FtM

      Всю мою жизнь в груди, рядом с сердцем, я чувствовал льдину. С годами она обрастала коркой все больше, притесняя сердце и замораживая его. Мне не было дела до других людей — точно так же, как и им было глубоко плевать на меня. Я не стремился сближаться с кем-то настолько, чтобы раскрывать перед этим человеком душу. Я любил свою льдинку и позволял ей расти. Сердечный холод защищал меня. Он не давал мне разбиться…       Но все рано или поздно кончается. Зайдя в мою аудиторию через пять лет после первой встречи, Крис ворвался и в мою жизнь. Я предпринял попытку отдалиться, но невозможно выбежать из своей же собственной жизни… Проводя время за бесконечными мыслями о нем, за нашими разговорами, прогулками и посиделками, я совершенно упустил из вида воду, покидающую мою грудную клетку вместе с воздухом. Лед таял… И вот теперь… Криса нет… Льдина растаяла, но ничто не способно заполнить освободившееся пространство. В зияющий вакуум вечно сдвигается слабое, нетренированное сердце, и эта боль простреливает всю мою душу насквозь.       Крис…       Намеренно уронив распечатки на преподавательский стол, я позволил им разлететься по скользкой холодной тверди. Студенты растерянно переглянулись — сегодня я впервые не завершил лекцию положенным «Все свободны». Материал я рассказывал стоя, и сейчас устало рухнул на стул. Мое молчание вкупе с погруженной в задумчивость позой послужило сигналом для студентов, и те зашумели, начиная собираться.       Как бы я ни старался, взгляд все равно упрямо врезался в парту, которую так часто занимал Крис, посещая мои занятия. Но сегодня место было занято абсолютно другим человеком, и в глубине души я ни за что его ненавидел. Просто за то, что он — не Крис… Как глупо…       Понедельник. Начало новой недели. Недели, в течение которой я навряд ли встречу Криса. Я могу сколько угодно надеяться на то, что он вот-вот войдет в аудиторию, взмахнет спутанными каштановыми волосами и улыбнется, видя меня насквозь, но может ли взрослый человек позволять себе верить в сказки?.. Тратить время на безнадежные мечты вместо того, чтобы зализывать раны, подниматься и идти дальше с гордо поднятой головой… Вот только больше мне никуда не хочется идти. Я помню свои наполеоновские планы по становлению профессором, написанию бесконечного числа научных статей по своему предмету, публикациям в наших и зарубежных изданиях. Я помню их смутно, как отголоски сна, который почти уже забылся. Впервые я явственно вижу их бессмысленность, логические несостыковки в мотивации: «Выше подняться по карьерной лестнице, чтобы быть счастливым», «Стать истинным экспертом в своей области, чтобы жизнь удалась», «Заслужить уважение студентов и коллег, чтобы уважать самого себя». Несусветная ересь. Я был счастлив с Крисом. Я чувствовал удовлетворенность и гордость за выбранный жизненный путь, лишь когда Крис был со мной рядом. Я научился любить, принимать и уважать себя, только когда увидел свое отражение в его глазах.       Он нужен мне…       …не потому, что без него я не существую…       …а потому, что без него я не хочу существовать…       Найдя сомнительную, не внушающую доверия записку на пороге спальни, я в тот же день рванул на поиски Криса. Но — вот ведь ирония — я по-прежнему ничего о нем толком не знал. Я помнил, кем он работает, но не имел ни малейшего понятия где… Я десятки раз видел, как он достает из кармана мобильный, но так и не удосужился взять его номер…       Или его профилей в крупных социальных сетях не было, или он предпочитал регистрироваться под вымышленным именем. Его отец, профессор Розетти, взял несколько отгулов, а связаться с ним по телефону не удавалось. Исчезновение Криса и его отца рождало в моем измученном влюбленностью мозгу слишком кошмарные картины. Мне постоянно слышался плач, виделись черные похоронные костюмы. В одну ночь мне приснился дом Криса (в котором я никогда не бывал): все комнаты были уставлены белоснежными лилиями, высокая темноволосая женщина рыдала навзрыд, обнимая низенького полного профессора Розетти, но никакое разделение утраты не могло избавить ее от удушливого, разъедающего душу горя… Проснувшись, я ревел пару минут, пока псевдореалистичность поминок Криса не развеялась полностью.       Каждый день я прибегал к кабинету профессора Розетти — даже в дни, в которые у меня не было лекций, — и вот, обнаружив его наконец открытым, чуть не выломал дверь, потому как забыл нажать на ее ручку.       Сильнейший всплеск дежа вю заставил меня увидеть Криса с лейкой в руках на фоне ярких салатных растений, но сегодня место у подоконника трагически пустовало.       — О, это Вы, — изумился профессор, обходя письменный стол. — Чем могу быть полезен?       — Крис, — выпалил я, подбежав к мужчине. — Крис ведь жив?..       На секунду он смутился, будто я спросил его нечто невозможно бессвязное, но все же сказал:       — Разумеется. А откуда Вы знаете… Криса?..       Выдохнув хвалу Господу, я опустился на стул и прижал руку к груди. Сердце прощалось с болезненными рывками, спровоцированными страхом невосполнимой потери. Крис жив… Как же хорошо…       Профессор, озабоченно поглядывая на меня из-за тревожно раздувшихся мешков под глазами, по-прежнему ожидал ответа.       — Мы… встретились еще пять лет назад. Так что я знаю… все.       Мужчина тяжело вздохнул и отвернулся к книжному шкафу, продолжая расставлять одинаковые на вид темно-синие папки.       — Неожиданно. Хотя и объясняет, почему она так рвалась сюда чуть ли не каждый день…       — Что?.. — Я поднял голову и уставился в блестящий затылок Розетти Старшего.       — Хорошо, конечно, что у нее есть друг, — как ни в чем не бывало делился мыслями он. — С нами-то она не часто говорит; Кристина всегда была очень замкнутой и необщительной девочкой…       — Простите, что поправляю, — не выдержал я, — но разве Крису было бы приятно узнать, что за его спиной Вы говорите о нем как о «ней»?..       Рука с папкой замерла, так и не достигнув полки. Профессор обернулся. Взгляд его сухих измученных глаз обдавал меня жаром непринятия, предназначавшимся, к сожалению, не мне…       — Друг под стать, — подытожил он, возвращаясь к папкам.       — Где он? — отчеканил я. Несколько секунд назад я увидел человека, которого ранее уважал, с неприглядной стороны и больше не имел ни малейшего желания продолжать с ним беседу.       — В центральной больнице.       Услышанное резануло по сердцу, и жгучая кровь заструилась на место растаявшей льдины.       Крис…       — Он в порядке?..       — Ну, как сказать, — безэмоционально поведал Розетти. — Я думаю, Вам лучше самому его навестить, чтобы мне не приходилось рассказывать.

***

      Через час я таки смог добраться до центральной больницы: невзирая на дикую усталость после концентрированных страданий и пробки, практически остановившей движение в городе. Благодаря профессору Розетти, я знал, на какой этаж подниматься и к какой палате идти. Белоснежный лифт принял меня в свои свободные объятия, двери сошлись, и я дрогнул, ощутив, как пол словно бы уходит у меня из-под ног. Это не пугало новизной — всю дорогу до больницы я чувствовал, как теряю опору… как теряю его…       Не имело значения, будет ли он рад меня видеть. Не важно, что я ему скажу и найду ли вообще хоть какие-нибудь значимые, не пустые слова. Только бы с ним было все хорошо. Только бы он не был на грани смерти. Остальное же — мелочь, о которой непростительно думать в столь тяжелый от незнания час.       Я вышел из лифта и двинулся в сторону нужной палаты. Каждый последующий шаг давался труднее предыдущего. Ноги будто вязли в глянцевой кафельной плитке, но я бы не смог остановиться, даже если бы сам того захотел.       Холодная пластиковая ручка щелкнула, и я потянул на себя белую дверь.       Тусклый солнечный свет наполнял палату, небольшую, но все-таки достаточно просторную. Слева под самым потолком без умолку болтал телевизор; его звук был заметно убавлен, чтобы он составлял компанию, но не отрывал от мыслей и воспоминаний, помогающих удержаться на плаву. Справа на широкой койке, утопая в нескольких пышных подушках, полусидел-полулежал Крис. Его лицо было болезненно бледным, вокруг глаз держались красные пятна, как если бы он периодически ревел. К левой руке тянулась капельница. Тело от пояса и ниже скрывало белое одеяло. Не обращая на меня ни толики внимания, Крис тоскливо глядел в окно, где лениво проплывали серые облака по выцветшему преддождевому небу.       — Вы проверяли швы полчаса назад — сколько можно? — тенью своего обычного голоса спросил он.       — Привет…       Вздрогнув, он повернулся ко мне, и на потерянном лице отразилась паника.       — Извини, я… без фруктов, — глупо усмехнулся я, закрывая дверь и проходя к оставленному возле койки стулу. — В следующий раз обязательно что-нибудь принесу. Только вот не знаю, что ты любишь…       Я смотрел на него, не прерывая зрительного контакта: он пил мою неловкость, я — его страх и удивление. Не подумав, я попытался накрыть его левую кисть своей, но задел капельницу, и Крис обронил краткий стон.       — Прости… — вымолвил я.       Мои пальцы осторожно коснулись его и вскоре оказались под ними. Тепло его тела успокаивало, убаюкивало меня. Улетучивались тревога, печаль и тоска. Что-то приятное, родное произрастало на месте растаявшей льдины, ласково обнимая сердце.       Кожей я ощущал вину, заполнившую Криса до краев. Я не злился на него за внезапное исчезновение, измотавшее мне все нервы, не был обижен — на фоне возможной гибели подобный поступок был слишком незначителен. Я мог бы перевести тему, заставить его забыть об извинениях и объяснениях, но знал: ему это нужно. Чтобы освободиться. Чтобы очиститься.       — Я не мог тебе сказать, — произнес Крис, и я в знак всеобъемлющего понимания слегка сжал его пальцы. — Я… не хотел, чтобы ты видел меня в таком состоянии… и уж тем более боялся, что ты будешь переживать за меня… и — вот так идиот! — сам заставил тебя метаться от беспокойства! — Он горько усмехнулся в потолок, и его усталые глаза повлажнели. — Я… становлюсь немного… плаксивым, — безрадостно рассмеялся он.       — Ну и пусть. На будущее: я готов хоть дни напролет видеть твои слезы, только не вынуждай меня вновь подозревать, что ты мертв или оказался на краю гибели.       — Ты не понимаешь… — хаотично помотал Крис головой. — Я ведь… сам так думал… Всякий раз ужасаюсь, что не проснусь после наркоза… На каждую операцию иду как на эшафот, точно сам себя веду к месту казни… Хорошо, что с этим покончено, — счастливо сквозь слезы улыбнулся он.       — Совсем?       — Совсем, — еще ярче просиял он.       — Если еще раз бросишь меня сразу же после секса, я тебя убью, — пригрозил я Крису. Мое лицо было невероятно серьезным, но улыбались голос и глаза.       — Обещаю так больше не поступать! Но… ты сам меня можешь бросить раньше… Сексом мне можно будет заниматься только через несколько месяцев… зато наконец смогу тебя взять… — как бы между прочим добавил он, переводя смущенный взгляд на мигающий телеэкран.       — Жду не дождусь, — честно признался я. Стул издал высокий визг, когда я двинул его по гладкому кафелю. Опустившись на спину, я поравнялся с Крисом. Его капельница тянулась позади меня, заворачивала, едва касаясь моего плеча, и прятала металлическое жало в кисти Криса. Со стороны казалось, что по этой прозрачной трубке моя кровь медленно перетекает в его тело…       Касаясь пальцев друг друга, мы бездумно пялились в телевизор — не слушали его. Сменяющиеся на экране картинки сливались в сплошное мерцание. Умиротворенный и расслабленный, я медленно прикрыл глаза, роняя голову набок. Сквозь надвигающуюся сонную негу я слышал, как счастливо усмехнулся Крис. Его пальцы стали мягче, нежнее покрывали мои, без пугающего нажима. Он засыпал — так же, как и я.       Завтра… обязательно принесу ему фруктов…