Под тяжестью касаний

      После нескольких недель, проведенных с юным слизеринцем, Северус все-таки признался себе, что получает немало удовольствия от общения с этим маленьким чудовищем. На удивление, тот уже не вызывал мучительных ассоциаций с засранцем Джеймсом, попортившим в свое время много крови незадачливому отпрыску Принцев.       Мальчик, к удивлению опекуна оказался слишком жадным до знаний, такое стремление к любой новой информации Снегг ожидал бы, скорее, от гриффиндорки Грейнджер, но как же он ошибался.       Музей магии в Кардиффе, который они посетили в первую неделю своего совместного времяпрепровождения (так зельевар называл досуг вместе с навязанным ему ребенком), настолько выбил Поттера из колеи, что они провели там больше четырех часов.       Неугомонный ребенок, пытаясь держаться солидно и воспитанно, тем не менее, протащил своего опекуна по всем выставкам и экспозициям. Если поначалу он и боялся что-то спрашивать, то очень быстро переборол смущение и вопросы на Снегга посыпались как из рога изобилия.       Режим «почемучки» у Поттера, как ни странно, Снеггу не надоедал. Возможно, оттого, что вопросы были толковыми, а может быть причиной послужил искренний интерес ребенка, горящий в радостно распахнутых глазах.       В очередной раз после ужина выдавая Гарри необходимые порции зелий, прописанных колдомедиками, зельевар вдруг осознал, насколько изменился ребенок. Дело здесь было не столько в не нужных более очках, сколько в изменившихся движениях, манере держаться. Северус на самом деле крайне опасался, что пребывание в Мунго в окружении толпы врачей и пациентов, многочисленные прикосновения, столь необходимые для лечения и осмотров, доведут юного гаптофоба если не до ручки, то до невроза как минимум (маггловская психологическая литература показалась Снеггу крайне интересной и он продолжил на досуге ее изучать). Но нет. Гарри по-прежнему боялся даже подходить хоть сколько-нибудь близко к людям, но все же начал реагировать на неизбежные скопления народа более спокойно, пускай и с некоторой усталой обречённостью. Это не могло не радовать профессора, все-таки он, пусть и не по собственной воле, являлся опекуном (хоть и временным, но все же) юного Поттера. Вспоминая свое отнюдь не радостное детство, Северус пытался сделать это лето для ребенка волшебным и запоминающимся.       «Особенно Гарри запомнится лечебница», – думал Снегг с немалой долей сарказма.

***

      Гарри буквально готов был прыгать от счастья и радости. Он никак не ожидал, что профессор Снегг, которому он и так был безмерно благодарен за внимание, заботу и лечение в Мунго, возьмет его с собой в путешествие по магической Европе. Поттер морально был готов, что остаток лета он проведет, подготавливая различные малоприятные ингредиенты для опекуна, но реальность превзошла все, даже самые смелые мечты.       Магические районы разных стран, музеи, памятники архитектуры, публичные библиотеки, даже маггловские кинотеатры – Гарри с профессором посетили десятки мест. Поначалу мальчик очень стеснялся и боялся задавать вопросы, но, когда любопытство и интерес все-таки перевесили всяческие опасения, эти самые вопросы посыпались на зельевара в огромном количестве. К удивлению ребенка Снегг отвечал спокойно, разъяснял детали и вообще поразил его глубиной знаний из различных областей.       За проведенное вместе время у них появились даже маленькие совместные традиции вроде утреннего чаепития и короткой, но содержательной беседы перед сном. В один из вечеров Снегг сумел разговорить его до такой степени, что Гарри поделился одной из самых сокровенных для него вещей – чувствами от рождественских каникул, проведенных с семейством Малфоев.       – Я не мог никогда даже представить такого великолепия, понимаете? Стены менора будто живые, я буквально чувствовал, как они дышат. И несмотря на все это великолепие, я про убранство и роскошь, профессор, там невероятно уютно и спокойно. Мне наверное никогда так хорошо не было, как там. И у Малфоев огромнейшая библиотека! Естественно у меня был доступ только к крошечной части томов, но и этого было более чем достаточно. Серьезно, сэр, это было просто восхитительное время.       – Поттер, – добродушно посмеиваясь, произнес зельевар. – На вас сейчас невероятно интересно смотреть, и я рад, что вы смогли столь хорошо провести время на прошлых каникулах.       – Сэр, – последовала непродолжительная, но крайне неловкая пауза. Голова мальчика бессильно свесилась, как у сломанной куклы. – Я очень хочу сказать вам спасибо. За все... За то, что вы так заботитесь обо мне, хотя совершенно не обязаны что-то делать. За то, что разрешаете задавать вопросы. И за Мунго особенно. Спасибо вам.       – Я принимаю вашу благодарность, Поттер, – серьезно произнес профессор. – Но все ж таки мне кажется странным столь горячая благодарность от того, что я на месяц запер вас в лечебнице.       – Профессор, я, хоть и ребенок еще, но понимаю, что если бы не вы, я бы так и остался близоруким недорослем на ближайшие годы, а то и всю жизнь. И я очень благодарен за это, Дурсли, – Гарри сдержал тяжелый вздох, так и рвущийся из него. – Никогда не позволяли мне остаться в больнице для лечения, да и дома ничего не делали особо. Я, когда болел, лекарств в глаза не видел.       Снегг запрокинул голову, призывая себя к спокойствию. Вот так вот мельком проскальзывавшие детали жизни у Дурслей, выдаваемые периодически ребенком, вводили профессора почти что в ступор (хотя, признаться, это было гораздо лучше, нежели ярость). Он не понимал, как Поттер может настолько спокойно относиться к тому, что проделывали с ним родственники. Да и вообще, за исключением панической боязни людских прикосновений Гарри был на редкость спокойным и даже скорее флегматичным ребенком, что в сложившихся обстоятельствах не могло не радовать.       В общем и целом, все было хорошо. Жизнь продолжалась. А Северус Снегг с трудом мог вспомнить время, когда он в последний раз чувствовал себя настолько безмятежно и покойно.

***

      Громкий визг перечеркнул сонную тишину вечернего пригорода. Не поморщившись даже, Том сделал быстрый пасс палочкой, отрезая все звуки, раздающиеся на территории дома, от всех тех (простецов и случайных волшебников), кто мог бы их услышать.       На старом, потертом и поцарапанном жизнью, временем и ножками тяжелой мебели пыльном полу сидела, сгорбившись, взлохмаченная темноволосая волшебница. Подвывая на одной и той же высокой ноте, она едва заметно раскачивалась, вцепившись пальцами в запутанную гриву черных кудрей.       Том сидел перед ней на корточках, внимательно разглядывая, но ни на секунду не теряя бдительности. Он, держа палочку в руках, готовый при необходимости обездвижить женщину, жадно смотрел в лицо кричащей, рассматривая каждую черточку и морщинку и понимая, что годы в Азкабане не дались просто так. Беллатриса, и до заключения в магической тюрьме отнюдь не славившаяся ангельским характером, устойчивой психикой или адекватностью, была совершенно определенно не в себе.       «Сумасшедшая, – подумал волшебник отрешенно. – Самое страшное, что здесь есть и моя вина. Все это и есть моя вина...»       Конечно, состояние его дорогой Беллы, хоть и было удручающим, но ничего непоправимого в нем не было. В отличие от колдомедиков Мунго, ничего не смысливших ни в человеческом разуме и сознании, ни тем более в его расстройствах (пример четы Лонгботтомов это доказывает), Лорд был легилементом и считался одним из сильнейших магов-менталистов волшебной Британии.       Подвывания и стоны Лестрейндж перешли тем временем в тихий и несколько робкий плач. Том подсел немного ближе и, не теряя настороженности, взял Беллатрису за судорожно сжатую ладонь. Аккуратно разжав серые от пыли пальцы, он осторожно выпутал их из колтунов запутанных волос.       – Тише, девочка, ну-ка глянь на меня...       Впереди была долгая, кропотливая и трудная работа. Предстояло свести на нет воздействие дементоров, столько лет изнурявших сознание Беллы. Для этого необходимо было упорядочить ее воспоминания, а часть из них вовсе заблокировать, чтобы получить на выходе не психопатку Лестрейндж, которую заточили в Азкабан за страшные преступления, а ясноглазую шебутную Беллатрису, какой она была, только примкнув к Пожирателям. А лучше и вовсе до того. Если затем воспоминания не возвращать, а показывать ей их в том же Омуте памяти, то к прежнему состоянию она не вернется никогда. Трудно, но выполнимо.       Оставалась другая проблема: Квиррелл все еще числился преподавателем ЗОТИ, и покидать этот пост Том не собирался, желая иметь влияние на молодых волшебников Великобритании (да и от старинной мечты о преподавании, воскресшей вместе с вновь соединенной душой Реддл отказываться не собирался). Значит Беллу нужно привести в нормальное состояние и, в мало достижимом идеале, как-то легализовать. Причем проделать все это предстояло в течение двух месяцев. Слабая улыбка заиграла на лице профессора Квиррелла – у него был план.

***

      – Нет, Альбус! Это просто невозможно, ты же обещал, – с укором смотря на Дамблдора, вещала миссис Уизли.       – Я повторю, Молли, – добродушно улыбаясь и сверкая ледяным взглядом сказал директор. – Опеку над Гарри вы не получите при любом раскладе. У вас и без того много детей, а финансовое положение оставляет желать лучшего, ты и сама это знаешь.       – Но мы же... От всего сердца хотим помочь мальчику!       – Молли, дорогая моя, – мягко пожурил длиннобородый старец, качая головой. – Если ты продолжишь настаивать, я могу подумать, что семья Уизли хочет – о ужас! – поправить за счет наследства Гарри свое материальное положение. А это же аморально и незаконно.       Голос старого мага буквально источал елей, но это не могло обмануть никого из присутствующих – Дамблдор прекрасно знал честолюбивые мотивы семейства Уизли и, несмотря на то, что изначально это казалось ему довольно неплохой идеей, получение ими опекунства над Поттером он все-таки не допустит. С пробивным стремлением Молли к семейному благополучию, она без зазрения совести сделает все, чтобы после совершеннолетия Гарри породнился с ними. А младшая дочь и Амортенция делали ее планы вполне осуществимыми. Такой судьбы для ребенка Дамблдор не желал, поэтому сейчас и был вынужден вести этот бессмысленный и беспощадно долгий разговор.       Миссис Уизли не собиралась, по-видимому, успокаиваться, и разговор принимал тот самый оборот, когда все грозит обернуться скандалом. А впрочем, ничего нового. Директор подавил в себе порыв просто и незамысловато выгнать Молли, разругавшись с многочисленными Уизли, и продолжил, скрывая всяческие эмоции, увещевать       – Но, милая моя, – развел руками директор. – Я ничего не могу поделать. Мое мнение уже не играет никакой роли. Вам официально отказала комиссия, решение заверило Министерство. Я здесь бессилен.       – Но вы же директор, – с нажимом сказала миссис Уизли, агрессивно подаваясь вперед.       – Да, ты абсолютно права, девочка моя, – старец натянул на лицо самую добродушную улыбку из тех, что он мог выдавить.       – А половина комиссии – вообще бывшие Пожиратели, – продолжала давить мать семейства, не понимая еще бессмысленность таких действий и откровенную опасность даже, а Дамблдор после столь экспрессивно и недальновидно устроенного представления (а иначе выходку Молли и не назовешь) мог затаить нешуточную обиду и, пожелай он, испортить жизнь не только семейству Уизли, но и всем огненноволосым магам Британии.       – Не Пожиратели, Молли, а добропорядочные волшебники и члены попечительского совета школы, пострадавшие в свое время от Непростительного заклятья, – пожурил Альбус, мягко щуря глаза за неизменными очками-половинками.       Влетевший в комнату сияющий патронус прервал наконец затянувшуюся беседу. Выслушав что-то пробормотавшего серебристого горностая, рассыпавшегося потом мягкими на вид облачками, миссис Уизли спешно попрощалась, избавив Дамблдора от неосмотрительного желания жёстко выговорить несносной дамочке все, что он думает об ее семье в целом и о ней самой в частности. Хрупкий мир в их отношениях сохранился, что не могло не радовать дальновидного директора.