blood in my veins is made up of roses

Тэхен мерит шагами кафельную плитку магазина, стараясь не наступать на щели между ними и попутно выбирать продукты. Для него это до сих пор как в первый раз — дело ответственное, требующее особо тщательного внимания. Ведь никто кроме тебя самого о тебе не позаботится. Неторопливо скидывает в тележку всевозможные йогурты, которые только видит, периодически пробегаясь взглядом по срокам годности. Святой день — выходной, настигший и Тэхена, наконец-то. Поэтому сразу по приходу из университета приходится заниматься тем, чем просто физически заниматься нет времени на неделе — уборкой, пополнением пищевых запасов, стиркой и глажкой — всем. Перспектива вполне «радужная», но с этим не поделаешь ничего. Тэхен толкает тележку, носом кеда тычась в грязное колёсико. Подступает к очереди, и планирует завернуть за прилавок, как вдруг будто током ушибленный отшатывается обратно, круто повернув за собой тележку. Он прислоняется спиной к прилавку с детским питанием, прикрывает глаза, и если ему действительно не показалось — катастрофа. Он не готов. Усердно приглаживает растрепанные волосы. Делает глубокий вдох. И вроде получается не паниковать, даже изобразить полную беспечность в походке, взгляде и поведении. Даже тогда, когда ноги отказываются продолжать свой путь, и когда Тэхен замирает напротив присевшего Чонгука. В обеих его руках какие-то непонятные пакетики, подвергающиеся внимательному сравнению. Затем он разгибается и поворачивается, вздрагивая и тут же расцветая в улыбке. У него глаза загораются, когда он видит Тэхена, а у Тэхена внутри что-то ломается. Да с таким ещё пронзительным треском, буквально оглушающим. Лишившись дара речи, и в голове только ну же, Тэ, улыбнись. Давай, Тэ. — Привет, — выдавливает он, растягивая губы в улыбке. — Не ожидал тебя тут увидеть, — Чонгук, не долго думая, принимает решение взять оба пакетика. — Ты здесь что делаешь? — Я после университета заскочил, просто.... — Ты носишь его? — как-то удивленно спрашивает Чонгук, кивая на шарфик, заботливо обёрнутый вокруг шеи Тэхена. Он зарывается в него носом, и жаль, что не до ушей — уши горят. Наверняка он весь красный. — А у меня школа рядом. Представляешь, я под домашним арестом сегодня, — пожимает плечами Чонгук. Встаёт в очередь за Тэ, натягивая на голову капюшон. — Я не смогу приехать в «эйкью». Брату не понравилось, что я перестал бывать дома по вечерам, и бла-бла-бла. — Это хорошо! — Тэхен ловит на себе непонимающий вопросительный взгляд, и, боже, ну и придурок же я. — В смысле, для меня хорошо, потому что… для нас, — бормочет Тэхен. Однозначно, придурок. — Я сегодня отдыхаю. — Понятно, — смеётся Чонгук, качнув головой. — Я зашёл, чтобы собак покормить. — Собак покормить? — переспрашивает Тэ. — Да, — пожимает плечами Чонгук, — собак. Купил им вот это, — он победно поднимает в воздух пакетики с консервами, — делаю хорошие дела. Твоя очередь. — Моя? — Тэхен смущается, опуская взгляд, — ты меня зовёшь, чтобы я с тобой… — Твоя очередь, Тэхен, — мягко повторяет Чонгук, и на это почти накладывается грубый окрик кассирши: — Вы что там, застряли?! — А, моя очередь… — Тэхен поспешно выкладывает на ленту продукты, и стыдно как-то, даже непонятно, за что именно — Чонгук смотрит так внимательно, натягивает рукава толстовки на покрасневшие от холода пальцы и шмыгает носом. Быстро оплачивает два пакетика, и ещё несколько минут терпеливо созерцает, как Тэхен укладывает в пакеты свои продукты. Только бы он не ушёл, пожалуйста, и Тэхен изо всех сил старается укладывать быстрее. На улице промозгло и неприятно-влажно. Тэхен зарывается в свой шарф, потому что холод моментально преодолевает сантиметры его одежды, обволакивая хрупкое тело. Косится на Чонгука, который щурится куда-то в небо, и Тэ невольно пробирает дрожь при виде голой шеи под капюшоном и тонкой накинутой на толстовку курточки. — Идём? — кивает он, и у Тэхена оживлённое «куда?», но Чонгук уже устремляется куда-то вглубь дворов, периодически оглядываясь. Тэхен поспевает за ним, стараясь ухватить пакеты поудобнее, чтобы не облажаться из-за своей неуклюжести ещё раз. Наконец, очутившись в каком-то закоулке, тупике, разрисованном разномастными тусклыми граффити, Чонгук присаживается на корточки, жестом кисти руки показывая Тэхену отойти. Старший слушается, аккуратно делая пару шагов назад. Через некоторое время Чонгука окружают несколько бездомных грязных щенков, выскочивших откуда-то из-за мусорных баков. Они приветливо виляют хвостами, и принимаются топтаться на месте, пока Чонгук что-то весело щебечет и вываливает их паёк на влажный асфальт. Аккуратно поднимается, оценочно наблюдая трапезу. И непонятливо вертится, задирая голову к небу, и тут же оборачиваясь на Тэхена. — Вот черт. Капли дождя уже вовсю барабанят по крышам, и Тэхен клянётся — этот мгновенно начавшийся ливень самый неожиданный и самый некстати в его жизни, но ничего не остаётся. Чонгук хватает его пакет в одну руку, а в другую ладонь старшего, и устремляется на дорогу, полную людей под тёмными зонтиками, звуков дождя и гудков машин. Тэхен мчится вслед за Чонгуком. Сердце взволнованно стучит, стремясь выскочить из грудной клетки, они огибают прохожих, и Чонгук оборачивается, сверкая улыбкой. И сжимает его руку. У Чонгука ладони холодные. Чудом не врезаясь в людей, они лавируют между намокшими куртками, распустившимися над головами зонтиками и заскакивают — уже полностью мокрые — в какое-то маленькое и беспонтовое кафе. Тэхен тут же сползает по пуфику в предбаннике, жадно хватая ртом воздух, потому что лёгкие были на пределе все это время, и отдышаться кажется невозможным. Невольно беззвучно смеётся, глядя на такого же запыхавшегося Чонгука, упершегося ладонями в свои коленки. Он разгибается, и трясёт головой, отчего с волос в разные стороны летят капли. Освобождая лоб от намокших прядок, Чонгук тянется в карман за телефоном. Тэхен не слушает разговора, но когда Чонгук заканчивает говорить, поднимает на него вопрошающий взгляд. — Давай что-нибудь выпьем? — предлагает Чонгук, — а потом поедем домой. — Нет, Чонгук, мне нужно уже сейчас… мне нужно добраться до метро, потом- — Кто пустит тебя на метро, тем более станция так далеко до твоего дома? — А? — рассеянно переспрашивает Тэхен, потому что у него выхода особо нет, а Чонгук смотрит, как на полоумного, но со снисходительной улыбкой на губах. — Поедешь со мной. Когда кончится дождь, отправишься домой. Я тебя не пущу одного в такой ливень. Чонгук стягивает промокшую насквозь куртку. — Идём, я очень хочу горячего чаю.

***

Тэхену больше не приходится гадать, как, хотя бы примерно, выглядит дом Чонгука. Потому что таксист сворачивает в переулок частных особняков, редко расставленных вдоль пустой улицы и ограждённый высокими каменными заборами. У Тэхена губы складываются в растерянное «о», и ему как-то слабо представляется, что Чонгук вообще отсюда. Но Чонгук спокойно разглядывает струи ливня, стекающие по стеклу, откинувшись на спинку кресла. Наконец, таксист тормозит около здания из белого камня, окружённого высоким забором. Тэхен в панике кусает губы, и только не сюда, потому что он вспоминает, как выглядит на данный момент. Что на нем старенький свитер, невзрачное пальто, потрепанные старые скинни и убитые кеды — зато удобные, но это вообще сейчас не важно. Чонгук впихивает мужчине помятые купюры, кивая Тэхену чтобы тот выходил, и сам выскакивает на улицу. Тэхен выбирается с трудом, едва не угождая в лужу и сжимая в руках свои пакеты. Заскакивает через открытые ворота. И с жалким видом полной безысходности рассматривает особняк, в который не спеша следует Чонгук, игнорируя немного утихший дождь. Бежать уже некуда, отказываться уже поздно (хотя, выбора особо и не было), а Чонгук оглядывается, убеждаясь, что Тэхен сзади. — Это твой дом? — справившись с шокированным ступором, наконец, спрашивает Тэхен, ещё раз окинув взглядом здание, словно из какой-то видеоигры с новейшей графикой. — Мой дом, — уклончиво отвечает Чонгук, ведя головой. Суёт ключ в замочную скважину и поворачивает. Тэхен невольно размыкает губы, озираясь по сторонам, пока Чонгук стягивает кеды и бросает в сторону начищенных до блеска ботинок и туфлей. — Разденься в гардеробной, — небрежно бросает Чонгук, проходя в зал, а Тэхен приоткрывает туда дверь. За которой оказывается несколько полок различного вида обуви, бесконечные, кажется, вешалки и шесты, рябящие в глазах костюмы, платья, брюки и плащи — Тэхен старается держать себя в руках, чтобы просто не сбежать. Потому что если жизнь решила поиграть с ним, и подсунуть Чонгуку, живущему в таких условиях бедняка Тэхена из грязной двухкомнатной квартирки — очень смешно, но, пожалуйста, хватит. Тэхен вешает своё пальто где-то у входа, аккуратно и максимально незаметно. В проходе появляется растрепанная голова Чонгука. Он выдёргивает Тэхена за руку, игнорируя вялые протесты, что Тэхену пора, что он спешит, и что вообще лучше поедет домой. Тащит его в зал, и кивает в сторону широкой и отполированной до блеска лестницы, расходящейся на обе стороны и ведущей на второй этаж. И ему особо не хочется, чтобы Тэхен глазел на все это и воспринимал как пафос и пошлость. Как воспринимают достаток все — не то от зависти, не то от того, что и в правду это все совершенно не под стать тому, каким показывает себя Чонгук. А Чонгук старается не выделяться. Ну, вообще. Отдали в частную гимназию для мальчиков? Нет, спасибо. Заниматься музыкой всю юность? Чонгук все равно выбирает танцы, и отговаривать смысла нет. Отправиться учиться за границу? Шутите? Чонгуку не очень-то комфортно, и лучше бы он где-то в другое время и в другом месте родился. Потому что ожиданий семьи он не оправдывает. И тысячный раз говорит, что он даже в наследники отцовского бизнеса и не метит — не надо ему это. Но родители упорно в нем видят потенциал, видят в нем серьёзного взрослого мужчину, способного принимать серьёзные взрослые решения. Но Чонгуку девятнадцать. Он практически никогда не носит официальные костюмы, никогда не упоминает условий, в которых живет, не говорит о родителях и об их профессии и творит то, что хочет — не потому, что ему все сойдёт с рук, а потому, что захотелось. Первое условие проверять желания особого нет, поэтому Чонгук положением не злоупотребляет.  — Неужели, — слышится чей-то голос из столовой. По белоснежному полу скользят тряпичные тапочки, и из дверного проема выплывает парень, одетый в легкую белую рубашку и бежевые брюки, вероятно, собирающийся на выход. — Неужели Чон Чонгук соизволил явиться раньше полуночи? — недовольно язвит он, и тут же его глаза округляются, делая кукольное личико слишком искажённым эмоцией негодования и удивления. — Во что ты одет?! — У меня гости, — сквозь зубы цедит Чонгук, — ты можешь хотя бы- — Гости?! И ты в таком виде привел гостей?! Парень заглядывает через плечо Чонгука, мерит взглядом Тэхена. Выглядит Тэ слишком растерянно и виновато, бегает глазами из стороны в сторону, и, кажется, едва удерживается от того, чтобы не сорваться с места в неизвестном направлении. Хмыкает, и глядит обратно на Чонгука: — Это… — Ким Тэхен, — отсекает Чонгук, разворачивается и подходит к гостю. — Идём, — шепчет он, но голос старшего снова зовёт его по имени. Чонгук раздраженно вздыхает. — Что ещё, Сокджин?! — Скоро родители приедут, — слегка смягчается Сокджин, и даже снисходительно вежливо улыбается, — я к тому, чтобы вы спустились на ужин. — Обязательно, как же, — фыркает Чонгук, хватая за локоть Тэхена.

***

— Это твой брат? — аккуратно спрашивает Тэхен, и Чонгук только закатывает глаза, продолжая копаться в шкафу. — Старший. Не думай, что если он такой гламурный и томный, то и я таким должен быть, — выныривает, победно сжимая в руках какую-то объемную черно-белую кофту. — Переодевайся. — Да я же… Чонгук, — Тэхен ёрзает на кожаной софе, вяло протестуя. — Я не промок. — Промок. И дрожишь, — Чонгук бросает кофту старшему, — давай, грейся. Сам он стягивает с себя толстовку, не спеша меняя ее на домашнюю футболку. Чувствует едва ли не осязаемый взгляд Тэхена на своём рельефном теле, и тихо ухмыляется, скрывая плавные мышцы под струящейся тканью майки. Он знает, что Тэхен не может не смотреть. Чонгук поправляет покрывало на кровати, краем глаза глядя на Тэ. И с разочарованием подмечает, что Тэхен откровенно глазеет, рассматривает комнату, и ему здесь ужасно неловко. Чонгук не осуждает за искреннее удивление, и за диссонанс — такое у всех бывает, но становится не по-себе. — Ты же не считаешь меня, ну- — Что? — откликается Тэхен. Он продолжает мять в руках кофту, не решаясь ее надеть на себя. — Нет, нет, я просто удивляюсь, что ты не ведешь себя так. Как все, кто живет в таких... местах. — Не придавай этому значения, — слабо улыбается Чонгук, опускаясь рядом, на диван. За окном все так же льёт дождь, а его отражение плывет по белоснежным стенам и мебели из светлого дерева. У Тэхена невольно сжимается сердце, потому что ему с Чонгуком рядом, вот так вот — под тёплый и мягкий свет настольной лампы и под ритмичные звуки капель о стекло — уютно. Впервые он расслабляется рядом с Чонгуком, не стыдится, не стесняется и не закрывается невольно. Впервые он всем сознанием здесь и сейчас, на земле, потому что впервые реальность настолько приятная и не колючая. И хорошо сейчас, а не когда-то в будущем будет, и не когда-то было в прошлом. Чонгук опускает взгляд, затем поднимается и заглядывает за тюль, хотя о том, что дождь идет и прекращаться не планирует можно догадаться без лишних телодвижений. — Как ты собрался добираться до дома? — Я собирался на метро, наверное, - Тэхен мнётся, потому что денег на такси у него нет, просить у Чонгука вообще не хочется, да и стыдно. — Переночуешь у меня, — наконец, выносит вердикт Чонгук. Заранее зная, что скажет именно это, чего бы там Тэхен не ответил. — Будешь спать на кровати, я лягу тут, — он снова опускается на кожаную софу. — Давай скорее переодевайся, ну, что такое, — слегка раздраженно вздыхает он, дёргая Тэхена за свитер. — Стесняешься? — Вообще-то… вообще-то нет, — неожиданно для самого себя выдаёт Тэ, уверенно и быстро сбрасывая с себя свитер, и устремив взгляд на Чонгука, мол: доволен? И Чонгук смеётся. Тихо хихикает, беззлобно улыбаясь: — Чего ты так смотришь? — Ничего, — обиженно произносит Тэхен, и пока разбирается с кофтой, краем глаза ловит заинтересованный взгляд Чонгука, и немного пугается его сосредоточенному лицу. Пока не понимает, в чем дело. — Это… — Чонгук опускает голову и почти касается шрама под ключицей на теле Тэхена. Но задерживает руку, аккуратно отводя ее. И атмосфера комфорта и уюта мгновенно и бесследно растворяется, будто бы ее не было — такая эфемерная пыль. Снова в душу забирается мрак, тот, что мешает думать: все в порядке. — Не уверен, что тебе нужно это знать, — смутно произносит Тэхен, поспешно натягивая на голое тело кофту Чонгука. Она пахнет стиральным порошком и чистотой. Совсем мягкая. Очень хочется согреться. Чонгук только ведёт головой, закусывая губу. Понимающе кивает, скорее всего борется с навязчивым любопытством, и, наконец, произносит: — Наверное, у твоей родственной души красивые цветы под ключицей. — Наверное, если бы родственная душа была, — неловко и криво улыбается Тэхен, натягивая рукава кофты на пальцы. — Так у тебя…? — Чонгук удивленно смотрит, и Тэхен молча кивает, внимательно разглядывая тёмные глаза напротив. — И никогда не было? — Нет, — тихо произносит Тэ. — По крайней мере, так даже спокойнее. Я вроде никогда и не мечтал о ком-то. Лишняя ответственность. Знаешь, сколько людей после встречи своего человека начинают ненавидеть его за то, что он натворил на их теле? Кому может понравится такое уродство, как какие-нибудь азалии прямо на чистом теле, под ключицей. Тем более навсегда? Тэхен прерывается, поймав взгляд Чонгука — чересчур внимательный. Кажется, что вот-вот с влажных лепестков губ слетит какой-то укор, но Чонгук молчит. Тянется к сумке, валяющейся под ногами рядом с диваном, и выуживает оттуда ручку. Тэхен не понимает искренне, что он сказал лишнего, и что собирается сделать Чонгук, но он, наконец, размыкает губы. — Никогда не хотел? Честно, Тэхен. Признайся, — и заставляет своей вкрадчивой ласковостью Тэхена просто сдаться, и едва заметно мотнуть головой. — Хотел. Как и все, кто... — И я хочу. Чонгук аккуратно вкладывает в ладонь Тэхена ручку, молча снимая футболку. На вопросительный и удивлённый взгляд Тэхена тихо улыбается, прикрывая веки. — Какие-нибудь азалии прямо на чистом теле. Под ключицей. Тем более навсегда.