Когда закончится война

      Замираю и прислушиваюсь. Где-то надо мной хрустнула ветка. Наверно, какая-то птица испугалась и улетела. И потом тишина…       Прислушиваюсь, пытаясь различить в этой давящей на уши тишине хоть какие-нибудь звуки. Но до меня доносятся лишь отголоски далекой перестрелки.       Внутри все сворачивается в узел от страха. Лихорадочно пытаюсь угадать, что же случилось. По ощущениям выстрел прогремел всего в нескольких шагах от меня. А вдруг, это убили Тихона?       Поддавшись какому-то необъяснимому порыву, поднимаюсь на ноги и осторожно иду в сторону звука. Страх будто бы парализует меня, и от этого подкашиваются ноги. Я очень боюсь увидеть там Тихона…       Слышу какой-то шорох и замираю на месте. Выглядываю из-за дерева, и мой взгляд тут же натыкается на мужчину в немецкой форме. Со своего места я не могу понять, кто это: фашист или партизан. Ведь форма и у тех, и у других одинаковая. Партизаны хотели смешаться с врагами, и у них это отлично получилось. Только вот они одного не рассчитали. Теперь намного сложнее отличить своих от врагов…       Подхожу ближе. Случайно наступаю на сухую ветку, и она с хрустом ломается под моей ногой. Мужчина поднимает голову, и я вижу то самое, такое знакомое мне лицо. Это тот партизан, что говорил с Тихоном.       Осмелев, подхожу ближе и падаю перед ним на колени.       — Идти сможете?..       Партизан отрицательно качает головой и щурится от боли. Только сейчас замечаю, как по его груди расползается черное пятно.       В испуге замираю и прикладываю ладонь к губам. Что же теперь делать? Как ему помочь?       — Все-таки попробуйте, — настойчиво произношу я, аккуратно придерживая его за руку. Мужчина пытается встать, но тут же снова падает на землю.       — А-а, я узнал тебя, — партизан улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов. — Ты, подруга, не возись со мной, все равно ничего путного не выйдет.       Смотрю на это обмякшее тело, и понимаю, что я действительно ничего не смогу сделать. А где-то совсем рядом пальба, и я легко могу попасть под пулю… Но я все-таки не могу бросить его здесь одного и убежать. Это подло. Тем более, только что я так же бросила Тихона. Убежала без оглядки, и даже не стала дожидаться его…       — Раз вы не можете встать, я вас так дотащу, — уверенно говорю я, убеждая скорее себя, чем его.       Мужчина улыбается, глядя как я стягиваю с себя куртку и расстилаю ее на земле.       — Вот сюда лягте, я вас за рукава по земле дотащу…       — Эх, подруга, да ты боец, — словно даже усмехается мужчина, но не предпринимает никаких действий.       — Ну же, — тороплю я его, оглядываясь назад, туда, откуда доносятся звуки битвы. — Скорее…       — Нет.       В недоумении смотрю на его лицо, которое уже слегка посинело. Или это игра света? Мужчина закрывает глаза и откидывает голову назад. Его дыхание частое и прерывистое, как при лихорадке.       Мне вдруг становится страшно, что он умрет. Умрет на моих глазах…       — Давайте, осторожнее только. Мне главное вас до Листеневки дотащить, а там я найду Лилю… Вы знаете, Лиля такая добрая, она вас обязательно на ноги поставит. Мне бы только вас дотащить…       Имя Лили произвело на партизана непередаваемое впечатление. Он открыл глаза и смотрит теперь на меня жадно, с каким-то странным блеском внутри зрачков.       — Лиля? Лилька моя?..       — Да, да, Лиля… Помогите мне…       Осторожно подталкиваю мужчину, пытаясь уложить его на куртку. Руки дрожат и не слушаются меня, и сердце бьется сильнее обычного.       Кидаю взгляд на раненого и понимаю, что все совсем плохо. Его лицо приняло какой-то синюшный оттенок, но лоб такой горячий, что хоть яичницу жарь.       Наверно, рану надо чем-то перевязать. Оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь подходящего, но не нахожу ничего. Тогда я меняю решение и подбираю с земли куртку, на которую мне так и не удалось уложить партизана. Сворачиваю ее вдвое и наклоняюсь к мужчине.       Перевязать рану оказалось сложнее, чем я предполагала. Куртка постоянно развязывалась, а кровь никак не хотела останавливаться. Гимнастерка мужчины все сильнее пропитывалась этой густой темной жидкостью. И на языке от этого запаха чувствовался вкус ржавчины.       С горем пополам я все-таки справилась с этой задачей. Легонько хлопаю мужчину по щеке, пытаясь привести в чувство.       — Ну пожалуйста… Пожалуйста, помогите мне. Я же одна не справлюсь!       В отчаянии прикусываю нижнюю губу. В глазах щиплет, и я изо всех сил сдерживаю слезы.       Словно утопающий, хватаюсь за плечи его гимнастерки и тяну на себя. Каждый сантиметр продвижения дается мне с трудом. А до Листеневки еще так далеко…       Сжимаю зубы и напрягаю мышцы. Руки болят, и спина уже затекает. Но от этого я лишь стараюсь еще сильнее. Собираю все оставшиеся силы и тащу его дальше.       — Вы слышите меня, мы совсем недалеко, — утешаю я партизана и оглядываюсь назад. Нет, мы еще очень далеко от села…       Выстрелы гремят все ближе, а тянуть партизана становится все труднее.       Всхлипываю и тут же чувствую, как по щекам стекают дорожки слез. Что я могу сделать? Как ему помочь?!       И вот я уже рыдаю в голос. Вытирая слезы плечом, не останавливаюсь ни на секунду. Мне кажется, что, стоит мне остановиться, как тут же прервется его еле тлеющая жизнь.       — Ты Лильке моей передай… что я никогда не бросил бы их… я бы вернулся.       Внезапно я понимаю, откуда мне знакомы эти глаза. Передо мной же ни кто иной, как Павел. А видела я его раньше на том снимке, что взяла из сундука у баба Нюты.       — Хватит, — всхлипываю я и с остервенением продвигаю его еще на несколько сантиметров, — Вы сами ей все скажете, видите, я вас возвращаю…       Краешек губ партизана едва заметно дергается, словно он хочет улыбнуться.       — Отпусти воротник, все равно ты меня не дотащишь… — мужчина закрывает глаза. — Лучше стихи мне почитай…       Удивляюсь его странной просьбе. Как же можно думать о стихах в такую минуту? Может быть, он всего лишь бредит? Но я не могу отказать его просьбе. Однако и гимнастерку я не выпускаю из побелевших от напряжения рук. Я протаскиваю его еще на несколько сантиметров и вбираю в легкие прохладный свежий воздух.

Уж миновало много лет, Но помнят люди эту дату, Что выжгли кровью на войне Простые русские солдаты. И каждый год бессмертный полк Несет Победы Знамя. И на минуту шепот смолк. Горит Святое пламя. Чтоб Человеком человек Назваться мог по праву, Пусть пламя Памяти навек На камне выжжет славу! Потомки бережно хранят Великий подвиг дедов. Ценою боли и утрат — Величие Победы!

      Строки ложатся одна на другую легко и свободно. Словно это стихотворение уже существовало до меня. Но сейчас я ощущаю остро, как никогда, что я и мир — одно целое. Будто бы все, что существовало раньше, есть сейчас и будет потом — для меня… И все чувствуется и ощущается во сто крат сильнее, чем раньше.       Отпускаю его гимнастерку и падаю рядом с партизаном на колени. Всматриваюсь в его светлые глаза, которые неотрывно глядят на небо. Невольно я тоже поднимаю взгляд на небо и вижу лишь бесконечную серость…       — Не надо, слышите, не надо так со мной шутить…       Лихорадочно цепляюсь пальцами за свои волосы и пытаюсь различить в его остекленевших глазах хоть какой-нибудь отблеск жизни. Но глаза остаются такими же неживыми. Подернутые мутной дымкой, они кажутся мне сделанными из мрамора.       Прислоняю пальцы к его шее. Пытаюсь уловить хотя бы едва заметный пульс. Сигнал к тому, что надо действовать. Но ничего не происходит. Я сижу перед ним на коленях долгое время, но так и не улавливаю биение сердца.       Тогда я вскакиваю на ноги и кидаюсь прочь. Бегу, продираясь сквозь деревья. И длинные ветки больно бьют меня по лицу.       Ненависть и боль, которые слились внутри меня в один большой ком, ставший у меня посреди горла, сделали свое дело. Я несусь, словно пытаюсь убежать от смерти. Налетаю на деревья, отскакиваю от них и бегу дальше. Боюсь даже моргать, потому что знаю: стоит только хоть на секундочку закрыть глаза, как я увижу его. Мертвого. Павел даже сейчас будто бы лежит передо мной с остекленевшими мутными глазами. И его холодные губы почти беззвучно шепчут: «Эх, война… Что же ты наделала? Я же обещал ей, что вернусь…»       Я до сих пор будто бы слышу эти придуманные мною слова. Меня по-прежнему пробирает дрожь от этой несуществующей фразы…

***

      А вдруг, Тихон тоже сейчас где-нибудь умирает? Я же убежала тогда, и даже ни разу не оглянулась…       Мысль о том, что Тихон сейчас в опасности, подстегивает меня бежать дальше. Если я опоздаю, и по моей вине умрет еще и Тихон, то я точно сойду с ума…       Я бегу не чувствуя под собой ног. Слева и справа от меня мелькают деревья, в ушах свистит ветер. А в голове все еще звучит тот выстрел. Вспоминая о том, что произошло всего лишь несколько часов назад, холодею от ужаса. По спине бегут мурашки, и волосы на голове, кажется, встают дыбом.       За то время, что я потратила зря, могло произойти все, что угодно. Моя фантазия рисует мне самые мрачные перспективы развития событий. Пытаюсь отогнать от себя тяжелые мысли. Кажется, так легче бежать.       Сердце бешено колотится в грудной клетке, и ужасно колет в правом боку от быстрого бега. Я начинаю задыхаться, но мысль о том, что я могу не успеть, подстегивает меня бежать дальше.       Главное не останавливаться. Бежать, только бежать. Еще быстрее. Главное не споткнуться. Понимаю, что, если упаду, то уже не встану.       Мысль о том, что скоро деревья начнут редеть, и я достигну окраины леса, придает мне сил. В конце концов, должен же лес кончиться когда-нибудь?! Во мне словно просыпается второе дыхание и я уже почти лечу над землей, рискуя врезаться в дерево. Кажется, ему все-таки нет конца.       В голове снова, словно бешеные бабочки, роются непрошенные мысли. Пытаюсь разобраться в них, но тщетно. Мозг уже кипит. Еще немного, и я перегорю. Больше всего на свете мне хочется сейчас лечь и больше не вставать.       Спотыкаюсь и лечу носом вперед. Неосознанно протягиваю перед собой ладони и падаю на них, сдирая кожу о сухие ветки. Тут же вскакиваю и снова бегу вперед.       Единственное, что меня побуждает бежать — страх. Дикий, необузданный страх, от которого начинает тошнить. Я боюсь не за себя. Я боюсь за него.       Ну зачем я только послушалась его и убежала? Как я могла бросить его одного в лесу? К страху еще примешивается злость к самой себе. И что мне теперь делать? От осознания своей беспомощности хочется залезть на дерево и спрыгнуть вниз. Внести хоть какое-то разнообразие в этот безумный марафон.       Но я лишь крепче сжимаю зубы и бегу еще быстрее.       Вглядываюсь вперед. Деревья редеют, и я замечаю какое-то зарево вдали. Возможно, моя фантазия просто разыгралась, и это всего лишь закат. Выбегаю из леса. По дороге чуть было не врезаюсь в колодец. Бегу по тропинке к главной улице. Оказываясь в относительной безопасности, прислоняюсь к стене ближайшего дома, чтобы отдышаться, и упираюсь руками в колени.       Пытаюсь выровнять дыхание. В боку колет от быстрого бега. Откидываю со лба челку и вытираю рукавом кофточки пот.       Неожиданно где-то вдали раздается крик. Резко поднимаю голову и смотрю вдаль. С моих губ слетает короткий вздох, когда я с ужасом замечаю в самом конце села поднимающийся в небо густой темно-сизый дым.       Вне себя от ужаса несусь к дому Лили. Подбегаю к двери и изо всех сил барабаню в нее кулаками. Но мне никто не открывает.       — Тихон! — кричу я. — Лиля! Да кто-нибудь, откройте же!       Пинаю дверь ногой, и она внезапно открывается сама. Холодея от страшной догадки, переступаю через порог и захожу в сени.       — Катя! — раздается совсем близко. Оборачиваюсь и вижу перед собой Тихона.       Мое сердце подпрыгивает куда-то к горлу. Я издаю какой-то странный хлюпающий звук и кидаюсь ему на шею, чуть не сбивая мальчишку с ног.       — Где ты была? — почему-то кричит на меня Тихон, крепко прижимая к себе.       — Я за тобой решила вернуться, в лес, — сбивчиво начинаю объяснять я. — А наткнулась на Павла. Он умер, Тихон, ты понимаешь — у-мер! Насовсем!       Поднимаю голову и смотрю в лицо мальчишке. По моим щекам катятся слезы. Он смотрит прямо мне в глаза и молчит.       — А где же все? Где Вера? Где Лиля с Любой?       — Они ушли, — глухо отвечает Тихон. — Вообще ушли из Листеневки.       — А ты?       — А я не мог уйти.       — Почему?       — Я знал, что ты придешь.       Вздрагиваю, услышав какие-то звуки, доносящиеся с улицы. Кажется, это топот сапог. Неосознанно кидаюсь куда-то вбок, но Тихон по-прежнему не выпускает меня. И я остаюсь на месте. А звуки шагов все ближе…       Не успеваю понять, что происходит, как Тихон уже тащит меня куда-то в сторону.       Передо мной открывается дверь, и я влетаю в нее носом вперед. От падения меня удерживает рука мальчишки, которая крепко держит меня за плечо.       Быстро оглядываюсь вокруг и понимаю, что мы находимся в чулане.       Тихон закрывает за собой дверь и прислушивается. Я тоже пытаюсь понять, что делается за дверью. Похоже, что кто-то вошел в дом.       Снаружи раздаются какие-то шаркающие звуки и громкий топот. Затем чей-то противный голос дает команду на немецком, и я холодею от ужаса. Топот и голоса приближаются к двери, за которой мы спрятались.       — Быстрей, — шепотом говорит мне Тихон. — Прячься!       С этими словами он хватает меня за руку и тащит к кладовке.       — Нет! — пытаюсь вырваться я. — Я с тобой!       — Прячься! — уже настойчивее требует мальчишка. Открывает дверь и толкает меня внутрь.       От толчка отлетаю к стенке кладовки и ударяюсь об нее плечом. Тут же кидаюсь обратно, но лишь натыкаюсь на дверь, которую Тихон успел запереть. Ударяю об нее кулаком, пытаясь выбраться на свободу. Но ничего не выходит. Скорее всего, мальчишка подпер ее чем-то снаружи.       Внезапно я слышу грохот и зловещее восклицание. Вне себя от ужаса пытаюсь понять, что же сейчас там происходит. В следующую секунду раздается топот сапог, чей-то голос произносит что-то непонятное, и вдруг тишину разрезает выстрел.       Мое сердце падает куда-то вниз. Онемев от страха, не могу пошевелить и пальцем. Через несколько секунд приходит осознание произошедшего. Со всей силы ударяю ладонью по двери. Потом еще раз и еще. Слышу за дверью удаляющиеся шаги. Все звуки стихают, и наступает тишина. Кричу от осознания собственного бессилия и всей тяжестью своего тела наваливаюсь на дверь.       Она распахивается, со стуком ударяясь о стену, а я падаю на пол, не сумев удержать равновесие.