blood in my veins is made up of roses

Он хватается за телефон, как только при невозможности вдохнуть появляется болезненный трепет внутри. Где-то в глубине зарождается неконтролируемый отсчёт до момента, когда он вновь начнёт задыхаться. Он не позвонит матери, потому что она предупреждала, что его переезд до добра не доведёт. Хоть она и платит клинике бешеные деньги, чтобы та была способна оказать любые услуги в любой момент, а с Чимином это любой момент может вовсе оказаться последним. Он трясущимися от страха руками набирает что-то, что в зал он не придёт, и то, что ему нехорошо. На моментальное: где ты? просто сбрасывает название клиники. И когда боль захватывает его с головой и утягивает в мрачную темноту, он молится, чтобы сил хватило набрать скорую. И воздуха в лёгких, чтобы объяснить свой адрес.

***

Тэхен аккуратно заглядывает Чонгуку в глаза, когда тот отрывает растерянный взгляд от экрана телефона. — Что-то случилось? — мягко интересуется старший, а Чонгук только запоздало дёргается, реагируя на Тэ. — Я не знаю, он написал, что что-то случилось, и он в больнице… — Кто? — Вряд ли вы знакомы, — мычит Чонгук, что-то быстро печатая. Покончив с коротким где ты? Чонгук поворачивается к Тэхену. — Все в порядке, Тэхен. Мальчик с танцев попросил предупредить тренера, что он поедет в больницу. Тэхен кивает, и ему неловко от того, что он лезет в личную жизнь младшего. Чонгук замечает это, аккуратно касаясь ладонью тонких пальцев Тэхена. Вздыхает, а когда Тэхен поднимает взгляд, Чонгук ласково улыбается, потому что он не может. Не может не смотреть на Тэхена так, на всегда настороженного, всегда растерянного и напряженного. Он не может смотреть на него без нежности, переполняющей сердце. Потому что Чонгук этой искренности видел мало в ком, и окружали его, по правде говоря, те, кто искал выгоду. Но Тэхен не такой. Тэхен слишком настоящий. Возможно, даже слишком настоящий для Чонгука. Водитель подвозит их к тонированным стреляным дверям, которые то и дело распахиваются, впуская и выпуская народ. — Понапихали в карманы бумажек, — фыркает Чонгук, управляясь с дверью и помогая выйти Тэхену, небрежно подавая ладонь. Чему старший удивляется. — Теперь думают, что их ждут с распростертыми объятиями. Тэхен молчит, и неловко следует за Чонгуком, зарываясь носом в шарф. И погружается в полумрак, мерцающий софитами, приглушенную музыку и ароматы парфюма, кожаной мебели и дорогого алкоголя.

***

— Ты не предупреждал, что они будут сдирать за вход, — ворчит Юнги, опускаясь на твёрдый пуфик. — Я не знал, — сокрушается Хосок, — но как-то поздно было уже уходить. — Вам не все равно, хотя бы потому, что я за вас заплатил? — ухмыляется Намджун, двигает очки выше к переносице. Вальяжно закидывает ногу на ногу, сверкнув начищенными ботинками, и тянется к меню. — Хотя бы один вечер поживём жизнью не бедных студентов, — кивает Хосок, на что Юнги только закатывает глаза. — По-моему, среди вас только я бедный студент. И как-то быстро Юнги наскучивает атмосфера мнимой роскоши. А может и самой настоящей, но Юнги до этого абсолютно никакого дела нет — в своей жизни он преследует цели, отличные от наслаждения атмосферой совершенно заурядного, просто дорогого ресторанчика. Кто-то то и дело кивает, приветствуя Юнги, и он запоздало качает головой, щурясь в попытках разглядеть лицо очередного «знакомого». И на этот раз разглядывает. Чонгук непринуждённо улыбается, с ноткой надменности во взгляде скользит им по Хосоку и Намджуну. Из-за спины Чонгука выглядывает какой-то паренёк, на вид знакомый. Но Юнги его лицо смутно припоминает, и где видел его, сказать не может. — Юнги-хен, — как назло припевает он, — рад тебя видеть. И Юнги почему-то уверен — он специально. Намджун и Хосок синхронно оборачиваются. И переглядываются с абсолютным непониманием: он-то что тут забыл? — Ты-то здесь чего забыл? — огрызается Намджун. — Кажется, это место для взрослых? — Кажется, это место для тех, кто устал от таких, как ты. — Ты чего удумал?! — Намджун поднимается на ноги, и вялый протест Хосока как-то не работает. Поэтому Юнги мгновенно возникает перед другом, с ноткой паники оборачиваясь на Чонгука. — Привет, Чонгук, — между делом весело отзывается Юнги, возвращаясь к Намджуну и грубо хватая его за плечи. — Ну давайте, тут ещё устройте потасовку, — злобно шипит он. — Кто мне недавно задвигал, что «младших обижать нехорошо»?! — То — милый первокурсник, а не заносчивый малолетка, — выплёвывает Намджун. — Юнги-хен, — игнорируя выбросы в свою сторону, вдруг переключается Чонгук. Юнги удивленно хмурится. — Ты ведь общаешься с Чимином? — Что такое? — настороженно спрашивает Юнги. — Думал, что он сказал тебе, почему он оказался в больнице, — пожимает плечами Чонгук, — и если вы к этому причастны, я не удивлюсь, — обращается он к Хосоку и Намджуну. — Чего?! — затягивает Хосок, а Юнги в реальность вернуться даже не пытается, потому что сердце пронизывает какая-то нить тревоги — животной и неземной. И он от этого чувства отделаться не может, никак не может контролировать это — оно изнутри прожигает и травит все живое одним только: с ним что-то действительно случилось. И Юнги не думает, что останется замечен, если улизнёт в разгар перепалки. Да, он должен следить за своей малышней, типа Намджуна и Чонгука, регулировать их пыл и влиять на действия. Но он не нанимался мамочкой. У него есть своя жизнь, которая сейчас сужается до одной жалкой мысли: с ним. что-то. действительно. случилось. Юнги едва не проезжается по отполированному полу, и ему, честно, плевать. Выгонят? Плевать. Будет ли там кто-то ещё? Плевать. Будет ли там его… вторая половинка? Юнги о таком не думает принципиально, потому что это, во-первых, звучит сопливо, а во-вторых это как-то больно. Указанная женщиной в регистратуре палата — маленькая, рассчитанная на одного человека. У Юнги сердце колотится с бешеной скоростью, и не только оттого, что он быстро бежал. Он замирает напротив широкой квадратной кровати, слишком большой. И слишком маленького тела на ней. К нему подключено множество путающихся проводов, от которых рябит в глазах. Каждый снабжает его чем-то необходимым, но у Юнги неистовое желание сорвать все это с его нежной кожи, и Чимина забрать с собой. Снова беспечно предложить уехать, увезти, и никогда больше никому не давать. Даже посмотреть. Аппаратура мирно и ритмично пиликает, сигнализируя о стабильном состоянии. Грудная клетка размеренно вздымается, а фетровая больничная рубашка на его груди трепыхается. Юнги в два шага оказывается ближе, рассматривает побледневшее лицо, наполовину скрытое под кислородной маской. — Ты даже не представляешь, сколько я обзвонил частных клиник, чтобы найти тебя, — хмыкает Юнги, качнув головой и присаживаясь на стоящий около кровати стул. — Ты, наверное, спросил бы: зачем? Юнги удивлённо поднимает брови, приходит в полное смятение. Когда Чимин аккуратно тянется свободной рукой к маске на его лице, стягивая ее в сторону. Поворачивает голову к Юнги, и рассматривает его слишком сонным и усталым взглядом. Но на его бледных губах проскальзывает лёгкая тень слабой улыбки. Юнги наклоняется к его лицу, аккуратно убирая со лба свисающие прядки волос. Касается кожи, такой живой в свете лишь одного ночника на всю палату. Невесомо оглаживает его лицо, и хмурится. — Зачем? — едва слышно повторяет его вопрос Чимин. — Я… не знаю? — Юнги запускает руку в волосы, зачесывая их назад, чтобы не лезли в глаза. — Я сам спрашиваю себя: зачем, и кому все это нужно? Чимин поднимает глаза, затуманенные и измотанные. Подтверждая своё желание узнать ответ на этот вопрос. И Юнги мнётся. — Мне, — отвечает он на свой же вопрос. Корит себя за все сказанное, потому что ну, не Юнги это. Юнги на такие вещи плевать абсолютно, и он никогда особо не парится. Никогда ни за кого не держится. И точно не волнуется. Но он не может видеть хрупкое и бледное тело, безжизненно лежащее на кровати и истыканное иглами с разноцветными трубочками. Это страшно. — Почему ты здесь? Чимин молчит некоторое время, затем прерывисто втягивает больничный воздух, и размыкает губы. — Успел позвонить до начала приступа. Не знаю, что бы было, если бы не успел, — он слабо ухмыляется, прикрывая глаза. — Написал Чонгуку. Он разрулит, если меня хватятся в студии. Дальше плохо помню, быстрый набор, мой доктор, и я отключился. — Приступ? — голос Юнги срывается на шёпот. — Ты же мог… ты же мог, да? — спрашивает Юнги, имея в виду то, что даже произносить жутко. — Наверное, — отвечает Пак. — Я живу так мало, Юнги. Он клонит голову на бок, тычась лбом в руку старшего, мирно лежащую рядом с лицом Чимина. — И все эти годы в страхе, что каждый день может быть последним. А может и нет. Лотерея. Я… столько раз пытался прекратить это сам. Юнги отворачивается. Потому что он не хочет видеть его таким. Ему хочется видеть его расслабленную и искреннюю улыбку, хочется видеть его, бодро шагающего рядом. В магазин продуктов или вдоль дикого и заросшего кустами берега моря — не важно где. Просто на него смотреть отчего-то тяжело. И чувствовать его неровное дыхание кожей ладони — тоже. Юнги аккуратно скользит под лёгкое белоснежное одеяло, стягивая его вниз, оголяя руку Пака ниже предплечья. — Пожалуйста, не… — вяло протестует Чимин, и сокрушенно выдыхает, когда Юнги открывается обзор на бесчисленные тонкие шрамы на запястье, виднеющееся под иглами капельницы. — Ну и зачем, — шепчет Юнги, чувствуя, как в груди что-то зарождается — напирающее и сдавливающее изнутри, заставляющее его голос дрогнуть. — Потому что я устал от этого, — отвечает Чимин, готовый к этому вопросу. Всегда готовый. — Я буквально живу в больнице. И я задыхаюсь, как только в воздухе появляются нотки сигаретного дыма или выхлопные газы. Я совершенно не умею общаться с людьми. Я не могу существовать в обществе, Юнги, ты не видишь? — Чимин затихает, на несколько секунд задерживая кислородную маску и делая вдох. — Я не комнатное растение. Я не хочу выделяться из толпы, не хочу отличаться от нормальных людей. Но кажется, слишком много упущено. Поздно что-то делать, потому что у меня больше нет желания. Юнги сдержанно кивает и отводит взгляд. Затем возвращается к лицу напротив, устало вздыхая. — Вот здесь у тебя упущено, Чимин, — надавливая ему между бровей, хмыкает Юнги, наклоняется к лицу младшего, и аккуратно надевает маску обратно на нижнюю часть лица. На удивленный взгляд лишь качает головой. — Ты никуда больше не денешься. Мне не важно, когда и в какое время тебе нужно будет срочно в больницу. Во время пар? Я приеду. Посреди ночи? Я приеду, Чимин. Куда угодно и когда угодно. Если я буду необходим тебе — я приеду, прилечу, прибегу. Просто звони мне. Пиши, да что угодно — дай мне знать, что я нужен тебе, хорошо? Юнги поднимается на ноги, напоследок задерживаясь взглядом на лице младшего. Вдруг его пальцев невесомо касаются пальцы Чимина, и Юнги оборачивается к нему. Юнги не умеет, никогда не умел, поэтому делает это слишком искренне — улыбается. Сжимает чужую ладонь в своей, поглаживая холодные пальцы. В глазах напротив — сквозь усталость благодарность. Но Юнги не понимает, за что. Потому что Юнги готов всю свою жизнь вот так вот, рядом с Чимином провести. Чего бы ему это не стоило, серьезно — Юнги готов. Добровольно. И ему плевать на предназначение, когда он видит в Чимине все, что делает его самого счастливым. Ему целый мир не нужен, когда младший рядом. Вот так вот сжимает его руку, слабо улыбается и прикрывает глаза, обратно проваливаясь в глубокий бессознательный сон. Уходить не хочется. Не хочется оставлять его одного здесь. — Я всегда буду рядом, — едва слышно роняет Юнги, отпуская ладонь Чимина и аккуратно покидая палату. И страшно, что Юнги готов быть рядом, даже если Чимину это не нужно. Юнги, кажется, тонет.