333 TRIBLE CABIN 333

После того, как Чонгук посадил старшего в такси, он смотрел вслед машине, пока та не скрылась из виду. Уже позже, в постели, он листал переписку с Хосоком, прокручивал в голове последние два дня и абсолютно не планировал засыпать. Пока его сосед благополучно похрапывал рядом, парень твердо понимал одно: он не в жопе, но в абсолютном пиздеце. Было бы глупо делать выводы за Хосока, но Чонгук знал, что старший сам не представляет, куда им двигаться дальше. И правильно, ведь нет никаких научных пособий по их ситуации, никто не расскажет с умным видом, как стоит себя вести после случившегося. Единственное, что приходит на ум Чонгуку, так это залечь на дно, чтобы не только понять самого себя, но и позволить сделать то же самое старшему. Решать за кого-то было не самым умным, но парень даже не хотел об этом думать: в конце концов, он привык брать все в свои руки и самостоятельно разбираться с проблемами. Тот факт, что их ситуация «проблемой» как таковой совсем не являлась – Чонгук просто пропустил мимо. Ему необходимо было время. Им необходимо было время. И расстояние. И неважно, какой ценой. Пока один день сменял другой с дурной скоростью, Чонгук был уверен, что ведет себя правильно. Если честно, он абсолютно не ожидал, что новая жизнь захлестнет с такой силой. Ему нравилась новая обстановка и люди, что приходили в его жизнь. Он замечательно теперь понимал, почему старший так погряз в этом водовороте в самом начале, потому что не попасть в него абсолютно невозможно. Чонгук быстро разделил всех вокруг себя на «нравится» и «не нравится», чтобы было проще и приятнее существовать в новом месте. Ему очень помогал тот факт, что все они одинаково равны друг перед другом, а при таком раскладе очень удобно выбивать себе лучшие места с самого старта, чем, собственно, он и начал заниматься. В новой жизни все было шумное, подвижное и, наверное, интересное, если бы не одно «но». Противная сквозящая дыра где-то в подсознании буквально сжирала все хорошее ближе к ночи, когда Чонгук оставался один на один с собой и видел чужие пропущенные вызовы. Их огромный поток в какой-то момент прекратился слишком резко, так что парень сам испугался: не случилось ли что у его старшего? Старшего, с которым он себя сейчас ведет хуже, чем вообще с кем-либо. Чонгук, конечно, прекрасно знал, что своим игнорированием все усугубляет, потому что Хосок терпеть не может такого отношения к себе. Чонгук и сам не понимал, почему не может поднять трубку и поговорить, объяснить, что всё хорошо, всё в порядке, что он просто пытается всё… решить? Понять? Именно потому, что Чонгук не знал, что сказать, он просто продолжал шагать по ступенькам вниз. Ещё ниже. Прямиком к ужасному чудовищу с именем «презрение Хосока», и с такими выходками ему еще немного осталось, он уверен. Эйфория от всего нового в какой-то момент окончательно скатилась к нулю, хотя ее и без того почти не было. Осознание, что он полное эгоистичное дерьмо пришло так же неожиданно, как и идея залечь на дно. Неужели ему, человеку, который получил желаемое спустя столько страданий и лет ожидания, могла вообще прийти идея отдалиться как можно дальше? Чонгук пытается понять, под какими наркотиками он был все это время, особенно когда смотрит на Хосока через экран смартфона. А там старший, конечно же, как всегда с солнечной улыбкой и какой-то приторной брюнеткой. И она целует его в щеку. Механизм где-то внутри начал работать с новой силой буквально по щелчку. Чонгук ощутил невыносимое нетерпение: ему нужно поскорее придумать план, как исправить все свои ошибки за короткий срок, но совсем ничего не приходило на ум. И тогда Чонгуку впервые срывает крышу.

/ / /

Хосок видел все варианты развития событий: от самых дурных до неописуемо-сказочных. Он был уверен, что загадывать на будущее – одно из худших решений, что могло залететь в его голову, а потому пустил всё на самотек. Конечно, первые четыре дня без контакта с Чонгуком его ломало, словно сухие тонкие ветки во время торнадо. Их взаимное «спокойной ночи» мозолило Хосоку глаза, давило на мозг и заставляло, пока Юнги не было дома, истошно метаться по всей квартире, сдерживая истерику. Чон не хотел думать, почему Чонгук молчит и ничего ему не пишет – это были мелочи. Большой проблемой Хосоку казалось то, что младший даже трубку не берет. Слыша монотонные гудки из раза в раз, парень прокусывал губы и нервно цеплял зубами истерзанную кожицу, не обращая внимания на боль. Все отлично. Ведь Чонгук просто исчез. Хосок, контролируя свое дыхание, пытается вспомнить их вечер, разделяя его на кадры: вот младший ведет себя абсолютно нормально, вот улыбается ему, как ни в чем не бывало, вот рассказывает и присылает фото комнаты в общежитии, чуть позже желая спать спокойно, а вот «ПУФ», и происходит фокус с исчезновением. Нет, после первых суток молчания парень почти не вел себя, как истеричная малолетка, которой оппа не написал «доброе утро». А вот после вторых у Хосока нашлось два весомых аргумента для волнения: во-первых, ни в одной из социальных сетей Чонгука не было в онлайне, а во-вторых, тот, опять же, не брал трубку. Вообще. Хосок уже планировал идти в полицию, как оповещение с содержимым «данный пользователь появился в сети» ударило по затылку. У старшего еще были разные подозрения, но, отслеживая чужие лайки и добавление аудиозаписей, они испарились. Вместо паранойи и паники пришло что-то совсем другое. Хосок вспомнил, сколько ему лет. Вспомнил, что у него нет права зацикливаться на Чон Чонгуке, хотя обида на чужое молчание откровенно мешала с этим бороться. Старший решил, что недели в полном сумасшествии будет достаточно, чтобы дальше жить без угрызений совести. Ведь, к слову, он умудрился даже неплохо наплакаться по вине какого-то мелкого сопляка, да и вообще превратился в неизвестное науке месиво из страданий. А Чонгуку оказалось, по сути, и впрямь все равно, ведь вряд ли он не заметил две тысячи пропущенных вызовов. Из миллиона возможных вариантов, что делать и как вести себя дальше, Хосок остановился на взаимном равнодушии. В конце концов, у него накопилось немало других проблем, других дел, и он не может дальше так халатно относиться к своей жизни. Не может и не хочет. Лучшая тактика в таких случаях либо злиться и ненавидеть, либо возвышать свою самооценку и вести себя точно так же, как другая сторона. Хосок использует обычно первое, но на этот раз делает поблажку и выбирает более лояльный вариант. Правда Юнги слишком быстро удается сломать все его защитные барьеры и вывести на чистую воду после того, как в очередной раз за неделю интересуется: – Как там Чонгук? – Да не знаю я, как твой, блять, Чонгук! Посуда в раковине гремит настолько громко, что Мин слегка жмурится, цепляя палочками лапшу. – Прости, хён, – устало вздыхает Хосок, быстрым движением мокрой ладони поправляя сползающий рукав. – Вы поругались? – Нет. Юнги, конечно же, в напряженный тон не верит. Мин решает оставить чужие семейные проблемы за бортом их лодки, пускай Чон и выглядит последнее время нервно. Он всем своим видом так и напрашивается на расспросы, но раз врет, значит пока все не дошло до точки кипения. Юнги смотрит на ссутулившегося парня и доедает приготовленный им ужин, в итоге счастливо выдыхая. – Это было просто волшебно, выйдешь за меня? – Выйду, – расслабленно ржет Хосок, устраивая последнюю кружку рядом с другими и вытирая, наконец, руки – он мыл посуду минут сорок. Мин тихо подходит сзади и осторожно протягивает тарелку младшему, будучи готовым к абсолютно любому раскладу событий. – Юнги! – Хосок несильно бьет того по предплечью полотенцем, которым вытирал руки, и отпихивает старшего от раковины, предварительно выхватив тарелку. – Ты будешь чудесной женой, отвечаю. И мужем. Или кем там? – Боже, хён, отвали уже, – Хосок снова смеется. – Там стрим еще не запустили? Юнги окает и поспешно ретируется из кухни, оставляя парня одного. Улыбка тут же сходит с лица, и Хосок понимает, что если бы не друг, возможно, с его боевым настроем все было бы куда плачевнее. Он в этом почти уверен. На все девяносто пять процентов. С того момента на кухне Юнги больше не спрашивает ничего, а Чонгук не напоминает о себе уже вторую неделю, и Хосок даже не пытается с этим что-то поделать. В конце концов, младший все еще ребенок, было глупо ждать от него каких-то других действий. Хосок сам во всем виноват: в том, что втянул в это странное и стремное дерьмо, и в том, что заставлял принимать какие-то решения. Он старается понять младшего, когда задает самому себе вопрос: «Как бы поступил я?» и всегда убеждается, что выбрал бы такой же, как и Чонгук, вариант. Такие терапии помогают, и ему почти не обидно. Почти. Вселенная, все-таки, иногда крайне странная. Как по закону подлости, момент икс наступает на семнадцатый день, когда Хосока окончательно отпускает весь напряг. Его телефон разрывает противная трель стандартной мелодии звонка, потому что настройки слетели, захватив с собой все данные. Парень цепляет взглядом циферблат часов, где четко отсвечивает «03:47» и радуется, что в квартире, кроме него, никого нет, потому что Юнги еще пару дней назад уехал в родной город по делам. В какой-то момент Хосока накрывает страх, когда он видит незнакомый номер. Все-таки время не располагает для чего-то безобидного, а контакты своих друзей он перезаписал буквально перед сном. Противный звонок кончается, когда перестает идти вызов, и Чон с выдохом облегчения опускает телефон вниз экраном. Он прикрывает спокойно глаза, все еще сжимая смартфон в ладони, как новая порция звуков начинает резать слух. Хосок, все же, принимает вызов. И молчит. – Господин Чон? – взрослый, очень низкий мужской голос заставляет парня нахмуриться. – Да? – Это из полицейского участка, – Хосок буквально чувствует, как его голову изнутри протыкают иголками и заливают тягучей лавой тревожности, пока огромный рой мыслей разносит все в пух и прах. – Чон Чонгук приходится вам родственником? – Д-да, – парень резко вскакивает с кровати, четко ощущая, насколько холодный пол. – Что-то случилось? – Случилось. Вы не могли бы подъехать в отделение в ближайшее время? – Да, конечно, по какому адресу? – спрашивает Хосок, придерживая плечом телефон и натягивая на ноги джинсы.

/ / /

Хосок, заполняя какие-то непонятные бумажки, пытается слушать монотонные объяснения служащего. Он думает, что его карма абсолютно чиста, ведь с какого-то перепуга вселенная благоволит ему, и это факт. Чего нельзя сказать о малолетнем придурке. Парень думает, что Чонгуку несказанно повезло, раз его могут выпустить с учетом, что он будет под присмотром старшего и еще с кучей условий. Хосок не успевает нарадоваться тому, что его отношения с полицией – несмотря на веселый образ жизни – всегда были замечательные, ведь сейчас это ощутимый бонус. Единственный раз, когда он попадал в участок, был еще в школе, и то это произошло по вине его тупого одноклассника. Но даже тогда, к счастью, все обошлось. Хосок отдает заполненные бумаги и копии документов, начиная слушать, почему именно произвели задержание. Он слегка кашляет, когда говорят о подробностях, и чувствует, как уши горят от стыда и злости, будто именно его отчитывают за случившееся. Чон думает, как не избить бы кое-кого, когда они выйдут, потому что на это несказанное безобразие невозможно просто закрыть глаза, блять. А вот что было бы, если об этом узнали их мамы? Хосок, будто тормоз, наконец-то понимает, что его телефон еще не разрывают звонки старших, и это кажется странным, но дающим надежду: им, скорее всего, ничего не сообщили. Проходит меньше пятнадцати минут после окончания рассказа, когда виновника торжества выводят несколько сотрудников. Хосок встречается взглядом с Чонгуком буквально на секунду – больше он не выдерживает. Чон с поклоном благодарит сотрудников и прощается, выходя из здания. Сердце не перестает неугомонно стучать уже которую минуту, и оно не успокаивается, даже когда они оказываются на улице. Старший уверен, что очень хорошо держится, засовывая руки в карманы кремового пальто и шагая к машине. Ему не нужно оборачиваться, чтобы узнать, идут ли за ним следом. – Это Сокджина? – Намджуна, – Хосок в который раз благодарит друга за то, что он оставил им с Юнги тачку на время своего пребывания в Нью-Йорке. Если бы не Ким, он ни за кем не поехал: денег на такси не хватило бы, а автобусы не ходят. Парень в который раз убеждается, что все случайности не случайны. Чонгук больше не сказал ни слова, даже не двигался. Он, по ощущениям, старался слиться с салоном. И правильно, ведь Хосок, несмотря на все свое внешнее спокойствие, готов был избить его собственными руками в любую секунду, пусть только повод даст. Путь до квартиры сопровождался полной тишиной, и старшему этот молчаливый цирк предсказуемо надоел. – Какого черта ты делаешь? – он бросает ключи на тумбочку, спокойно спрашивая. Чонгук, не ответив ни слова, проходит на кухню и садится, облокачиваясь на стену спиной. Он смотрит, как Хосок вешает верхнюю одежду на вешалку, и как позже включает электрический чайник. Сидя без основного освещения Чонгук был уверен, что это ему хоть как-то поможет спастись от чужого пронзительного взгляда, но не тут-то было. – Ты серьезно думаешь, что вандализм – это круто? – Это не вандализм, это уличное искусство. – Мне абсолютно поебать, как ты это называешь, – угрожающе растягивая слова, отвечает Хосок. – Очень странно, что меня поймали именно на этом, – голос Чонгука откровенно сквозит равнодушием, что выводит старшего еще больше. – «Именно на этом»? Было на чем еще? – Хосок смотрит на младшего через плечо, пытаясь держать себя в руках. – Вот чем ты занимался все это время? Творил всякое дерьмо и нарушал закон? – Да. – А наркоту уже всю перепробовал? Чонгук резко выдыхает и закрывает лицо ладонями, ощутимо надавливая на кожу и растирая ее, пытаясь не реагировать на чужие слова. Вот что за любовь к крайностям? – Нет, все не так печально. – Блять, Чонгук, ты понимаешь, в чем вообще заключается проблема? В том, что тебя поймали, а не в том, что ты рисовал на стенках в толчке нецензурные картинки! – Не в толчке. И не картинки. Это делал мой друг. – Да мне все равно, кто из вас что делал! – Хосок громко ставит кружку на тумбу, кидая в нее чайный пакетик и заливая кипятком. – Повторяю еще раз: вас поймали. И это не есть хорошо. – Не надо мне как ребенку это раскладывать. – Ты и есть ребенок. Причем тупой! Я больше не буду вытаскивать твою задницу из всяких передряг, это был первый и последний раз. Если не хочешь попадаться полицейским – научись бегать. – Спасибо, самый лучший совет от самого лучшего хёна, – Хосок с тем же грохотом ставит перед младшим бокал, смотря тому прямо в глаза. – Пока Юнги нет, ты будешь жить здесь. Дашь мне свое расписание и, раз сам ты не в состоянии, то я буду контролировать твою жизнь. Ты меня понял? – Да, хён. – Твое счастье, что родители не мчатся на всех порах в Сеул, чтобы забрать тебя домой. Ты смачно облажался, так что еще одна оплошность, и я лично отвезу тебя обратно. В противном случае великому Чон Чонгуку придется все-таки жить с нами, здесь, под жестким присмотром, прям как в тюрьме. Ясно? – Да, хён, – Чонгук столбенеет от чужого тона и угроз, так что даже шутки в голову не лезут; он был уверен, что еще немного, и ему в челюсть прилетит чужой кулак, но. Но Хосок просто отталкивается от стола, когда младший решается отпить чай, и уходит в ванную, громко хлопая дверью. Злость, кажется, исчезла вместе с этим ударом в одну секунду, и смесь, что бурлила в нем сейчас с неистовой силой, было невозможно понять. С одной стороны, Хосоку стало необыкновенно спокойно от того, что Чонгук рядом, в поле его зрения, и в целом с ним все в порядке; с другой: обида и нудное желание спросить, какого черта тот творил. Почему пропал, почему не отвечал. Почему? Хосок мечется, но гордость вовремя напоминает о себе. Она говорит, что ему больше нельзя унижаться и вести себя так, как до этого. Ведь все равно его не ценят, в чем тогда смысл? Меняя горячую воду на холодную, Чон решил терпеть до тех пор, пока все мысли не скатятся к одной: побыстрее вылезти и согреться. Ему абсолютно надоело, что из-за одного мелкого засранца голова пухнет и мысли концентрируются только на долбанном Чонгуке, будто тот пуп земли. К счастью, парня хватает ненадолго. И открывая дверь через пару минут, будучи одетым, Хосок почти кричит. – Боже! Парень отшатывается к раковине, хватаясь за ткань футболки в районе сердца. – Зачем ты меня так пугаешь?! – Хён, прости меня, – Чонгук смотрит взглядом побитого щенка, и Хосок опускает устало плечи. – Хорошо, я прощаю, но больше не стой так! – Да не за это… Младший страдальчески вздыхает и поднимает глаза, надеясь, что у него как в четырнадцать выйдет этот трюк. Но ощутимого эффекта нет. Хосок как смотрел с ничего не понимающим лицом, так и смотрит. Он только говорит что-то несвязное и меняется с Чонгуком местами, тыча пальцем на верхний ящик тумбочки под раковиной, и уходит. Младший думает, что свое упрямство пора возвращать, потому что не сказать ничего в свое оправдание, не попытаться хоть что-то объяснить – полное свинство, даже если Хосок не пытается ничего узнать, что совсем нонсенс. Чонгук на этот раз не обживается в чужой ванной, даже наоборот старается сделать все побыстрее. Он радуется, что у него были сменные вещи на два дня вперед, ведь, вообще-то, по их с соседом плану они должны были доехать до нового знакомого и остаться у него на пару дней, но много что пошло не так, как нужно. И Чонгук всех богов за это благодарит. – Я не знаю, что постелить тебе на полу. У нас нет футона или хоть чего-то похожего, – говорит Хосок, когда видит младшего. – Я могу просто так лечь, – Чонгук произносит это, будто у него во рту все вяжет от недозревшего фрукта. – Я пошутил, но отлично, ведь ты как всегда нашел самый лучший выход из ситуации, – парень поднимает большой палец вверх и поспешно отворачивается, взбивая подушку. Через минуту можно рассмотреть лишь темную макушку, потому что Хосок полностью накрылся одеялом и лег спиной. Чонгук все время молча наблюдал за чужими действиями, замечая, как Хосоку некомфортно. Это видно невооруженным глазом, и младший совсем не понимает, что ему делать и как всё исправить: внутри воет побитый волк, потому что такой отстраненный Хосок – это ужасно, больно и непривычно. Это полное дерьмо. Он никогда с этим не сталкивался, но ведь все бывает впервые? Младший думает, что лучше бы этот кошмар всегда оставался для него тайной. Чонгук берет себя в руки и аккуратно садится на край, не зная, с чего ему начать. С самого начала? Или, может быть, с конца? Как вообще нужно разговаривать? Он напрочь все забыл. – Хён… Я знаю, что ты слышишь меня, но, скорее всего, не хочешь слушать. Но тебе придется, потому что если я не попытаюсь сейчас сделать хоть что-то, то потом точно будет поздно, – Чонгук считает до трех и выдыхает. – Прости меня. И это не насчет ситуации с полицией, хотя и за нее тоже прости. Я поступал как самый настоящий придурок, когда игнорировал тебя… сам не знаю, что это было. Я понимаю, что всё это звучит как детский лепет, но мне правда жаль. Я не хочу тебя терять, хён. – Ты отлично обходился без меня эти три недели, – Хосок поворачивается на спину, – и я не знаю, когда бы ты разразился на эту речь, не попади копам в руки. – Может я специально? – Чонгук думает, что признаваться в этом было совсем безумием, но терять ему нечего. – Что? – А думаешь где мой «соучастник»? – Скажи мне, что ты шутишь. – Могу сказать только одно: да, в этом всем виноват я. Да… нет, я не испугался. Черт, хён, я не знаю, как это описать, потому что сам себя не понимаю. Я не понимаю, почему вел себя, как говнюк, почему причинил тебе столько неудобств и потратил нервы. Я не оправдываю себя, я просто хочу, чтобы ты понимал, как было нелегко. Это всё казалось настолько нереальным, что проще было подумать, будто я рехнулся. И мне нужно было разобраться со своей головой. – Чонгук… – Ты ведь знаешь, что если ты меня сейчас не простишь, я буду таскаться за тобой до тех пор, пока не добьюсь твоего прощения? – Сейчас я тебя прощу, а потом в твою голову снова ударит что-то «непонятное» и ты сбежишь? – Нет, хён, потому что эти три недели – худшее, что со мной случалось. Хосок чувствует, как мурашки бегут по его телу, ведь Чонгук смотрит прямо в глаза и говорит совершенно серьезно. И это совсем неожиданная правда. Или снова врет? Хосок хмурится, молчит достаточно долго, а потом хмыкает и бросает небрежное: – Можешь лечь рядом. Чонгук видит, что ледники оттаяли не до конца, но явные продвижения есть. И на этом спасибо. Он выключает свет и забирается к старшему под одеяло, устраиваясь так, чтобы не прикасаться к чужому телу, хотя Хосок все устроил, чтобы этого не произошло: весь сжался и думает, наверное, что стенка с радостью спрячет его в себе, иначе зачем он к ней так льнет? Как ребенок, честное слово. Чонгуку вдруг обидно и злобно. Дурацкий хён. Что, от него теперь всегда так шугаться будут? И вести себя с ним, будто он прокаженный, тоже будут всегда? Еще чего. Младший протягивает руку и ведет по чужим позвонкам сверху-вниз, будто утешая. Кого тут еще утешать нужно, ага. Хосок на это напрягается весь, что выбивает из Чонгука последнюю каплю терпения. – Что т-ты… – пыхтит старший, когда его обхватывают одной рукой за талию и нагло тянут назад. Чонгук прижимает несопротивляющееся тело к собственной груди и выдыхает в чужую шею, заставляя парня в своих руках ежиться. Он корит себя за все случившееся, но чужое поведение не лезет ни в какие ворота. Чонгук согласен, пускай Хосок обижается и дует щеки, но не прячется от него. Из-за своих же невеселых мыслей парень прижимает старшего к себе со всех сил до тех пор, пока не слышит свое имя из чужих губ: он ослабляет хватку, но не отпускает. Хосок не выдерживает спокойно и минуты в этих объятиях, он скидывает с себя одеяло и тяжело дышит, когда чувствует, как Чонгук вдыхает запах его волос. Парень не понимает, какого черта ему стало так душно и жарко, но делать с этим хоть что-то не было никакого желания. – Я скучал, – тихо шепчет Чонгук, ощущая, как старший вздрагивает. И тут же начинает копошиться. – А я волновался, эгоистичный ты придурок! – Хосок возмущается, с силой оттягивая от себя чужую руку и отодвигаясь к полюбившейся стене. – Ты мог хотя бы попытаться сказать, что тебе нужно время. Неужели я, по-твоему, настолько идиот, что не понял бы? Чонгук смотрит в чужой затылок и не медля снова притягивает к себе, обхватывая покрепче и закидывая на старшего ногу для полной уверенности, когда тот начинает снова сопротивляться. Хосок предсказуемо не сдается, и тогда парню приходится прибегнуть к крайним мерам: он укутывает непослушного в одеяло и только после обхватывает его руками и ногами, победно улыбаясь напоследок. Хосок пыхтит и дышит через рот, понимая, что сейчас точно нет сил даже на ругательства, он буквально сгорает заживо от чертового одеяла и Чонгука, что улыбается, как наглый болван. Кажется, ему снова до одури хорошо, но вместе с этим невозможно плохо, потому что младший целует его в висок слишком аккуратно, слишком нежно и по-детски. Хосоку жарко, обидно, хочется скулить, но вместе с этим невыносимо спокойно и радостно. Кажется, что он даже… счастлив? Странное чувство. – Прости меня, пожалуйста, – Чонгук, целуя прямо под подбородком, решает сжалиться и выпускает парня из настоящего кокона. – У меня ведь может быть право на ошибку? Я обещаю, что больше не подведу тебя. Хосок, выбравшись, садится и лохматит свои волосы. Он смотрит в темноту, по мнению Чонгука, примерно полгода. А потом поворачивается и глядит сверху, как самый суровый судья, сверлит черную дыру взглядом и наверняка готовится сказать твердое «нет». Потому что Чонгук не просто ошибся, а конкретно, круто так налажал. И это неоспоримый факт. – Только попробуй. Ещё раз такое устроишь – и всё. Совсем всё, даже разбираться не буду, понял? Я тоже человек. Чонгук чувствует, как от чужого «доминирования» у него начинается нервный тик, но чужую гордость и уверенность нужно подпитывать, а не раздражать еще хуже. Он выдыхает обычное «понял» и получает нехилый удар подушкой по лицу слишком неожиданно, чтобы успеть хоть как-то защититься. Когда Хосок тихо смеется, последняя неуверенность и страх, что его до сих пор не простили, дуэтом медленно улетучиваются, и дышать становится легче. Наконец-то. Чонгук смотрит, как парень перекидывает через него ногу и довольно поджимает губы перед тем, как Хосок уходит на кухню. Немного позже Чонгук целует старшего, на этот раз за ухо, когда снова обнимает со спины. Он засыпает первым, а Хосок еще долго слушает чужое размеренное дыхание, прежде чем провалиться в сон.