333 TRIBLE CABIN 333

Хосок, где-то на вторую неделю после отъезда из отчего дома, начинает скучать – строить печальные гримасы и не менее печально пялиться в окно, включая на повтор тоскливые китайские баллады. Он настолько проникается своим состоянием, что, когда Юнги тяжело вздыхает и подбадривает, говоря, мол, все только начинается и перед чем-то крутым всегда такое дерьмо в голове, – Хосок удивляется. После этих слов вся тоска проходит по мановению волшебной палочки, и спустя пятнадцать дней после начала университетского учебного года они наконец отмечают новоселье, где Хосок напивается в стельку. Ровно спустя неделю они повторяют ритуал, только уже по другому поводу. Хосок помнит, как /слишком часто/ на их с Юнги съемную квартиру заваливалось минимум десять человек с кучей алкоголя; Хосок почти не помнит, как каждый раз Юнги умывал его лицо и подавал стакан воды, пьяно улыбаясь на шутки своего неугомонного друга, когда тот останавливался между позывами вывернуть наизнанку собственный желудок – это все закономерно происходило где-то в три-четыре часа ночи. Хосок как-то сам не заметил, что мощно загулял. Пересматривая свои творения в различных социальных сетях он только неловко улыбался и половину удалял, остальное сохраняя для будущей ностальгии. Хосок помнит, как готов был перед началом заливания-в-себя-половины-имеющегося-алкоголя весь мир поиметь, и помнил, как хуево всегда было на утро. Но он забывал обо всех проблемах перед очередной тусовкой, планируя снова упиться в дрова. Так веселее, так – будет что вспомнить. Про всю свою тоску парень самозабвенно и честно забывает насовсем, утопая в студенческой суете. Чередуя отборные тусовки с кучей новых обязанностей в университете, он не успевает даже вставить переписки с близкими. Но один из маминых воскресных звонков режет всю идеальную картинку, и Хосок понимает, что соскучился. Дико и до противного детского рева. Тогда Юнги благородно обнимает его, лежа на кровати и говоря, что это тоже нормально. – Но тебе же не хочется, – хмыкает младший, втягивая сопли и пытаясь сдержать подкатившие слезы от откровенного разговора. – У нас с тобой разное отношение к семье. Ответ Хосока прерывает настойчивая вибрация телефона, оповещающая уже о седьмом сообщении подряд. Парню даже гадать не надо, кто это может быть. Хосок ласково тянет уголки губ, скользя взглядом по буквам: он с какой-то необъяснимой теплотой реагирует на волнение Чонгука. Тот же, будто сговорившись с матерью, одинаково сильно давил на взбухшую хосоковскую шишку с ироничным содержанием в виде «устал от непривычки, заберите меня обратно, пожалуйста».

/ / /

Чонгук почти не может пережить две недели в разлуке. Его начинает буквально трясти, когда он понимает, что не видел любимого человека вживую уже пару месяцев. Хосок ведь замечательный, его не любить может только самый черствый ублюдок. Хосок растопил даже сердце Юнги, а тот у Чонгука с детства ассоциировался только с ворчливым злющим дедом. Хосок обещал приезжать как можно чаще, когда будут выходные – а выходные у него, судя по историям в социальных сетях, получались каждую чертову неделю с тех пор, как он уехал в другой город по учебе. И младшего, все-таки, немного трясло, когда он видел, как кто-то посторонний вызывал на родных губах – с родинкой на верхней, – улыбку. Ему было не стыдно признать, что это ревность. Ко всему живому, боже. Чонгук понимал, как безвыходно его положение: он все еще чертов школьник, все еще младший, и шансов на то, что его чувства когда-нибудь поймут и примут – почти нет. Но это никогда не вызывало в нем отчаяния. Чонгук привык вот так любить, в одну сторону, не требуя взаимности, но было бы неплохо, как в детстве, прибиться к Хосоку и незаметно контролировать каждый его шаг, быть в курсе, когда тот ел и ложился спать, когда позволял себе обессиленные слезы и смех без причины. Не казался ненормальным тот факт, что рядом никого, кроме старшего, видеть не хотелось. Хосок все еще был самым потрясающим в глазах. – Мышонок, я приеду в следующую субботу. Чонгук уже не маленький-славный-пусечка, и давно Хосока перерос. Где-то в чонгуковские восемнадцать стало понятно, что к чему, где и как. Но старшему это никогда не мешало извергать свою любовь при помощи глупых ласкательных. Чонгук никогда и не был против. – Хосок, не называй меня так, – но возраст и характер, все же, поджигают желание разозлить и спровоцировать; очень часто хочется съязвить. – Эй, как ты разговариваешь со старшими? Я прожил на три года больше, чем ты! Чонгук нарочно усмехается так, чтобы старший это отчетливо услышал. – Во сколько ты приедешь? – Часа в три, смотря когда до вокзала доберусь... Будешь со мной таким тоном разговаривать, я тебе зад надеру, ты меня понял? – Хосок смеется по-доброму и бурчит так же; его совсем ничего не меняет: ни время, ни окружение. – Ага, – хмыкает, и первый резко сбрасывает. – Пятнадцать раз. Чонгук ставит телефон на блокировку и облокачивается на хосоковскую кровать позади. Он смотрит в потолок и стучит ладонью по полу, отбивая ритм; губы трогает улыбка, и Чонгук довольно прикрывает глаза, прокручивая в голове голос, который совсем скоро получится услышать вживую. До субботы пять дней.

/ / /

Хосок уверен, что младший стал тем еще засранцем в свои девятнадцать. Иногда кажется, что с ним играют, как в приставку: вот Чонгук ноет /мужественно и стойко спрашивает каждый день/, когда старший приедет, а в нужный день даже встретить не может. – Зараза, – бурчит Хосок, хмурясь в экран смартфона и читая что-то про «я на дополнительных занятиях, скорее всего не смогу заглянуть сегодня». Он поджимает губы и думает, какого черта Чонгук сначала нудит про долгое отсутствие старшего в родном доме, а потом не может свои дурацкие дополнительные занятия в субботу прогулять. Хосок решает, что Чонгук хоть и прозорливый, но все еще смотрит на вещи поверхностно. Он уверен, что младший глупенький в делах, что касаются человеческих отношений, и тот совсем ничего не понимает. Малыш. Мышонок. Золотой ребенок и умница, ага. Себя же Хосок считает откровенным гуру во всем глубоко-психологическом, а потому засекает и делает ставки, когда Чонгук от него отстанет: перестанет поддерживать тесное общение даже на расстоянии и поймет, что к чему. Дом встречает теплыми материнскими объятиями и вкусным запахом еды – Хосок чувствует, как скучал по каждому кусочку родных стен, и думает, что стоит чаще навещать семью. Время пролетает незаметно, и парень, сидя в гостиной рядом с отцом, смотрит какое-то телешоу, которое начинается ровно в десять вечера, когда из коридора слышится трель звонка. Хосок различает быстрые шаги матери со стороны кухни, а чуть позже и ее радостный голос. – Ох, проходи скорее... Хосок! – госпожа Чон игриво зовет своего сына, который нехотя оказывается в прихожей совсем скоро. – Смотри, кто здесь! Чонгук, дорогой, я сейчас наложу тебе покушать, проходи! Женщина пихает сына в плечо и говорит поухаживать за младшим, на что тот отвечает взглядом в спину, стараясь никак не комментировать слова уходящей матери. Хосок медленно переводит взгляд на позднего гостя, и: – Эй, чего приперся? Ты же на своих дурацких занятиях. И видел время? Почему вас вообще задерживают так долго? Чонгук, ты совсем не... – Ты все такой же болтливый. Чонгук жмурится, как от солнца. – Если что-то не нравится, выход за твоей спиной. Хосок открывает дверь и мимоходом думает, что его бесит чужой рост. Зря он тогда свое молоко маленькому Чонгуку отдавал. – Я, вообще-то, скучал по тебе, – младший закрывает дверь обратно и смотрит на человека напротив, который стоит совсем близко. – Я знаю, – поражение принято; Хосок поправляет чужой пиджак от школьной формы и переводит взгляд с плеч младшего. – Шагай дальше, мама никогда не простит себя, если ты будешь голоден, – и в спину пихает, игнорируя чужой смешок. Проходит четвертая минута, как они сели за стол, и все это время Хосок неотрывно наблюдал. Он задумчиво следил, как Чонгук ел, и пытался понять, когда тот успел так вымахать. Перед глазами все еще доверчивый взгляд тринадцатилетнего милого мальчика, и от этого немного ведёт – Хосок чувствует себя старшей сестрой, у которой вспоминать былое в приоритете, потому что «а вот десять лет назад...» и три тонны нытья. Родная мать ласково щебечет с этим засранцем, и Хосок только сейчас обращает внимание на такую повышенную любовь. Какого черта? – Ваш новый преподаватель по высшей математике был моим однокурсником! – Хосок думает, что, возможно, он приемный в этой семье, а вот их родной ребенок – Чонгук. Совсем скоро госпожа Чон под замечательным предлогом оставляет парней наедине, перед уходом очередной раз говоря, чтобы сын хорошо позаботился о младшем. Хосок на это старается реагировать как можно более ровно, а потому только синхронно с Чонгуком желает спокойной ночи перед окончательным уходом женщины. – Я думал ты перестал появляться здесь после моего отъезда. Когда ты успел так поладить с моей семьей? – не сдерживается старший и задает самый волнующий вопрос, когда они поднимаются на второй этаж. – Я всё ещё ночую здесь, когда меняют смены в школе. Я очень благодарен твоей семье за такую щедрость, хён, – Чонгук заворачивает в гостевую комнату, что в шаге от хосоковской, и ведет себя очень естественно, будто каждый день так делает. – Почему я об этом узнаю сейчас? – Хосок, кажется, готов отвесить подзатыльник от внезапной злости. – Ты слишком занят собой в Сеуле, – старший чувствует накал и почти поднимает руку, чтобы пихнуть в затылок посильнее, но: – Давай после душа сыграем в приставку? Но на Хосока выливают ведро холодной воды. Он молча кивает, выглядя все еще недовольно. Они начинают играть уже через полчаса и засиживаются до поздней ночи, как всегда бывает, когда они вместе. Чонгук, устав выигрывать, садится на чужую /родную/ кровать, смотря как Хосок убирает разложенные после приезда вещи. Он наконец спрашивает обо всем, что его волновало во время чужого отсутствия, и все тревожные мысли медленно успокаиваются. Напряженность в общении, что была в самом начале, испаряется окончательно, когда Хосок тушит свет. На часах около половины четвертого, и Чонгук внезапно уходит в отведенную ему комнату с пожеланием крепко спать – Хосок соврет, если скажет, что его никак не трогает поведение младшего. Тот совсем важный стал, и если раньше его было не выгнать, то сейчас он первый оставил Хосока. – Зараза, – бурчит очередной раз старший, не в силах обозвать как-то похлеще; он щурится и листает новостную ленту уже полчаса, думая о том, кто сильнее охуел из них двоих. – Вырос, посмотрите. Умный какой. – Поумнее тебя, – хмыкает Чонгук, опаляя прохладой: он внезапно кидает свою подушку и ложится рядом под одеялом, не колеблется и обнимает со спины покрепче, упираясь лбом в затылок старшего. У Хосока внезапное оцепенение и одновременно чувство непонятное в животе, как когда в первый раз поцеловался. Почему-то. Он, конечно, с Чонгуком спал в одной кровати и далеко не из острой необходимости, только вот тогда младший был ребенком и работало оправдание в виде страшных снов, а Хосок же святой – принимал и обнимал, думая, что совершает благое дело. Правда сейчас Чонгук даже не объясняется, он не как тогда маленький и щуплый, почти жалкий. Сейчас Чонгук жалости не вызывает. – Давай спать, хён, – сейчас Чонгук заставляет себя слушаться. Хосок остается в родном городе на несколько дней, прогуливая пары и заставляя Чонгука делать то же самое с уроками. Старший понимает, что даже несколько месяцев в разлуке могут помочь многое понять и показать. Вот, например, перед тем как поступить в университет, Хосок не замечал, что: во-первых, Чонгук так вырос, во-вторых, так поумнел, в-третьих, так чертовски сильно изменился в характере. Хосок уверен, что Чонгук не менялся, это просто он отвык. Младший все такой же зануда в некоторых вещах, все так же мило улыбается, все так же везде рядом с ним. Но есть еще один вариант. Мог измениться сам Хосок, ведь так? – Хён, с тобой все хорошо? – спрашивает на третий вечер Чонгук, когда чувствует в своих волосах длинные пальцы, а на животе – ногу. Хосок не сразу понимает, в чем дело, а потом улыбается неловко, но одновременно с этим до простого тепло. Не говорить же Чонгуку с ходу, что его хён за это время еще больше скис в чувствительное цветочное месиво, превратив себя в настоящего тактильного маньяка – как максимум, и маленькую пятнадцатилетнюю девочку, которой не хватает любви – как минимум. Рядом с друзьями это стало чем-то в порядке вещей, а бедный младший, кажется, не привык. – Соскучился по тебе, – и Хосок с рукой на сердце готов сказать, что не врет. Чонгук, лежа на кровати со старшим, смотрит в глаза напротив, пытаясь понять, что творится. Хосок придвигается ближе, комкая одеяло под собой, и обхватывает младшего поудобнее. Он почти касается носом чужой шеи, не замечая, как замирает Чонгук от всех его действий. – Ты сегодня маленькая ложка? – устало спрашивает старший, щекоча дыханием нежную кожу; Хосок все же тычется в шею, вдыхая смазанный запах геля для душа и довольно выдыхая какие-то восторженные звуки. Чонгук глядит уже в потолок и осторожно наполняет легкие воздухом, гадая, за какие великие дела ему сегодня так перепало. Он думает, что это за боль и переживания, которые он выносил в себе и вынесет еще с отсутствием одной удивительной задницы. – Если тебе непривычно и противно, мне всё равно, – внезапно выпаливает Хосок все тем же тихим, беспечным голосом, – потому что я устал, а тебя приятно обнимать. Впервые рад, что ты как подушка во весь рост с Хао, – Чонгук готов поклясться, что прямо сейчас парень обворожительно-пьяно улыбается. – Это так удобно, ты будто под меня сделан. Или сотворен? Хосок напряженно думает, как лучше было бы сказать, одновременно с этим пропуская совсем странную мысль. А что, если правда? Если Чонгук для него, а он – для Чонгука? Парень слегка хмурится, когда понимает, что он сейчас буквально рассматривает маленького-хорошего-мусечку-пусечку-Чонгуки как свою потенциальную половинку, и это не есть хорошо. Хосок обещает себе никогда больше об этом не думать. Он точно постарается. – Спасибо, госпожа Чон, за этот день, – шепчет с закрытыми глазами Чонгук, когда начинает слышать размеренное сопение – ему пришлось подождать буквально пару минут. Мама Хосока сегодня придумывала много изощренных заданий, от уборки всего дома и двора, до поездок на другой конец города за посылками, так что под конец дня они слишком сильно устали даже для игр. Весь день Чонгук слушал благодарность от старшего за то, что помогает ему. Этот день был замечательным поводом показать, что его, Чон Чонгука, стоит ценить больше и сильнее. И все вышло как нельзя отлично. – Что ты говорил? Ты послал меня? – причмокивая, Хосок поднимает слегка взлохмаченную голову и смотрит сонно-сонно. – Ты невыносим, – нарочно цыкает и закатывает глаза Чонгук, переворачивая старшего и отворачивая его от себя только для того, чтобы обнять. – Твое время быть большой ложкой истекло. – Иногда я думаю, что ты меня ненавидишь. Я сейчас решил, что ты скинешь меня с кровати, но ты… – Ты правда считаешь меня таким извергом? – Нет, но ты так изменился. Чонгук в ответ только аккуратно вдыхает запах чужих волос и закрывает глаза, думая, что нужно выключить свет в комнате, как только старший заснет. – А пара у тебя есть? Отношения там, – бурчит Хосок, заставляя младшего тяжело вздохнуть. – Нет. – А чего ты вздыхаешь тяжело? Почему еще никого нет? – Чонгук понимает, что если старший начинает тараторить, то эта тема ему здорово так нравится. – Потому что я для тебя, – усмехается, повторяя чужие слова. – Чонгук, я серьезно… – Я жду своего заветного часа. Больше ничего не услышишь. – А я нужного человека. – А я тебя и не спрашивал. Хосок резко поворачивается на спину, громко и возмущенно выдыхая. – Ты невыносим! Ты просто… настолько невыносим иногда, что аж… – Ты тоже, – спокойно отвечает Чонгук, пользуясь моментом и вставая с кровати, чтобы выключить свет. Хосок сдерживает порыв укусить младшего, чтобы показать, как он зол, но вместо этого позволяет вновь обнять себя покрепче.

/ / /

Когда Хосок стоит на пороге, он обещает приезжать хотя бы раз в две недели, а на вопрос, где тот будет отмечать грядущие праздники, уверенно отвечает, что дома. Чонгук не провожает его на вокзал, но получает успокаивающее сообщение, когда Хосок уже в сеульской квартире. Младшему становится легче дышать, когда он понимает, что все не так уж и плохо даже спустя два месяца – это приходит в голову только на следующий день после чужого отъезда. Хосок же чувствует гораздо больше мотивации и умиротворения по возвращению. Он уверен, что дальше – лучше, пускай и не ясно, откуда столько позитива.

сегодня\23:59\(не)baby_гуки: в следующий раз, так и быть, я встречу тебя