333 TRIBLE CABIN 333

– Не жарко тебе в такой водолазке? – Намджун, отправляя рис в рот, не без удовольствия смотрит на поперхнувшегося друга. Ему, если честно, совсем нет дела до чужого внешнего вида, но Хосок слишком смешно выглядит, когда теряется. Юнги недовольно косится на Кима и бьет ладонью по чужой спине, заботливо приговаривая, чтобы младший не откинулся прямо в их любимом ресторанчике в центре города – по его тяжелому кашлю кажется, что до этого совсем не далеко. Хосок все же успокаивается через некоторое время, принимая из рук Мина прозрачный стакан с чистой водой и осторожно делая несколько глотков. Он с облегчением опускает напряженные плечи и не обращает внимания на слезящиеся глаза, когда пытается отойти от пережитого. Хосок все еще чувствует першение в горле и панику из-за чужого вопроса, надеясь, что сейчас кто-нибудь переведет тему, но у него слишком потрясающие, понимающие друзья. – Он так и дома ходит, а спать ложится, когда думает, что я уже уснул, – спокойно рассказывает Юнги, ковыряя палочками закуску. – Решил я слепой и не заметил, что у него там засосов столько, что ебанешься. Ты бы, блять, видел это! Намджун неправдоподобно удивляется, переводя взгляд с одного друга на второго. Он сдается и громко ржет в сгиб локтя, опуская голову на руку, когда Хосок краснеет и глупо округляет глаза, наверняка умирая от смущения. – Признавайся уже, с какой бестией ты трахаешься и не рассказываешь нам? – Юнги добивает издевательской улыбкой и тычет пальцами под ребра, готовый идти на таран. Он не привык вытягивать из младшего признания, потому что Чону только повод дай рассказать о своих свершениях – в постели, в учебе, в чем угодно. Юнги любил чужую болтливость и неугомонность, потому что тогда ему не нужно волноваться за чужое состояние, всё и так было видно. А вот когда Хосок становился тише воды и ниже травы, это было явным звоночком, что что-то происходит в чужой голове: тот либо снова загнался до жути дикими страхами, либо завел очередную любовь всей жизни, а не болтает, потому что боится сглазить или что-то относительно похожее. И третьего там обычно не водится, потому что младший же прямолинейный и любящий обговорить каждую новость, обсудить, разложить всё по понятиям, кроме двух заветных пунктов. Юнги Хосока давно наизусть выучил. – Не трахаюсь, – неловко выдыхает Чон, нервно тряся ступней под столом. – Заливаешь, – Намджун играет бровями, поддразнивая. – Ну? Это сто процентов нуна? Или кого помладше нашел? – Думаю, что нуна. Шарахается куда-то вечерами, а у них как раз на том курсе занятия допоздна, – Юнги хмурится, о чем-то размышляя, а потом голову в сторону Хосока поворачивает: – Или помладше? Там же у детишек с первого тоже занятия до вечера? Или она вообще не из нашего университета? Хосок нарочно игнорирует вопросы, листая инстаграм вверх-вниз. Ему внезапно перестало быть страшно и до невыносимого неловко, потому что он вспомнил, что, вообще-то, это его личная жизнь. А личное на то и личное, чтобы о нем не болтать. Хосок нервничает и почти обижается на друзей, потому что думает, что нельзя так издеваться. И он знает, что его реакция сейчас слишком гипертрофирована. Может, если бы он в действительности встречался с какой-нибудь девушкой, то поржал вместе с парнями и с удовольствием всё рассказал. Рассказал бы так, будто у него очередной трофей, будто он в игру популярную выиграл и теперь хвастается, а через недельку забудет – ничего в этом нового или удивительного не было бы. Но его отношения для такой болтовни не подходили. Отчасти, конечно, потому, что Чонгук далеко не миленькая нуна, которая старше на несколько лет и у которой содержимое между ног совсем другое. Вряд ли Юнги с Намджуном, если бы Хосок им рассказал про свою бестию, пожали ему с уважением руку и сказали типа: «Вот это парня себе подцепил, засранец, завидую» или «Так держать, Хоба!». Вряд ли, но Чон, когда у него в голове проносится такая радушная картина, почти улыбается. – Мы обидели нашего Казанову, – Юнги шлепает по чужому бедру. – Это такая великая тайна? Хосок сводит брови, кривит рот в бессвязном ответе, и тогда старший валится на него, как делал редко, но каждый раз, стоило чужим уголкам губ опуститься вниз. Юнги мог уверенно сказать, что это была его явная проблема и слабость, потому что на обиженного и грустного лучшего друга смотреть просто невозможно. – О, Чонгук! Наконец-то! – Намджун радостно восклицает, поднимая руку, чтобы младшему было проще их найти. Ким, не обращая внимания на притихших друзей, встает и пропускает пришедшего к окну. – Привет, – парень здоровается, когда садится на бежевый диванчик, рассматривая двоих напротив. Юнги с поджатыми губами кивает ему в ответ и тянет руку для пожатия, не отстраняясь от тощего плеча ни на сантиметр. Хосок, не поднимая глаз от телефона, тихо бурчит приветствие в ответ, злясь на Чонгука за компанию. Эти засосы, вообще-то, его губ дело, вот к нему бы лучше и прицепились. – Что-то произошло? – младший ежится от картины, которую наблюдает, и думает, что его настроение катится ко дну сразу от двух факторов: от неожиданного поведения Хосока и от того, что Мин теперь обнимает его двумя руками. – Мы пытались выяснить, с кем наше солнце крутит шашни, – Юнги не выдерживает и снова улыбается, – но он жадничает. – Ты кстати не знаешь, с кем он? Вы вроде тесно общаетесь, – Намджун пихает локтем Чонгука, искренне увлеченный идеей узнать всё поподробнее. Хосок закусывает щёку изнутри и отвлекается от бездумного листания ленты, поднимая взгляд на младшего. Чонгук, раздумывая над ответом, забавно приоткрывает рот и смотрит в сторону, на людей в помещении – у старшего от этого зрелища вдруг что-то горячее разливается в груди. Они не виделись пару дней, и этого было достаточно, чтобы соскучиться. Чужие теплые руки сейчас были бы очень к месту на собственном теле, как думает Хосок, пока Юнги сжимает его всё крепче. – Не знаю, но наверняка с кем-то очень красивым, – Чонгук улыбается самодовольно, беря в руки предложенное меню. – Ага, ведь кто его вкус воспитал, – Юнги поднимается с чужого плеча и слегка бьет младшего по ноге, заглядывая в глаза. – Точно не ты, хён, – Хосок цыкает. Мин, развеселившийся не на шутку, пропускает мимо ушей колкий ответ и снова опускает раскрытую ладонь на бедро младшего, начиная напевать какую-то старую песенку-дразнилку, чтобы довести лучшего друга окончательно. – Может вы там друг с другом? Ну, вот это… Того, – Намджун, сморщившись от чужого поведения, почти верит в собственные слова. Чонгук прикусывает язык, слыша игривый смех в ответ. Он отбивает пальцами по поверхности стола что-то быстрое и хаотичное, когда делает заказ, и когда снова возвращает внимание к парням напротив. Младший старается абстрагироваться от внешнего мира и смотрит на чужие игры, полностью отдавая себе отчет в том, что его это выводит. Он обещал себе не ревновать, но это оказывается чересчур сложно с такими-то выходками. Чонгук убеждает себя, что в чужих руках на хосоковских бедрах нет ничего страшного, а в чужом лице, что находится в опасной близости к лицу его старшего, тоже нет ничего катастрофического. Чонгук убеждает себя в этом, стискивая зубы и думая, что сейчас точно выкинет что-то подозрительное. Он не понимает, как столько лет терпел все эти их сюсюканья, все эти тесные дружеские отношения и нежное «мой соулмейт» в адрес друг друга. Чонгук думает, что было хоть как-то терпимо, потому что на Хосока тогда нельзя было смотреть с явной претензией на принадлежность. Хосок тогда не стонал его имя и не будил милыми сообщениями по утрам. Все трое поднимают взгляд на Чонгука, когда тот с грохотом опускает ладони на стол и поднимается. Он предупреждает, что скоро вернется, и уходит в сторону уборных, оставляя трех старших позади. – Даже Чонгука затошнило от вас, видели? – Намджун качает головой, цепляя палочками мясо. – Проверить его? – Юнги снова смотрит на Чона, заботливо предлагая свою помощь. – С чего бы? – Вдруг правда выворачиваться ушел? – и ржёт. Чон думает, что у старшего от сладкой газировки совсем странное поведение и крыша набекрень. Он твердо решает, что обязательно посоветует Юнги пить ее поменьше, желательно только по праздникам, а то с такими внезапными сменами поведения и настроения не справятся даже санитары. – Сам схожу, всё равно собирался, – Хосок кивает другу, чтобы тот выпустил его, и поспешно выходит из-за стола. Он облегченно выдыхает, когда сбегает от чужих глупых вопросов и заинтересованных взглядов. Парень никогда не чувствовал себя настолько растеряно и некомфортно от дружеского любопытства, как в этот раз. На самом деле, даже будь любовные отношения между мужчинами чем-то обычным в их компании, Хосок вел бы себя так же. И не потому, что у него Чонгук, который младше, которого он почти вырастил, а потому, что их отношения были другими. Не теми, о которых стоит говорить как о глупом выигрыше, когда надо отчитаться перед всеми своими крутыми результатами. Хосоку казалось, что он иногда и без явных признаний слишком палится: когда хвалит младшего, когда соприкасается с ним пальцами и даже просто смотрит. Ему самому казалось, что всё это вдруг стало буквально кричать: «Смотрите, это Чон Чонгук – мой парень, и я в абсолютном восторге от него!». Ему мерещилось, что он точно выдает их близость, потому что совсем не помнит себя до их первого поцелуя. Хосок встречается с младшим глазами, стоит только закрыть дверь уборной. Он подходит к Чонгуку, пока тот держит руки под водой, и недовольно поджимает губы, когда проверяет ее температуру пальцем. – Ледяная же, – заключает парень, закрывая кран. – Вы закончили, или мне лучше еще подождать? Хосок морщится от чужого тона и колкого взгляда, который он кожей чувствует, натянуто улыбаясь. Ему не хочется оправдываться или задавать лишние вопросы, потому что он понимает, о чем идет речь. – Ага, – просто отвечает старший. – Отлично. Чонгук дергает салфетки из аппарата, быстро обходит парня стороной, вытирая руки и выкидывая небольшой комок в урну на выходе. Хосок ловит его за рукав, стоит только двери приоткрыться, и тянет обратно, непонимающе и удивленно хмыкая: – И что, ты теперь будешь обижаться из-за этого? – Нет, хён, просто могу я позлиться? Или хочешь, я тебе такое же представление покажу? Приедем в родной город и первым делом тебя порадую. Хосок, слегка обескураженный чужими эмоциями и ответом, замирает, хлопая ресницами. Он рассматривает лицо Чонгука и видит, что тот действительно рассержен и недоволен. Для старшего это оказывается настолько непривычное явление, что собственную реакцию разобрать сложно: внутри непонятное, легкое возбуждение из-за злости младшего. Он надеется, что выводить Чонгука на такое у него не войдет в привычку, но ощущения слишком приятно щекочут где-то в районе солнечного сплетения. Чужая ревность кажется чем-то настолько новым и странным, что Хосок задается вопросом: а всегда ли так реагировали? Он почему-то думает, что нет. – Не надо, – спокойно выдыхает Хосок, приближаясь к парню ближе и поднимая голову. Он целует Чонгука нежно, осторожно проникая между приоткрытых губ. За дверью толпа посетителей, и в уборную могут зайти в любой момент, но Хосок откровенно забивает на эту мелочь, чувствуя себя маленьким ребенком, что крадет любимые конфеты ночью. Ему отчего-то хочется задобрить младшего, чтобы расслабился и не нервничал слишком сильно из-за глупостей. В самом деле, нашел из-за чего злиться. Или, скорее, из-за кого. – Прекращай так делать, – говорит Чонгук между поцелуями, сжимая чужие бока. – Если мы в отношениях, то это значит, что кое-кто должен прекратить лезть. Хосок несдержанно смеется в мягкие губы, притягивая Чонгука к себе за затылок. – Может ты просто запрешь меня где-нибудь и «Чон Чонгук» на лице напишешь? – Не уверен насчет первого, но второе звучит безумно классно, – младший улыбается в ответ, расслабляясь, и прижимает к себе крепче перед тем, как дверь открывается. Хосок, научившись профессионально шифроваться, мгновенно отстраняется и отворачивается к умывальникам, делая вид, что собирается вымыть руки, пока Чонгук не менее проворно выскакивает из уборной, пропустив того, кто их потревожил. Парень встряхивает головой, словно стараясь сбросить наваждение и краску с лица от искреннего наслаждения такой короткой близостью со старшим. Все недовольство забывается окончательно, когда Чонгук видит свой заказ и довольно жмурится, желая быстрее приступить к ужину. Младший, увлеченный принесенной едой, даже не замечает внимательного взгляда. Юнги подпирает подбородок рукой, прикрывая пальцами ухмыляющийся рот. Он украдкой проверяет, не идет ли Хосок, и заговорщически хмыкает. – Ты ведь всегда в курсе, что у него за отношения, – Мин смотрит на парня, который даже бровью не повел от его слов, и добавляет: – Как фанатка всегда самый первый узнаешь, с кем у оппы свидание. – А-а-а! – нараспев начинает Намджун, настороженно поднимая взгляд на друга. – Ты чего? – Что? – Юнги усмехается, потягиваясь. – Я всего лишь говорю правду. Младший, пережевывая рис, наконец встречается взглядом с Мином, раздумывая, стоит ли ему вообще что-то отвечать на такой выпад. С Юнги иногда лучше просто промолчать. Чонгук, когда ему было лет четырнадцать, прочно связал старшего с образом слизеринского змея. Тот, конечно, чаще всего был великодушным, мудрым, говорящим вовремя и правильно, но только в присутствии Хосока. Когда же его лучшего друга рядом не оказывалось, Мин не скупился на критику и советы, как делать не стоит. Чонгук в силу воспитания всегда послушно кивал головой и старался не зацикливаться на чужой придирчивости и замечаниях, потому что, на самом деле, Юнги часто говорил разумные и важные вещи, но. Чонгук по своей натуре никогда не был тем, кому нравилось оборачиваться послушным мальчиком, которому только волю дай упасть в ноги старшим. Он искренне любил их компанию, шутки и внезапные совместные движения, которые всегда вызывали азарт и обеспечивали выработку эндорфинов, но никак не нравоучения и все в подобном духе. Чонгуку не хватит пальцев пересчитать выходок со стороны Юнги, особенно во времена, когда тот был в старшей школе. У них с Хосоком тогда, видимо, был один мозг и душа на двоих, потому что любимый старший профессионально страдал и развозил сопли от неразделенной любви, а Юнги с ним в дуэте отвечал за агрессию и нападки на каждого, кто сунется в зону комфорта или, возможно, как-то не так подышит, когда у них случались вечера самобичевания. И если Чонгук в то время готов был обнимать, утешать и подбадривать Хосока глупыми шутками, неустанно питая чужую голову только позитивом, то с Юнги он старался вообще не пересекаться. Младшему казалось, что с переездом тот успокоился. И, собственно, так оно и было, но видимо старые привычки до конца не уходят. – Похоже, это просто интрижка? – Чонгук снова жует, пока Юнги с расслабленной улыбкой следит за Хосоком, который, как только вышел из уборной, сразу столкнулся с девушкой. – Иначе ты бы ни за что не пережил, будь у него серьезные отношения. Юнги сверкает глазами, вылавливая реакцию Чонгука пальцами: тот голову вскидывает, смотрит резко и наверняка злится, только старшему до лампочки. Намджун, слушая чье-то голосовое, уже не вдается в чужую беседу, а потому не замечает никакого напряжения. Как и Хосок. Тот приходит с солнечной улыбкой и веселой болтовней, пока Чонгук снова наклоняется к тарелкам, а Юнги улыбается уже простодушно.

/ / /

Хосок раньше не особо понимал советов наслаждаться настоящим – осознавал, что, конечно, это имеет смысл, но все равно никак не мог расслабиться и отпустить ситуацию. Он только в отношениях с Чонгуком понял, как важно ценить момент, который произойдет не в мнимом будущем, а который происходит прямо сейчас, в данный день, в данный час, в данную минуту. И Хосок искренне рад, что научился, наконец, ценить даже мелочи настоящего. Он ведь привык жить с вечными мыслями о том, что ждет его впереди, как он будет делать что-то потом: через месяц или год, неважно. Чонгук же неосознанно, совсем не специально отучил его от этой странной привычки, возвращая из планов в реальную жизнь, которая была гораздо круче, чем можно было представить. Хосок, в какой-то момент, вдруг вспоминает, что у него с Чонгуком всегда так было. У него с Чонгуком постоянно работал алгоритм из «потеряться – найтись – успокоиться». Всякий раз, стоило ему потонуть в собственной голове среди откровенно-отвратительного дерьма, как Чонгук спасал его своим присутствием и потребностью либо дать, либо получить внимание; Чонгук сбивал тревожность, выкидывал накопившийся хлам и поддерживал, ничего не требуя взамен. И так всегда было, так сразу стало, стоило сыну троюродной тетушки по материнской линии переступить порог его комнаты впервые. Хосок не сразу, но понимает, что был слишком неблагодарен за все то, что дарил ему Чонгук столько лет. Он думает, что мог бы быть мягче, мог бы быть снисходительнее и внимательнее, но у него просто не было для этого… понимания происходящего? Он просто не видел ничего необычного в трогательной, крепкой привязанности, и уж тем более он не видел никогда долгих взглядов со стороны, не придавал значения прикосновениям, которые младший урывал у него, как только появлялась возможность. Он просто принимал это за должное, как бывает, когда ты не ценишь того, что принадлежит тебе долгое время. Как любимый компьютер, например. Или плед. Или еще тысячу бессовестных сравнений. Хосоку в общем особо не было дела до младшего: он же действительно воспринимал его как элемент декора в родительском доме. И продолжалось это до тех пор, пока он не переехал в другой город. Пока не понял, что от чужой навязчивости и упрямства ему, оказывается, слишком хорошо в голове и груди. Тогда Чонгук открылся совсем с другой стороны, так что обижаться на него стало легче, если Хосок вдруг замечал, что ему не уделяют достаточно внимания. Старший никак не оправдывал свои резкие перепады, он просто подчинялся им, потому что знал, что будет их катализатором: Чонгук обязательно пробивал стену из его упрямого молчания, добивался чужого прощения и безустанно рассказывал, почему и из-за чего он мог быть занят. Хосок не сразу понял, что его это цепляет посильнее пьяного секса на тусовке. Гораздо сильнее. Чонгук оставался всё таким же, каким был когда-то в семь, тринадцать и шестнадцать, несмотря на расстояние и явное небрежное отношение со стороны старшего. И Хосок не мог не повестись. Он, размышляя, часто задавался вопросом, почему не Юнги. Почему не друг, с которым они серьезно как-то договорились потрахаться ради интереса ночью на лужайке, а в итоге после первого поцелуя начали ржать, как умалишенные. Мин ведь тоже его ценил, тоже был упрямым, когда нужно, и тоже баловал его своим мягким отношением, в то время как с посторонними был открытым ублюдком, который с ходу может послать на все четыре стороны, если его не понимают с первого раза. Но не для Хосока. Для Хосока «солнышко», искренний смех и жертвование своими планами, если младшему вдруг плохо и нужно хорошенько забыться. Хосок не понимал, почему не Юнги, но к старшему у него всегда были только благодарность, восхищение и искренняя, братская любовь. От Юнги никогда не щемило, что бы они ни вытворяли. А от Чонгука заклинило, кажется, еще с первых засосов, когда младшему было шестнадцать. – Хён, – через динамик слышится раздосадованный голос, и Хосок начинает переживать. – Хён, готовься. Сейчас будет, может, тяжело. Хосок задерживает дыхание, смотря на светлые занавески. Он замечательно устроился в кровати под мягким пледом, развалившись, как король, и решив провести вечер под любимую музыку и книжку. Юнги самозабвенно ушел, как он сам сказал, в блуд, а его собственный парень был с широкой руки отпущен на посиделки с группой. Хосок предполагал, конечно, что они могут на своих сборищах выпивать, потому что делать-то и нечего, но. Он надеялся, что Чонгук если и будет ему звонить под градусом, то с какими-нибудь милыми признаниями в вечной любви или, на крайний случай, с какой-нибудь похабщиной. Хосок никак не ожидал чего-то «тяжелого». На том конце непонятная возня, но старший не спешит что-то говорить. Он надеется, на самом деле, что Чонгука сейчас образумят и его кто-нибудь утащит в караоке. Хосок честно готов потерпеть собственную ревность, но никак не накатывающее волнение из-за неизвестности. – Открой мне, – тихо просит парень. Старший дергается, когда слышит дверной звонок, и сбрасывает вызов. Он пытается по чужому голосу, который прокручивает в голове, понять, пьян ли его обладатель, но судя по немногосложным просьбам – сто процентов. – Что случилось? – спрашивает Хосок, как только открывает дверь. Он понимает, что все опасения не напрасны, сжимая пальцами маленькую бумажку в кармане своего худи. – Хён, – у Чонгука глаза почти влажные, когда он повторяется и смотрит на старшего. Почти, потому что Хосок пытается убедить себя, что ему просто из-за освещения всякое мерещится. Он этот взгляд видел всего несколько раз, один из которых пришелся на очередную веселую встречу пару лет назад. Они в тот вечер собрались все в большой комнате Тэхена, притащили по парочке бутылок соджу и дали, наконец, семнадцатилетнему Чонгуку попробовать. Хосок тогда свято верил, что ничего это не в первый раз, потому что судил по себе, но младшего развезло всего с пары глотков. Он помнит, как, ближе к десяти вечера, всем резко стало интересно поговорить о его потенциальной девушке, и как Чонгук смотрел на него с другого конца комнаты, сидя рядом с Тэхеном. Старшему ничего не стоило приписать чужой взгляд к обиде на то, что парень все узнает именно таким образом, а не от самого Хосока, хотя они часто откровенничали на такие темы. Все тому же Хосоку ничего не стоило приписать блестящие от влаги глаза к плохому самочувствию, и, пока Чонгук укладывался головой на его коленях, он заботливо предлагал воды и водил холодными пальцами по гладкой щеке. Младший тогда отворачивался на бок и молча тыкался лбом в хосоковскую футболку, тяжело вдыхая воздух с закрытыми глазами. Хосок понял все последствия такого взгляда, когда Чонгук, шмыгая носом, начинал вдруг огрызаться и открыто показывать свою обиду. Старший с удивлением не понимал, что сделал плохого. И сейчас он уже готовится ко всему заранее. Потому что знает, плавал. – Почему ты меня поцеловал? – Чонгук смотрит так, будто от ответа зависит вся его жизнь. Хосоку легче не становится. Для него это звучит как вопрос о большом взрыве или о том, что было до него. Чонгук стоит все еще за дверью, и старший тихо просит его войти, потому что холодно. Парень нехотя шагает навстречу, не отводя взгляда от Хосока, что с преувеличенным интересом искал что-то на полу. – Много выпил? – Просто скажи мне, почему, – Хосок вздыхает, разворачиваясь и направляясь на кухню. Он запускает пальцы в собственные волосы и понимает, что ему нечего сказать. Хосок сам себя много раз спрашивал, почему и зачем. Единственный ответ, который он мог слепить даже для себя, звучал как-то хреново. Хосок не скидывал все на алкоголь, что усложняло ему же ситуацию в сто раз. Было бы классно, выйди у него свалить все на градусы, стукнувшие в голову, как он частенько делал. Но с Чонгуком было не то. С Чонгуком была какая-то солянка из чувств, которые Хосок никогда не принимал, из чертовых снов, которые вдруг поломали его, и еще кучи разного добра, которое словами описать сложно. – Я… я так захотел, – неуверенно хрипит Хосок, когда слышит, что Чонгук заходит следом. – Ты не понял. Почему ты захотел? – А почему ты ответил? Чонгук не удивляется, когда переводят стрелки. Он, вообще-то, именно за этим и пришел, хотя подготовил себя даже к тому, что Хосок скажет типа: «Мне просто нужна была близость из-за выпитого». Ему бы, может, совсем немного было больно и неприятно, но это гораздо лучше, чем ничего. Хосоку можно было простить даже такое, потому что то, что у них сейчас, стоит гораздо дороже. Чонгук подготовил себя для принятия любого ответа старшего, но не подготовил к чужой реакции на собственную исповедь. Он, выпив совсем немного со своими однокурсниками, решил, что этот вечер идеально подойдет для признания. Было страшно, потому что прошлый мир Хосока, со всеми его хорошими и не очень деталями, очевидно, мог доломаться, как и прежний взгляд на самого Чонгука. Младший внезапно решил, что стоит показать, как всё это время в действительности обстояли дела, даже если плата выйдет слишком большая. – Потому что я любил тебя не так, как ты думал. И люблю сейчас, – Чонгук говорит это спокойно, когда старший смотрит на него через плечо. Младший поджимает губы, планируя продолжить через секунду, но его опережают. – Я думал об этом, – Хосок облегченно выдыхает, заставляя парня хмуриться. – Что? – Я думал о том, что, раз ты отвечаешь мне и лапаешь за задницу, то у тебя точно что-то ко мне есть и было. То есть я подумал так, а потом начал загоняться, что мне кажется, – Хосок жестикулирует, объясняя. – И я чуть не обвинил тебя в несдержанности, мягко говоря, хотя сам все начал. Ты же помнишь. Чонгук думает, что он представлял себе всё по-другому. Возможно, он шел по выученному пути к чужому дому, готовясь к драме и встряске, потому что слишком долго скрывал правду. Чонгук в красках себе представил чужой шок, недоумение, всё, что показывают в сопливых драмах, но получил абсолютно противоположное. – Может из-за твоей любви ты мне как-то приснился, ну, связь и все дела, – Хосок неловко смеется, запрокидывая голову и потирая шею. – Такое там было… Я думал, что сошел с ума. И, наверное, реально сошел, раз полез к тебе с таким отчаянием. – Бля, – Чонгук устало садится на стул и ссутулится, упираясь локтями в колени и пряча лицо в ладонях. У него вдруг всё на свои места встает и на голову опускается грузное осознание, что он идиот. Чонгук думает, что обязательно напишет диссертацию о том, какие люди иногда тупые существа, потому что вечно себе все усложняют. Вечно ищут скрытый смысл там, где его нет, вечно оказываются в говне, потому что напридумывают сложного и нереального, а в итоге все гораздо легче, все гораздо яснее. Чонгуку хватает чужого ответа настолько же, как хватает и своего. Он, вообще-то, придумал почти целую душераздирающую поэму в трех частях, если бы Хосок был глупее и начал задавать странные вопросы. Но не в этой, видимо, жизни. В этой жизни в Хосока можно только влюбиться сильнее, особенно когда он подходит и кладет руки на плечи, начиная их массировать. – Ты меня опять напугал, Чон Чонгук, сколько уже можно? – шепчет старший, наклоняясь к чужому уху и цепляя его губами, мстительно прикусывая. – Прости, – Чонгук снова вздыхает, выпрямляется и тянет старшего к себе между ног, чтобы обнять покрепче и уткнуться тому в живот. Младший слышит чужой смех и тоже улыбается, чувствуя, как длинные пальцы аккуратно гладят его по голове. – Мне только вот что интересно… – начинает Хосок осторожно. – М-м-м? – Когда твоя любовь перестала быть наивной и захотелось быть со мной по-другому? – Чонгук отстраняется, чтобы посмотреть непонимающе в глаза. – Что? По-другому – это когда хочется зажать или… – О господи, я понял, что ты имел в виду, не нужно мне расписывать! – Хосок смеется, когда младший поспешно встает, щипает за бок и усаживает его на свое место. – Я не помню, оно само пришло. Я никогда не хотел тебя просто завалить, если ты об этом. Я просто наслаждался всем, что к тебе относится, и конечно хотел получить немного больше, но… без давления. Хосок, отключившийся после «завалить», не моргая смотрел, как младший опустошает почти всю бутылку воды. Он думает, что ему придется вытрясти ответы на многие вопросы, потому что слишком уж любопытно. Последние слова до Хосока доходят постепенно, со временем, так что он лукаво улыбается, когда осознает услышанное. – Ва, Чонгук, – восхищенно произносит парень и щурит глаза: – Много все-таки выпил, да? – Нет, – Чонгук честно смотрит на старшего. На кухне повисает тишина, которая не доставляет дискомфорта. Хосок только продолжает подозрительно смотреть на младшего, который не выдерживает чужого взгляда и смеется, качая головой и заставляя парня отвечать ему тем же. – Хочешь остаться? Юнги, наверное, до завтра не будет. – Хочу, – Чонгук отталкивается от кухонного гарнитура, оставляя на нем полупустую бутылку, когда Хосок поднимается. Старший выключает свет на кухне и цепляется за чужую руку, когда его внезапно, но предсказуемо обнимают со спины. Чонгук дышит горячо в шею и оставляет легкий поцелуй на ней, прежде чем Хосок разворачивается лицом и целует в губы, одновременно стягивая чужую верхнюю одежду. Совсем скоро Хосока бережно опускают на одеяло, и он касается искусанных губ Чонгука мягким шепотом с ответным признанием.