Под тяжестью касаний

      Голая пятка проскользнула по скользким плиткам душевой. Гарри, неуклюже размахивая руками в попытках не упасть, всё-таки не удержался и тяжело, с негромким плеском и множеством мелких брызг, полетевших во все стороны, завалился на мокрый пол. – Хей, Поттер, ты там жив? – Заливистый голос Драко гулко донесся из-за закрытой двери, ведущей в спальню. – Да что со мной сделается, – прокряхтел мальчик, поднимаясь.       Опираясь рукой на холодную стену душевой, он наконец встал на ноги и потянулся за полотенцем, рассеянно потирая ушибленное при падении бедро. Усталость последних дней, буквально пригибающая к земле, заставляющая острые плечи клонится к полу, была вызвана чередой экзаменов, завершающих первый учебный год в Хогвартсе. Веки, налитые свинцовой тяжестью, против воли пытались сомкнуться, но Гарри все ещё пытался сопротивляться сонливости. Получалось откровенно плохо.       Непрерывно зевая, мальчик с нескрываемой ленцой поплелся в комнату и едва не упал снова, споткнувшись о крошечный порожек в дверном проёме. Поэтому в спальню Гарри буквально влетел, поймав на себе обеспокоенный взгляд друга. Лицо последнего вдруг приобрело удивленное выражение, а уши заалели. Пораженный столь быстрой сменой эмоций, Поттер замер. – Что такое? – Поинтересовался он, сцеживая зевок в кулак. – Малфой, да не молчи же ты. – Я? А-а-а... Просто, – Драко в смущении отвел взгляд. – я первый раз вижу что-то еще кроме твоих ладоней и лица. Незакрытое одеждой...       Гарри, резко дернувшись, изумлённо посмотрел на себя. Действительно, покидая ванную комнату он по рассеянности забыл надеть пижаму целиком и теперь щеголял в одних штанах, а рубашка, скомканная, была зажата подмышкой. Мальчик резко и шумно вдохнул воздух, показавшийся сейчас невероятно густым и тяжёлым. Ломаными неуверенными движениями он натянул на себя недостающих предмет одежды, скрывая испещренный шрамами торс за плотной тканью.       Малфой изумлённо замер на месте, пытаясь осознать то, что успел рассмотреть на теле друга. Множество белесых линий – толстых и тонких, длинных и коротких – на смуглой коже Гарри. Грудь, живот и плечи были усеяны шрамами. Конечно, юный аристократ знал (в очень и очень общих чертах, но все же), что довелось испытать его соседу по комнате во время пребывания на попечение своих маггловских родственников. Кое о чем Драко знал наверняка, об остальном лишь догадывался, но видеть столь явные и материальные подтверждения перенесенных трудностей было... Неожиданно и мучительно...       Уже одевшись и оправив перекосившийся ворот, Гарри вновь взглянул на друга. Тот старательно делал вид, что ничего особенного не произошло, но это ему совершенно не удавалось – взгляд, с преувеличенным усердием скользил по окружающей обстановке, знакомой вплоть до глубоких царапин неизвестного происхождения на гладкой полированной поверхности массивной ножки стола; а тонкие бледные пальцы нервно теребили рукав. Поняв, что увиденное другом все-таки нуждается хоть в каком-нибудь объяснении, Гарри, тяжело вздохнув, поправил очки и, как бы между прочим, бросил: – В горах были три года назад. Дадли с насыпи столкнул, – он махнул рукой и неловко пошутил, пытаясь снять повисшее в комнате напряжение, – до самого низа на пузе съехал... – Гарри, – спокойно произнес Драко, справившись наконец с обуявшими его противоречивыми эмоциями. – Ты же не думаешь, что просто посверкав передо мною своими телесами, сможешь изменить мое мнение о тебе? – Нет, но... – Какие тут могут быть но? Мы же друзья. А то, что ты полосатый, как Макгонагалл в анимагической форме... Ну, думаю, я в силах простить тебе такое поразительное сходство с Маккошкой, – закончил Малфой задорно, ввернув забавное прозвище, которым преподавателя трансфигурации величали за глаза ученики. – Спасибо, – тихо произнес мальчик, тень улыбки скользнула по его изможденному лицу.       Наряду с экзаменами жилы из мальчика тянули разбирательства, связанные с назначением нового опекуна. Слава Мерлину, рыжеволосое семейство было почти сразу отсеяно (еще бы, и без Поттера там ртов хватало), однако и Малфоям опекунство передавать никто не спешил. Гарри разумеется понимал, насколько маловероятно, что он, так или иначе, войдет в семью Драко, и уже давно смирился с мыслью, что этого не произойдет. К сожалению и большому огорчению. А мечтать он боялся. Больно все-таки, когда желаемое недостижимо.       Тяжело опустившись на кровать, Гарри лениво заворочался, поглубже закутываясь в теплое одеяло, мягкой тяжестью укрывшее его уставшее тело. Последний экзамен – астрономия – позади. И теперь можно наконец-то хорошенько выспаться. Мысли ленивыми мухами блуждали в сознании, постепенно проваливающимся в долгожданный сон. Неясные обрывки кем-то брошенных фраз, размытые лица, с невероятной скоростью сменяющие друг друга...       Довольство и щемящее чувство счастья овладели мальчиком. Тепло и уют так полюбившейся ему комнаты в подземельях Хогвартса, радость и трепет от окончания первого учебного года в магической школе... Гарри не знал, да и не желал знать, впрочем, что будет дальше. Ему ведь и без этого было хорошо и спокойно. По крайней мере сейчас.

***

– Нет, нет, – надрывно и хрипло, – не надо, дядя. Прошу, прекратите...       Тонкая мальчишеская фигура, распростертая на полу, вяло двигалась, пытаясь встать. Слова, со всхлипами вылетавшие из горла, лились бессознательным потоком увещеваний и упрашиваний, таяли в воздухе, услышанные, но проигнорированные. – Тише, мальчишка, – перекошенное одутловатое лицо со сверкающими от избытка эмоций глазами нависло над ребенком, заслоняя белеющий позади потолок.       Тяжёлая, влажная от пота ладонь легла на горло, где под тонкой кожей неистово билась жилка, все быстрее и быстрее, под стать судорожно колотящемуся в груди сердцу. Давление усилилось. Разевая рот в немом крике, ребенок судорожно пытался вдохнуть воздух, приводя мучителя в ещё большее неистовство, вызывая у него хриплые, скрипучие смешки.       Легкие горели огнем. Тонкие детские пальцы вцепились в душащую руку, бессильно пытаясь отвести ее от тонкой шеи. Мужчина лишь досадливо тряхнул рукой, не ослабляя хватки на горле мальчика, голова которого от резкого движения подалась назад. С гулким стуком затылок ребенка впечатался в пол. – Не рыпайся, щенок, – в раздражении прорычал Дурсль, повторяя движение снова, и, удовлетворенный отсутствием всяческого сопротивления, наконец перестал душить племянника.       Гарри дышал тяжело, с присвистом, и все никак не мог отдышаться. Откинутая в облегчении голова неподвижно замерла. Ни малейшего движения. Копна темных волос, кругом раскинувшаяся на светлом дереве паркетного пола чем-то напоминала нимб, придавая мальчику самое отдаленное, но все же сходство с ангелом. Остекленевшие, застывшие глаза невидяще смотрели сквозь низкий потолок комнаты. Раскинутые по сторонам от тела руки, словно у сломанной и брошенной игрушки, были напряжены и неподвижны. Растопыренные пальцы замерли над полом в царапающем движении, судорожно пытаясь уцепиться, найти опору.       Пребывая в беспомощной отрешенности, будто огражденный от реального мира и пугающей действительности за толстой стеклянной стеной, спрятанный на периферии сознания, мальчик не беспокоился. То, что сейчас происходило с ним, с его телом было, хоть и омерзительно и больно, но, при этом, обыденно и привычно. Повторяемые с регулярностью раз в пару-тройку недель действия дяди уже не вызывали удивления. Лишь отвращение, непонимание, страх и еще целый ворох других малоприятных чувств, венчала который ненависть.       Гарри ненавидел Дурсля за то, что тот вытворял с ним. За все побои и издевательства. За долгие вечера без еды, когда лишенный ужина за какую-либо провинность мальчик, запертый в темном пыльном чулане под лестницей, был вынужден бессонно коротать время под аккомпанемент душераздирающего ворчания собственного желудка.       Но еще больше Гарри ненавидел себя. Ненавидел яростно и безгранично. В первую очередь, за то, что все эти горести происходили именно с ним, обрушивались именно на его лохматую голову. Вина за это – за гнев, который он постоянно вызывал в окружающих по отношению к себе – мучила мальчика, сколько он себя помнил.       Причиной столь жгучей ненависти к самому себе, служило и то, что ребенок все еще продолжал сопротивляться. Гарри был слишком слаб, чтобы себя защитить. Но любые предпринимаемые попытки лишь делали ситуацию еще хуже, раздражая и раззадоривая и без того жестоких мучителей. Каждый раз, когда это происходило, мальчик обещал, клялся и божился себе, что в следующий раз он будет совершенно покорным и не станет навлекать на себя еще большие беды. Но он не мог просто терпеть... Снова и снова изводил свой разум и тело безуспешными попытками.       Вернон Дурсль, сидевший на полу подле мальчика, неторопливо расстегивал пуговицы на поношенной рубашке племянника – одну за одной, пока наконец полы серой застиранной ткани не распахнулись, обнажая худое тело ребенка – обтянутые кожей грудину и ребра, тонкие ключицы, резко выделяющиеся на торсе. Мужчина с довольным выражением лица пробежался по ним руками, со все большим давлением обводя мясистыми пальцами выступающие косточки.       Прикосновения становились все более сильными и грубыми. Когда и этого мужчине показалось мало, он с кривой ухмылкой на лице принялся одаривать мальчика щипками, бесцеремонными и болезненными. Гарри все сложнее было удерживать себя за границами реальности, откуда его столь резким и отвратительным образом возвращали в настоящее.       Тело ребенка резко взвилось, замерев в странной позе, спина выгнулась, когда острая боль разбила вдребезги ту воображаемую стену, что оберегала сознание Гарри. Мальчик рассеянно моргал, словно очнувшись от глубокого сна. Боль не прекращалась. Дурсль с садистским удовольствием вцепился в кожу мальчика, крепко зажимая ее, натягивая и выкручивая соски.       Гарри слабо застонал, удерживая себя от попытки высвободиться из дядиных рук. Он лишь позволил себе приподнять немного голову, будто весившую целую тонну, и заглянуть в лицо своему мучителю. Крепко сжав губы, мальчик внимательно следил за дядиным лицом, пытаясь понять, что же еще сегодня можно ожидать от этого отвратительного человека. Наконец тот разжал пальцы и ребенок вновь осел на пол, тут же пытаясь отползти в сторону.       Тяжелый удар обрушившегося на живот кулака прервал неуклюжую попытку побега и заставил Гарри подскочить и согнуться пополам. Крепко зажмурив глаза и обхватив себя руками, мальчик глубоко и шумно дышал, пытаясь справиться с нахлынувшей болью, будто скрутившей внутренности в тугой узел. – Почему ты не выполнил просьбы Петуньи, паршивец? А? Отвечай же! – Дядя, я... – Гарри все никак не мог восстановить дыхание, сбившееся от удара тяжелой руки. – Что-о-о? – Гневно протянул Дурсль, смеряя племянника испытующим взглядом. – Я не успел, простите, – затараторил мальчик, мелко дрожа. – Тетя дала слишком много заданий. – Ты еще смеешь оправдываться?       Взревел мужчина, отвешивая сидящему напротив ребенку оплеуху, от которого голова последнего резко, до боли в затекшей шее, откинулась в сторону. – Мы кормим тебя, выродка, одеваем, оплачиваем учебу в школе, а ты, – шипел Дурсль. – Смеешь уклоняться от работы по дому? Так ты благодаришь нас за заботу, да?       Еще более разгорячившись после своих слов, Вернон схватил племянника за лохмато торчащие вихры и с силой впечатал в пол затылком, срывая таким образом свою злость. Довольно посмотрев на раскинувшегося перед ним ребенка, Вернон загоготал. – А ты знаешь, мальчишка, что будет дальше? – Последовала длинная пауза. – Ты провинился, очень провинился, и будешь за это наказан. На неделю можешь забыть об ужине, понял?! – Да, дядя, – просипел Гарри обреченно. – Сидеть ты, поганец, тоже не сможешь спокойно целую неделю. И не только из-за трепки, что я тебе сейчас задам, – многозначительно проговорил он, масляным взглядом скользя по телу ребенка. – Уж это я тебе обещаю... – Угрожающе закончил он, вытаскивая из петель своих брюк толстый ремень с тяжелой металлической пряжкой       Внезапно в голове Гарри пронесся целый ворох воспоминаний. Хогвартс! Драко!Набатом бились в сознании слова единственного друга «Никогда. К ним ты не вернешься, Гарри...» Но как же так? Почему он здесь? Снова! Что происходит?..       Мысли испуганными пичужками летали в сознании.       Никогда. К ним ты не вернешься, Гарри...       К ним ты не вернешься, Гарри...       Не вернешься, Гарри...       Никогда...       Дурсль, резким движением перевернув мальчика на живот, начал с широким замахом наносить первые удары. Гарри, от страха и боли, от ужаса и непонимания, как он здесь оказался снова, истошно закричал. Почти животный вопль, вылетевший из разверстого в крике рта, заполнил комнату, гремя и отражаясь от всех поверхностей, болезненно ввинчиваясь в уши самого мальчика и его мучителя. Ребенок все продолжал кричать, насколько хватало сил и дыхания в легких. Этот страшный вечер обещал быть очень долгим.