетю и никак не могу вникнуть в смысл ее слов. Неужели это значит, что Катя здесь так и не появлялась?.. Но где же она тогда? — Так, — рассеянно провожу рукой по волосам, лихорадочно соображая, куда она могла деться. — Лиля, — поднимаю на нее глаза и твердым голосом произношу: — Я найду Катю, и мы к вам присоединимся, ты меня поняла? Только, прошу тебя, не теряй времени — уходи прямо сейчас! И, пожа-луй-ста, будь осторожнее. — Хорошо, — шепчет Лиля, прижимая к себе дочь. — Только ты тоже будь осторожнее… Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Выходим из опустевшего и такого чужого теперь мне дома. На улице так же нет ни одного человека. Ставни окон у многих домов закрыты. Наверно, немногочисленные уцелевшие жители Листеневки, услыхав шум, попрятались по домам. Оборачиваюсь на своих женщин. Вот за что я люблю Лилю — так это за то, что она даже в самой страшной ситуации способна действовать оперативно. Она стоит на крыльце, прижимая к себе Любу, а к ее ногам жмется моя сестра. Ее глаза смотрят на меня внимательно и как-то слишком по-взрослому. — Мы будем ждать тебя у дороги, — тихим голосом произносит Лиля, глядя мне прямо в глаза. Почему-то именно в эту минуту она показалась мне совсем девчонкой. Да ей едва ли больше двадцати!.. Красивая, стройная. Ей не место на войне. И Катьке тоже не место… — Я вернусь, — почти не слышно обещаю я и чуть громче добавляю: — Мне нужно найти Катю… Лиля сдавленно выдыхает и чуть заметно улыбается. Потом крепко сжимает в своей руке маленькую ладошку Веры и спускается с крыльца. Гляжу им в след, пока они не скрываются за поворотом. А потом разворачиваюсь и бегу совсем в другую сторону. Снова в лес.***
Мысль о том, что Катя сейчас где-то в лесу, совершенно одна, не дает мне покоя. Я привык видеть ее где-то рядом. А теперь я даже не знаю, где она и что с ней случилось. Но подсознательно я знаю, что с ней не произошло ничего ужасного. Она жива. Если бы Катя умерла, я бы это почувствовал. Чем дальше я продвигаюсь, тем отчетливее слышатся звуки перестрелки. Я прячусь за деревьями, не показываюсь на глаза никому. Со спины вообще трудно понять, где свои, где чужие. Прохожу еще несколько метров. В голове, словно рой пчел, мельтешат разные мысли. Партизаны хотели выведать обстановку. Для этого они и переоделись в немецкую форму. Но вот только их сбили с толку выстрелы… А Павел, возможно, услышав мой голос, подумал, что мне грозит опасность. И рассекретил отряд. Получается, во всем виноват я… Вспоминаю Генкины слова о том, что немцы хотели построить на месте Листеневки штаб. Он говорил еще что-то о каких-то документах… Напрягаю память, стараясь собрать мысли в кучу. Будто бы их отдавали на хранение Григорию, или что-то в этом роде… Не помню. Продолжаю свой путь. Выстрелы звучат уже реже и отдаленнее. С горечью признаю, что силы неравны, и игра отнюдь не в нашу пользу. А я ничем не могу помочь… А вдруг?.. Останавливаюсь в нерешительности. Что, если уничтожить все вещи фашистов? Они наверняка не ожидали того, что сюда прибудут партизаны и, хоть немцы и заметили наших раньше времени, все равно были не подготовлены. А это значит, что, скорее всего, все важные документы так и остались в их убежище — заброшенном доме на краю села. В нерешительности переминаюсь с ноги на ногу. Что же будет лучше предпринять — искать Катю или вернуться назад и попробовать исполнить свой замысел? Какое-то время я напряженно размышляю, а потом все-таки принимаю решение вернуться назад. На счету каждая секунда, кто знает, сколько времени мне придется искать ее? Внутренний голос подсказывает мне, что она и так не пропадет. В любом случае, я продолжу ее поиски позже. И снова я бреду по лесу, только теперь в обратную сторону. Павел был прав, когда говорил, что раскисать не время. Как бы ни было плохо, я не должен стоять на месте. Тем более, сейчас во мне прямо-таки клокочет такая жгучая ненависть к войне, что я боюсь сгореть заживо от этого чувства. Но именно это чувство поддерживает во мне жизнь. Сейчас мне надо вернуться в Листеневку. Может быть, Катя уже там. А если нет? Что теперь об этом думать?.. Трясу головой, отгоняя от себя страшные мысли и пытаюсь сконцентрироваться на одной-единственной. Совсем не помню, как добрался до Листеневки. Единственное, что четко отпечаталось в моей памяти — непривычно тихая и безлюдная улица. Довольно твердым шагом прохожу мимо домов. По пути убеждаюсь в своем предположении: село покинули все до одного жителя. Воспоминание о произошедших событиях сводит меня с ума. И я решаю поступить так, как поступал всегда в таких случаях: отвлечься от мыслей и действовать на автомате. Будь что будет. Подхожу к своему дому. Створка окна покачивается от ветра, издавая протяжный, томительный скрип. Неосознанно вздрагиваю и тут же шагаю через порог. Захожу в комнату с печью и убеждаюсь в том, что в избе никого нет. Мой взгляд всего лишь на мгновение цепляется за одиноко валяющегося Любкиного безухого зайца. Но этого мгновения мне достаточно, чтобы решиться на осуществление задуманного. Покидаю дом. Иду по селу, стремительно сокращая расстояние до Генкиного жилища. Взбегаю по ступенькам и толкаю входную дверь. Она не заперта. Уверенно шагаю в малюсенький коридорчик и беглым взглядом окидываю помещение. Здесь все поросло грязью. На стене в углу паутина, на полу толстый слой пыли и прочий мусор. Даже пахнет так, как пахнет обычно в заброшенных домах: сыростью и ветхостью. От всего этого унылого вида хочется куда-нибудь спрятаться. Не теряя времени, прохожу в соседнюю комнату. Все что мне нужно — коробок спичек. Он лежит как раз на прибитой к стене полке. Я так и знал, что найду его здесь. Хватаю спички и выбегаю наружу. На пороге оборачиваюсь и кидаю последний взгляд на дом бывшего друга. Как-то непривычно думать, что Генка уже никогда сюда не вернется. Несмотря на то, что рыжий при жизни всегда доставлял мне много проблем, теперь, когда он умер, все его подлости уже не кажутся такими уж ужасными. О людях начинаешь думать лучше, только когда они уже умерли. В конце концов, Генка все понял. Только понял он это, когда было уже слишком поздно. Что на него теперь сердиться? Он заплатил за свою ошибку сполна. Прикрываю за собой дверь и сбегаю по ступеням пустого дома. Припускаю со всех ног. Несусь по улице села, не оборачиваясь и не глядя по сторонам. Должно быть, мое поведение — верх неразумности. Но мне в этот момент все равно. Подбегаю к крайнему с другой стороны Листеневки дому. Кажется, именно здесь у немцев был штаб, где они хранили все важное, что у них было. Я полагаю, что именно здесь у них находятся все такие нужные им бумаги и документы. Если это действительно так, тем хуже для них и тем лучше для меня. Да, это та самая изба. Я хорошо запомнил эту стену, пока сидел в ту ночь под окнами, подслушивая разговор Генки с фашистами. Обхожу дом вокруг и нахожу сбоку приличную кучу сена. Ощупываю его пальцами и остаюсь доволен осмотром. Сено сухое. Гореть будет хорошо. Раскладываю его покучнее у самой стены. И без тени колебания чиркаю спичкой. Искры взлетают вверх. А языки пламени уже вовсю облизывают деревянную стену дома. Я стою чуть поодаль, сжимая в ладони маленький спичечный коробок. Мое лицо горит не хуже, чем немецкое пристанище. А по вискам и шее стекает холодный пот. Правду говорят, что на огонь можно смотреть вечно. Особенно если в этом огне сгорает твое прошлое. Мне даже кажется, что в этих беснующихся языках пламени я различаю их лица. Я словно вижу в огне и мать, и отца. Всех, кого я любил и потерял. А потом оцепенение проходит. И среди вялых, полумертвых мыслей проскальзывает одна ясная. Только теперь я осознаю, что вместе с этим домом сгорит и вся Листеневка целиком. Ну и пусть. Все равно сюда уже некому возвращаться. Вспоминаю свой первый разговор с Катей на следующий день после ее появления. Помню, что она тогда рассказывала что-то про будущее и детский лагерь на этом самом месте. Я тогда спросил у нее, куда же делась Листеневка… А потом сам уничтожил ее. Мою голову посещает неожиданная мысль: «А, может, мне тоже просто взять и шагнуть в огонь?» Как зачарованный, гляжу на все, что осталось от дома, уже целиком объятого пламенем. Огонь жадно пожирает все, что попадается ему на пути: покосившийся забор, старый сарай, молодые деревья в заросшем палисаднике. Вот он уже и добрался до крыши.»
