333 TRIBLE CABIN 333

Чонгук просыпается не первый – это становится ясно по глухо доносящемуся трэпу со стороны кухни. – Черт, – парень морщится, когда садится: голова раскалывается, как последняя потаскуха под натиском праведника, или наоборот. На самом-то деле, болит почти всё: шея, плечи, предплечья и, кажется, даже жизнь. Чонгук думает, что это самое ущербное и худшее похмелье за всю историю его короткой закадычной жизни, но мысли о дерьмовом состоянии резко выбивают они – воспоминания. Смачная лавина из картинок прошедшей ночи накрывает настолько ярко, что Чонгук окончательно гибнет где-то под ней. Он думает, что не жалеет ни разу, прокручивая их поцелуи вновь и вновь, но почему-то пустота медленно заполняет изнутри. Чонгук уверен, что сейчас будет примерно следующий сценарий: он выйдет на кухню, они помолчат, возможно, Хосок скажет пару нелестных слов и посоветует убраться навсегда «к хуям собачьим». И плевать, что начал это он сам. Чонгук знает, как старший в подобных случаях отлично умеет выкручиваться – у него божий дар на красивые оправдания и умение защитить себя несмотря ни на что. И именно поэтому Чонгук только скатывается на пол и выбирает тактику а-ля «хосоковский стиль» – сейчас он отсидится, а потом тихо уйдет. Возможно, если Хосок за это время додумается к нему заглянуть, то он притворится спящим, а потом все равно свалит: и сделает это быстрее, чем его попросят. Спроси у Чонгука что-то вроде: «Счастлив ли ты?», он на все сто процентов промолчит. Или ответит красноречиво взглядом, причем выглядеть будет достаточно подобающе – разбито и злобно. И он сам не знает, почему, ведь еще ночью ему было все равно на самый худший расклад, он был уверен как в себе, так и в Хосоке. А сейчас единственное, что кажется правильным – сбежать, как последний мудак. – Долго ты будешь притворяться умершим? – Чонгук всё готов отдать, чтобы не слышать сейчас этот голос. – Я приготовил нам волшебный антипохмельный завтрак, пойдём, иначе тебе станет только хуже. Хосок надвигается тихо, почти пугает, когда садится рядом, на пол. Чонгук уверен, что именно сейчас они поменялись местами, и он четко понимает, что такой расклад ему не нравится – не его роль быть жертвой, не знающей, в какой угол забиться. Он чувствует, что Хосок сейчас скажет что-то такое, от чего его догадки по поводу «потерять раз и навсегда» станут реальностью. Но Хосок, как назло, молчит, и наверняка просто оттягивает момент истины. – Я не хочу завтракать. – Врешь,– Чонгук не вздрагивает, когда холодная, узкая ладонь пробирается под его толстовку и останавливается на животе. – Я хочу только в душ, – недовольное бурчание вызывает искреннюю улыбку, ведь Хосок прекрасно видит, какой младший сейчас злющий и… растерянный? – Я чувствую и слышу, как ты хочешь есть, – старший поднимается на ноги, хмыкая, – но окей. Можешь сначала сходить в душ, а потом все равно поешь. Хосок внезапно останавливается взглядом на отметинах, что оставил на чужой шее, и чувствует, как его тянет сказать что-то неподходящее для этого момента. Ему хочется прикоснуться к коже и спросить, болит ли? Потому что у него – определенно. И ключицы болят, и бедра, потому что у Чонгука сильные руки. Хосок не чувствует ничего неприятного во всем этом, и потому хочет ляпнуть что-то провокационное, но не будет. Потому что тогда Чонгук просто взорвется, он уверен. Ведь это и правда начал он сам. – Какое полотенце я могу взять? – спрашивает Чонгук уже из ванной, когда стягивает с себя вещи. – Вот, – Хосок все это время выглядел, будто прекрасный и несокрушимый актер, как казалось Чонгуку, но, о боже, что это: старший поджимает губы и готов вот-вот закатить глаза – так он делает, когда смущен. А когда он смущен, то чаще всего становится недовольным. – Держи, – Хосок фыркает и пихает в грудь полотенце. Глаза он все-таки закатывает, и в этот момент Чонгука наконец отпускает – он и смешка не сдерживает, ощущая подступающую власть над положением. – Может, вместе искупаемся? – Чонгуку интересно, от каких факторов зависит его дерзость, тупость и самоуверенность: наверное, просто скачки настроения заразны, ведь раньше подобным страдал только Хосок. Хосок, который сейчас бесится и почему-то чувствует себя неловко из-за полуголого Чонгука, на котором четко видно, какой он вчера был в сопли пьяный. Встает вопрос: откуда на груди и животе младшего так много засосов? И ведь все такие смачные. Возможно, они хотели сожрать друг друга прошедшей ночью, но это уже другая проблема. – Чонгук, просто вали в душ, – под чужой довольный смех Хосок выходит из ванной и хлопает дверью. – Шутник. Проходит достаточно времени, прежде чем шум в ванной прекратился. Создавалось ощущение, словно младший специально оттягивал момент и не хотел выходить из своего убежища, но старший знал, что сбежать у того все равно не получится. Хосок хотел бы, чтобы Чонгук и дальше травил дурацкие, пошлые шуточки, но не тут-то было. Он стоит возле окна и понимает, что в итоге все не будет так классно, как в сёнэн-ай манге. Как минимум потому, что когда Хосок видит младшего с влажными волосами, уставшим лицом и яркими, болезненными следами ниже подбородка – ему самому хочется сбежать. Потому что это полный пиздец. – Ты ведь знаешь, что нам нужно… поговорить, – Хосок запинается, когда понимает, что смотрит на вошедшего Чонгука дольше положенного. – О том, что произошло ноч… – Я понял, – перебивает младший, чувствуя себя раздраженно. Он обхватывает уже почти остывшую кружку с кофе и отпивает немного, с наслаждением прикрывая глаза и пытаясь держать себя в руках. Видимо, ему не удастся нормально позавтракать и придется терпеть желание огрызаться на каждое слово. Чонгук честно не понимает, откуда в нем сейчас такое сильное желание накричать на старшего, одновременно с этим обнять и сказать, что все будет в порядке. Хотя обнимать, все же, не хочется. Ему хочется кричать. На Хосока. Хочется нарочно сорваться, и от того, что сама по себе эта мысль кажется нездоровой, под кожей колючими, липкими пиявками расползается агрессия. Потому что он знает, что ему скажут. И он не хочет слышать эти отвратительно-банальные оправдания и аргументы. – Это… – Хосок смотрит, как Чонгук невозмутимо ест приготовленный им завтрак и резко морщится. – Почему ты так спокоен? – А что? Ты предлагаешь мне заикаться и в припадке думать, что же сказать? – Так я по-твоему выгляжу со стороны, Чонгук? – Хосок начинает заводиться с полуоборота, но что-то ему подсказывает, что стоит вести себя иначе. – Ладно, неважно. Младший делает удивленное лицо, поражаясь, что его неосознанную провокацию так быстро свели на нет. – Давай поговорим нормально, пожалуйста. Почему ты… Не оттолкнул меня? – Хосок уверен, что выглядит сейчас хуже, чем просто жалко, но об этом он старается думать меньше всего. – Почему ты не остановил меня? – Хён, – твердо произносит Чонгук, отодвигая от себя тарелку, – это самое умное, что ты придумал? Давай перейдем к той части, где ты говоришь мне что-то вроде: «Давай забудем то, что произошло вчера». Или хотя бы к чему-то подобному. Зачем все эти вопросы? Ты в психолога решил поиграть, или просто опять логическую цепочку выстраиваешь из «Что? Почему? Зачем?», а? – Ты издеваешься? Хочешь всё это просто так оставить? Забыть? – непонимающе смотря на младшего, Хосок начинает чувствовать себя полнейшим дерьмом. – Я пытаюсь хоть что-то понять из того, что произошло, а ты ведешь себя, как… – Как кто? Мудак? Урод? Идиот? Как кто? Хосок молча, находясь в полном шоке, смотрит в глаза Чонгука. Больше всего он сейчас боится что тот встанет и уйдет, так и не выяснив ничего. Старший будет готов позорно побежать следом, остановить, потому что сейчас до жути обидно и хочется спросить, почему младший ведет себя так, словно Хосок ему противен больше всех людей на свете. А иначе как объяснить его раздражительность? Поганее становилось от того, что глубоко внутри Хосок всё прекрасно понимал. – Ты ненавидишь меня теперь? После всего этого? – старший уверен, что будь он слабее, уже давно бы ревел. – Боже, хён, нет… – Чонгука словно бьют по лицу, когда он слышит уродливые слова от своего самого близкого человека: звучат они ужасно и омерзительно, ведь разве Хосока можно ненавидеть? – Я не ненавижу тебя. – Тогда почему ты ведешь себя так? – Хосок повышает голос, чувствуя, как голова начинает болеть: у него похмелье в самом разгаре, а он уже в таком стрессе. – Ты спрашивал, что хочешь понять, что вчера произошло? – Да, хочу. – Мы поцеловались. И целовались всю ночь. – Спасибо, Чонгук, теперь все понятно. – А чего ты хочешь от меня? Хочешь узнать, почему я тебя не оттолкнул? Тогда слушай, – Чонгук замолкает, складывая руки перед собой и поднимая взгляд на старшего, – потому что я не хотел. Просто не хотел тебя отталкивать. – Из-за жалости? – Что? Какая жалость? Ты придурок, хён? – О, спасибо. – Да ты себя слышишь вообще? – Можешь меня ещё как-нибудь оскорбить, вперед. Чонгук не понимает, почему ему еще не сказали того, чего он так ждет. Почему Хосок спрашивает всякие идиотские вещи вместо того, чтобы плеваться ядом и как подобает не отчитывает его с гневными речами. Почему не оправдывается, почему не перекладывает вину. Что с ним не так? Чонгук не понимает. И Чонгук решает потакать своим желаниям, пока не услышит откровенное отвращение в голосе того, кого меньше всего хочется потерять. Он решает идти конца. Младший резко встает из-за стола, так что Хосок даже вздрагивает. Чонгук видит всю растерянность в чужих глазах, видит, какой старший разбитый из-за того, что творится в его голове, и тянет за руку к себе, больно сталкиваясь губами. Теперь у Хосока не будет оправданий вроде: «Я был пьян», и ему будет легче принимать нужные решения. Легче будет оттолкнуть и выкинуть. Младший уверенно ждет чужой агрессии, когда настойчиво целует Хосока, вымещая все свои негативные чувства внутри. Чонгук ждёт, когда начнут вырываться, и думает, что перебарщивает с напором, ведь его хён слишком нежный и хрупкий для такого, а он ведет себя, как идиот: кусает и без промедлений проникает в податливый рот, наплевав на все. Чонгук ждет борьбы, но получает совсем другое. Хосок крепко сжимает пальцами его толстовку и отвечает на настойчивость нерешительностью, сбавляя чужие обороты умелыми действиями, касаясь своим языком чужого и прижимаясь ближе – его губы уже горят, но он не хочет прекращать, ведь это Чонгук, всё это, в какой-то степени, было так очевидно. В момент, когда Хосок улыбается в поцелуй, младший понимает, что вся его агрессия от того, что он не верит. Не верит, что Хосок первый сделал такой огромный шаг прошедшей ночью, не верит, что Хосок сейчас цепляется за него и не отталкивает. Чонгук просто не верит. Он не мог так просто взять, и победить. Это же Хосок. И именно потому, что это Хосок, Чонгук никак не может противостоять своему желанию и происходящему. Он слишком долго хотел касаться этого человека, целовать его губы и чувствовать, что только ему дозволено делать это. И Чонгук плавится, его мажет и расщепляет от того, что Хосок позволяет, ведь младший боялся даже думать о том, что это когда-нибудь произойдет в реальности. – Чёрт, – шепчет старший, когда они еле-еле отрываются друг от друга. – Это Юнги-хён вернулся? – хмурится парень, отвлекаясь, когда слышит тяжелое громкое бурчание из прихожей. – Оу, – Хосок мгновенно приходит в себя и начинает истошно думать, что ему делать. – Сиди здесь и, – Чон усаживает младшего обратно на стул и строго смотрит, – и не опускай капюшон! Парень прикрывает на чужой шее следы, затягивая шнурки толстовки и надеясь, что это поможет хоть немного. Он быстро скрывается из кухни, мысленно радуясь, что Мин зашел в ванную, а не к ним. Хосоку хватает минимального времени, чтобы найти подходящую вещь и быстро переодеться. Он не думает, что у него получилось бы обойтись без чужих вопросов просто потому, что это искусство на теле невозможно не заметить, если не пытаться его скрыть. Невозможно об этом не спросить, когда все прекрасно знали, что Хосок с Чонгуком были одни в квартире. И даже начни Юнги делать вид, что не заметил или ему плевать – Хосок в то же мгновение закопал бы себя в догадках и предположениях о том, что же творится в голове его лучшего друга. Да боже, тут не то, что Юнги, тут самый тупой все понял бы. – Хорошо, что вы уже проснулись, – Хосок слышит хриплый голос из кухни и старается быстро привести комнату в порядок. – Хён, ты сколько выпил? – Не спрашивай, Чонгук, но больше я не пью. Хосок влетает на кухню и выглядит очень подозрительно, заставляя даже Чонгука начать переживать. Он смотрит на водолазку с длинным воротом, который, по ощущениям, можно до бесконечности вытянуть, и думает, что его хёну повезло: хорошо, что на улице всё ещё прохладно. – Опять губы свои по пьяни жрал? Чего они у тебя такие красные и опухшие? На пол лица, – Юнги смотрит на поперхнувшегося Чонгука, который допивал свой кофе, и вздыхает. – Ты знал, что это у него самая конченная привычка? Я ему сколько раз показывал мем, где у чувака нет губ, но не работает. – Юнги-я, – возмущается громко Хосок. – Заткнись, пожалуйста. Это из-за тебя мои нервы как из жопы. – А, точно. Прости, солнце. Чонгук резко вспоминает, почему отказался жить с этими двумя. Страшно подумать, что было бы, слушай он это омерзительно-приторное «солнце» каждый день. Они выходят на улицу, когда город окутывают сумерки. Хосок был от души удивлен, что Юнги не лег спать сразу после того, как заботливо предоставленный завтрак был съеден. Старший будто нарочно стал не на шутку разговорчив, в красках обрисовывая вчерашнюю ночь. И если Чонгук выглядел спокойно, довольно, даже чересчур радостно, то Хосока будто на иголки посадили. Он пропустил мимо ушей большую часть рассказа, изредка натянуто улыбался, да и вообще вел себя скованно. Юнги, конечно же, не упустил это из внимания и спросил, все ли хорошо, из-за чего Хосок слегка дернулся и отвел взгляд от туго затянутых шнурков на чонгуковской толстовке, промямлив в оправдание что-то про гудящую голову, уверенный в том, что лучший друг наверняка поверит. И тот поверил, продолжил болтать, и на все сто процентов не заметил красные уши друга, когда Чонгук под столом ободряюще ткнул его пальцем в коленку. К счастью, пустая болтовня закончилась, и Хосок, как неугомонный, начал говорить, что им пора. По виду Юнги можно было уверенно заявить, что ему абсолютно все равно, так что он напоследок доброжелательно улыбнулся и скрылся в гостиной, перед этим буквально приказав Чонгуку быть самым аккуратным в этой сказочной взрослой жизни. – Ты не замерзнешь? – негромко спрашивает парень уже на улице, глядя на распахнутое пальто старшего, который нервно оттягивал воротник водолазки в разные стороны. – Я сейчас зажарюсь, – на выдохе стонет Хосок, оставляя вещь в покое. – Когда закрывается твое общежитие? – Я не знаю, – Чонгук пожимает плечами, чувствуя себя на удивление легко и свободно. – Мы не договорили, – произносит Хосок возле старбакса, до которого они шли в полной тишине не меньше получаса пешком. Это были самые тихие и чудесные полчаса в жизни Чонгука, который был счастлив как в старые времена: просто находясь рядом со старшим наедине, даже вот так, не говоря ни о чем. Но все хорошее кончается, как и эти жалкие тридцать минут. – Хён, ты… – Латте и капучино, пожалуйста. – Я не х… – Мы сейчас сядем вон на ту лавочку и поговорим, – Хосок смотрит серьезно, совсем не так, как утром, и даже говорит строго. – Ладно, – Чонгук пожимает плечами и не сводит взгляда с чужого лица, удерживая зрительный контакт. Кажется, ему снова хочется поцеловать этого несносного, упрямого человека, который через пару минут с самой прелестной улыбкой забирает два стаканчика и благодарит работника. Хосок вручает один из них младшему, уверенно шагая к заветной лавочке. На самом деле, у него нет ни продуманной речи, ни каких-либо слов вообще. Да, он не знает, как говорить обо всем, зато знает, что хочет этого больше всего на свете. Да, он все еще не чувствует ни капли отвращения к их прошедшей ночи и утреннему происшествию, но не понимает, почему это есть у Чонгука. Или нет. Он ничего не понимает и не знает, как там дела в чужой голове, а потому становится сложнее что-либо начать. Но нужно. Определенно. – Есть предложения, что с этим делать? – Хосок дает себе награду за худший старт. – Хорошо, раз тебе так хочется что-то сделать с этим, то… – То есть только мне хочется? – Ты можешь прекратить меня перебивать? – А ты можешь быть со мной вежливее? – Чего ж ты ночью об этом не вспоминал? Хосок вспыхивает разом, Чонгук от него не отстает. – Не заставляй меня жалеть о том, что было ночью! Хватит преподносить это как упрек! – Так значит, ты все еще не жалеешь? – Чонгук! Утренние пиявки не заставляют себя ждать, и младший еле сдерживает свою агрессию, чтобы не бросить картонный стаканчик на дорожку и молча уйти. Хосок, по всей видимости, действительно нарывается на это своими придирками ни к месту, и младший начинает думать о том, что парню просто нравится выводить его из себя. – Я уже ничего не хочу выяснять! – Чонгук все же не выдерживает, стараясь совсем не обращать внимания на то, как меняется в лице Хосок. – Выясняй все сам, даю тебе полное право на это. Чонгук злобно выкидывает недопитый напиток и делает пометку перечислить на карту старшего эти выброшенные на ветер деньги. Он уже совсем не хочет оставлять Хосока здесь, в таком состоянии, но чертов ком в горле и глухая смесь самых отвратительных чувств наталкивают на это. И он почти разворачивается, чтобы уйти, но. – Конечно, ведь сразу было ясно, кому это надо, а кому просто плевать. Будь это даже не я ночью, а кто угодно другой из компании, ты бы определенно вел себя точно так же! – Хосок выплевывает слова и даже сам не замечает, насколько они пропитаны ядом. Старший с размаха бросает полупустой стаканчик точно в урну, так что брызги почти попадают Чонгуку на джинсы. Ему плевать, что глаза предательски жжет, и что отвращение к себе, ко всему произошедшему, к происходящему, к Чонгуку – со скоростью света заполняет его, прошивая насквозь. Так мерзко никогда не было. – Что? – тихо и ошарашено спрашивает младший, не веря. – Да, я сказал, что тебе было всё равно. С кем и где целоваться. Абсолютно. Ну конечно, надо было сразу понять, почему ты так себя ведешь, а я-то голову себе ломаю! Просто у кого-то под градусом сов… – Заткнись. – Что? – Я сказал тебе закрыть свой рот. И Хосок закрывает. От шока. Он стискивает зубы, потому что, кажется, нехотя осознает, что сейчас чуть не перешел окончательно черту и не причислил Чонгука к самым главным грешникам во вселенной, приписав ему абсолютно несуществующие минусы. Хосок прекрасно знает, что когда ему больно, все его нутро так и норовит причинить ответный удар тому, кто стал причиной. И неважно, кто это. Хосок абсолютно не чувствует за собой вины, потому что Чонгук сам виноват. Он сам вытащил из него эту яростную, гнилую сущность своим упрямством и игрой в догонялки, где злой кот хочет во всем разобраться, а бедняжка-мышонок просто убегает. Хосок моргает несколько раз, и слезы скатываются по щекам. Слезы злости, за которые даже не стыдно. Хосок моргает вновь, и видит перед собой Чонгука – его Чонгука. Не равнодушного ублюдка, а самого лучшего малыша, с которым он уже слишком долго. С которым он прошел через многое. С которым он никогда бы так не поступил. И от этого совсем не становится легче. – К черту, мне надоело, – шипит старший и стремительно проходит мимо парня, умудряясь избежать столкновения с чужим плечом. Когда холодный порыв воздуха обжигает лицо, Чонгук пытается понять, что произошло. Они не только в одно мгновение начали ругаться, разбрасываться кофе и кричать друг на друга, как жалкие подростки, но и прекратили весь спектакль тоже по щелчку пальца. Чонгук набирает глубоко в легкие воздух и не знает, что делать. – Боже, – выдыхает парень, разворачиваясь и сразу находя родную спину взглядом, которая тут же скрылась за домом. И Чонгук медлит, но идет следом. Конечно. Не потому, что ему стало совестно, а потому, что дом Хосока в другой стороне, мало ли, куда он влезет и попадет. И неважно, что тот знает Сеул наизусть, в отличие от младшего. Проходит меньше десяти минут, прежде чем Чонгук догоняет его. Он смотрит, как Хосок идет в какую-то подворотню и садится на ветхие доски: парень может хорошо разглядеть, как старший роется в карманах и что-то достает. Чонгук устало запрокидывает голову, когда Хосок делает третью затяжку. Младшему становится слишком интересно, почему вдруг он так заводится от одного откровенного разговора, который Хосок пытается начать. Он ведь даже не может контролировать свои эмоции в такие моменты. Особенно это сложно делать, когда Хосок начинает вести себя как неизвестно кто. Чонгук не понимает: неужели психозы, смена настроения и все эти бонусы передались ему через слюну? Губы растягиваются от неловкой улыбки, когда парень решается. Этому нужно положить конец. Ему и Хосоку не по тринадцать, да и не в фильме они, чтобы разводить столько трагедии. Хотя масштабы, конечно, соответствующие. Когда Чонгук подходит, старший даже головы не поднимает. Парень садится рядом и замечает, что в тонких пальцах уже новая сигарета. Младший обещает себе, что будет контролировать чужую привычку, как только все наладится. – Прости меня, – стряхивая пепел, говорит Хосок. – Можешь, конечно, не прощать. Если ты хочешь все забыть, хорошо, Чонгук, давай так и сделаем. – Нет, ты прости меня. Я первый начал сейчас, я это понимаю, – признается парень, глядя под ноги. – И я не хочу ничего забывать. Просто, мне кажется, нам нужно время. Ты сам чего хочешь, хён? Хосок молча докуривает сигарету, серьезно раздумывая над чужим вопросом. Он хмурит брови, когда ищет жвачку в карманах пальто, и пустым взглядом следит за уличной кошкой, когда начинает жевать. – Я хочу не злиться на тебя больше, – с усмешкой признается, смотря на младшего. – Я тоже. Но не выйдет. – Почему? – Потому что ты самая настоящая королева драмы, хён, – Чонгук улыбается довольно, а когда видит, что старший хочет что-то ответить, то добавляет: – Самая лучшая, кстати. Мне нравится. Хосок снова чувствует, как жар приливает к телу, и он в который раз расстегивает пальто. Мысли крутятся между «это было признание» и «как мне на это реагировать», но он выкидывает их все и продолжает просто сидеть, как истукан, глупо пялясь в стену дома. – Но это заразно. Может, с тобой как в сказках? – В смысле? – Ну, знаешь… Эти сказки, где все меняет поцелуй? Лягушка превращается в принца, спящая красавица просыпается, а я становлюсь психически-неуравновешенным, – Чонгук рассматривает чужой профиль, гадая, будет ли бурная реакция. – Я психически-неуравновешенный? – Хосок склоняет голову, встречаясь с младшим взглядом. – Нет, ты замечательный. На самом деле, картина вокруг складывалась не самая прелестная: где-то неподалеку кричала компания, с другой стороны доносился лай собаки, и вообще все было каким-то странным и непонятным. Даже воздух. Но вот Чонгук мягко касается носом линии подбородка, вдыхая запах кожи, и Хосок готов уверенно заявить, что все приобретает новые, яркие краски: и крики, и воздух. И в этом прикосновении не было ничего нового, ведь Чонгук делал так всегда, когда они были рядом. В этом не было ничего плохого или пошлого, скорее наоборот. И все будто резко стало налаживаться. Немного позже Хосок вызывает такси до общежития младшего, и они еще несколько часов гуляют где-то неподалеку, разговаривая на темы, которые абсолютно никак не касаются их отношений. Хосок шутит и громко смеется в привычной манере, а Чонгук в такие моменты украдкой смотрит на него, стараясь не обращать внимания ни на что кроме. Когда парень с легкой неохотой говорит, что уже пора расходиться, младший просит у него прощения. Хосок не успевает спросить, за что на этот раз, как чувствует обнимающие руки и теплое дыхание в шею. Его пальцы с легкостью проникают между темных мягких прядей, и старший успокаивающе массирует чужую голову – он уверен, что от собственного умиротворения не останется и следа, когда Чонгук уйдет, но главное, что это будет потом. Хосок не успевает произнести извинения в ответ, потому что мягкие губы не позволяют ему начать. Он обессилено выдыхает, когда Чонгук слишком быстро отстраняется от него. Это похоже на резкий порыв ветра прямо в лицо, когда ты не можешь вдохнуть, а чувства после такого захватывают слишком сильно. И Хосок, молча смотря в глаза младшего, понимает, что стоит остановиться на этом невинном касании губ, но в противовес собственным мыслям подается вперед. Старший уверен, что пожалеет о своей слабости, но кто бы мог подумать, что он будет настолько беспомощен перед поцелуями с этим мелким засранцем. И перед Чонгуком полностью. Кто знал? Если бы Хосоку сказали пару лет назад, что он начнет таять как девчонка, когда Чонгук будет класть ладонь ему на шею и моментами прикусывать губы так, как любит Хосок, то был бы один труп. Как максимум. Как минимум Хосок разбил бы такому фантазеру лицо, и это не преувеличение. – Я сначала посажу тебя на такси, а потом только пойду в общежитие, хён, – говорит Чонгук, когда старший вновь напоминает про время. – Тебя пустят? Как у вас вообще всё устроено? – Я разберусь. – Хорошо, – Хосок тяжело вздыхает и упирается лбом в чужую грудь, когда набирает нужный адрес. Пока машина была в пути, они так и стояли в обнимку, молча согревая друг друга, не желая портить момент. И когда Хосок садился на заднее сидение автомобиля, Чонгук успел незаметно для чужих глаз поцеловать его в висок. – Напишешь, как приедешь? – Конечно, – Чонгук улыбается от услышанного, и Хосок не может не улыбнуться в ответ.