blood in my veins is made up of roses

У Чонгука ветровка шелестит под внезапно напористым почти уже ночным ветром, и волосы беспорядочно путаются. Он забавно морщит нос, когда ступает подошвой кроссовка на платформу, и поворачивается к Тэхену с лицом, мнимо недовольным, но каким-то изнутри счастливым. Платформа не встречает даже освещением — пара призрачных пассажиров выплывают из вагона следом. Вагон бесшумно уносится вдаль, оставляя Чонгука и Тэхена в темноте, освещаемой лишь на редкость яркими звёздами. — Идём, — тихо командует Чонгук, улыбнувшись Тэхену и нежно прикасаясь к его ладони, переплетая пальцы. Тянет в неизвестном направлении, и Тэхен спешит следом. — Где мы? Чонгук отвечает только тогда, когда они выбираются со станции и оказываются через трассу к тускло-освещенным невысоким однотипным домишкам. — Дома, — Чонгук внимательно наблюдает за умиротворенным ночным пейзажем. — Я рос здесь, когда мои родители… ну, добивались того, что у них есть сейчас. Холодный воздух обжигает легкие, а ещё мерзнут руки, и Тэхен старается ещё больше спрятаться и укутаться в свою толстовку, чтобы по-теплее. И аккуратно мнёт горячую ладонь Чонгука, будто бы проверяя, насколько она хрупкая — сломается ли. — Я не хочу казаться похожим на героя из типичного подросткового фильма про богатого ребёнка, у которого родители бизнесмены какие-нибудь, и им до него дела не было, — Чонгук ухмыляется. — Ну, может это и в правду типичная история, — качает головой Тэ, поднося ладонь к губам и согревая их в облачке горячего дыхания. — Не в моем случае, — Чонгук убирает волосы назад от лица, но они вновь спадают и рассыпаются на лбу, перекрывая обзор. — Мои меня любили и любят. Как и Сокджина, его тоже любят. Были сложные для них времена, и они нас уберечь хотели. Никак не навредить. Поэтому мы жили здесь с бабушкой и дедушкой. Сокджин старше меня на… на семь лет, но мне кажется, что он гораздо взрослее. Лет на двадцать. Может, потому что меня растил. Чонгук вздыхает, запрокидывая голову к бесчисленным звёздам. — Он всегда умело скрывал это, — продолжает Чонгук, уже не обращаясь к Тэхену. — Это чувство, ну, обиду там, злость. И боль. Он как-то всегда вел себя так, будто… будто его ничего не трогает совсем. Наверное, поэтому он сейчас так успешно плавает в этих бизнес-делах, не очень чистых и требующих много душевных сил. Чонгук опускает глаза, а Тэхен перестаёт мерзнуть в момент, когда голова Чонгука вдруг оказывается на его плече. Он утыкается старшему в изгиб шеи и устало вздыхает. — Хочешь, я покажу тебе место, где я в одиночку проводил почти все своё свободное время? Миновав узкие улицы, наполненные густым сладковатым запахом мокрого асфальта и пыли, сквозь плохо освещенные закоулки и тесно приставленные низкие квадратные дома, они, наконец, «почти близко» — так Чонгук сказал. — Я так замёрз, — признается Тэ, когда они спускаются по крутой лестнице куда-то вниз, но упорно к цели. Чонгук не отвечает, и дожидается старшего, когда тот преодолеет последние ступеньки. Стягивает шуршащую ветровку, и накидывает на плечи Тэхена, оценочно глядя на него и хмурясь. — Она не спасёт тебя. — Нет, она тёплая, но ты же сам- — Просто помни, что мы почти у цели, — улыбается Чонгук. — Это будет греть тебя ещё и изнутри. Тэхен в этом сомневается. Потому что лучше бы они зашли в мотель старенький какой-нибудь, переночевали на трещащих по швам матрасах под накрахмаленными простынями. Зато тепло, и уж точно комфортнее, чем очередной час на ногах.

***

— Мы пришли, — вытягивая Тэхена за руку с узкой тропинки на широкий берег реки, выдаёт Чонгук. Старший подходит ближе, опуская взгляд на шумно разливающуюся и бурную реку, ниже на несколько метров. Инстинктивно крепче сжимает руку Чонгука, и тянет назад. — Сядем? — робко просит он, и младший кивает, отправляясь за Тэхёном. Они устраиваются неподалёку от обрыва, наблюдая обездвиженную уснувшую природу. И Тэхену не по себе — это действительно жутко. Потому что здесь лишь он и Чонгук, наедине с пугающим и тихим мраком, опустившимся на лес. Звуком плещущейся воды и ветра в редких кронах деревьев. — Тебе страшно? — как-то сходу угадывает Чонгук опускаясь щекой в сгиб сложённых на подтянутых к подбородку коленях рук и устремляя пронзительный взгляд на Тэхена. — Серьезно, ты боишься? — Да, — Тэхен, вообще-то, не думал, что это не очевидно. Потому что только сумасшедший останется ночью в этом месте. — Здесь темно. И ещё холодно. Здесь могут быть… — Здесь нет диких зверей, — тихо усмехается Чонгук. — Маньяки. Их тоже нет? — Когда мне было лет девять, я в первый раз сбежал из дома. Я поссорился с братом, он на правах старшего меня ударил. В первый раз. За то, что я украл его деньги, типа, хотя я не делал этого. Чонгук опускает взгляд куда-то в примятую редкую траву, пробивающуюся сквозь землю. — Я всю ночь здесь просидел. Знал, что меня ищут. Я плакал, потому что мне было страшно возвратиться домой и ещё больше получить, и потому, что мне было страшно в темноте. Я уснул. А потом меня нашли. Маме и папе не рассказали о моем побеге. От бабушки мне влетело хорошо. Ещё я видел, как Сокджин плакал, случайно подглядел. Он ничего мне не сказал, не извинялся особо. Но мне до сих пор почему-то хочется думать, что он тогда свою вину почувствовал. Знаешь, что ему не все равно. Ну, так вот, сюда я потом часто прибегал. Как-то полюбилось местечко. Потом мы переехали в Сеул, а здесь не появлялись с тех пор, как бабушка умерла. — Я в городе рос. Всегда. У меня было мало возможностей контакта с дикой природой, — отзывается Тэхен, поджимая губы. — Мы пару раз ездили… куда-то. Мало что помню, и не хочу вспоминать. Наверное, и тогда без скандалов не обходилось. Поэтому, может, я так боюсь всего этого. — Не надо бояться, — Чонгук поворачивается к Тэхену, аккуратно обхватывает его запястья и тянет на свои плечи, устраиваясь в его объятиях прямо на холодной земле. — В случае чего, ты же умеешь плавать? Нырнём и затаимся под водой. Она не холодная. — Что? — Тэхен ошарашено смотрит в глаза младшего, и тот не выдерживает, прыская от смеха. — Я пошутил. Ты бы своё лицо видел. Тэхен в шутку толкает Чонгука, опуская голову и пряча улыбку. — Сильно захочешь спать — тогда найдём, где переночевать, идёт? — Я не хочу, — признается Тэхен, притягивает младшего обратно к себе и заключает в объятия. Крепко, но нежно прижимает к себе, и почти чувствует, как подрагивает тело Чонгука из-за ночной осенней прохлады, пробирающей даже сквозь тёплую кофту. — Теплее? — Конечно, — Чонгук запрокидывает голову, устраивая ее у Тэхена у сгиба шеи. И ему составляет небольших усилий примкнуть горячими губами к нежной тонкой коже старшего, оставляя на ней ласковое касание. — Тэхен… — М? — старший опускает глаза, попутно вырисовывая на груди Чонгука какие-то незамысловатые узоры. — Если бы мы были с тобой… изначально связаны судьбой, с цветами на теле, и все такое, — шепчет Чонгук, перехватывая ладони Тэхена в свои. — Ты бы любил меня по-настоящему? Как все родственные души? Тэхен тихо улыбается, прижимаясь щекой к макушке Чонгука и прикрывая глаза. — Я люблю тебя, Чонгук, — едва слышно произносит он. — Я люблю тебя так, как ни одна родственная душа не любит свою родственную душу. Я не знаю, это чувство… оно гораздо больше, чем просто цветы на теле. Я никогда не чувствовал этого до тебя. И не почувствую после того, как ты уйдёшь. — Я никуда не уйду, — голос Чонгука срывается на шёпот, и он шумно втягивает носом свежий холодный воздух. — Но можно ведь быть счастливым и без врожденной связи судьбой? Это ведь- Тэхен припадает горячими губами к губам Чонгука, прерывая сбивчивую речь. Он мечтал об этом слишком долго. Он слишком много думал о том, насколько близко может быть Чонгук, насколько близко может быть счастье — сейчас его собственное счастье буквально в его руках. Оно ворочается, заламывает брови и целует слишком нетерпеливо, беспорядочно. Тэхен задавался вопросом, какое на вкус это самое счастье. Как оно выглядит. И теперь он знает ответ. И пахнет оно ветром, стиральным порошком, чем-то органическим — кожей, и немного сладковатым шампунем. Слишком свежо, тепло и слишком по-родному. Тэхен прерывает поцелуй, улыбаясь в губы Чонгука. — Ты можешь ответить на свой вопрос сам?