Нечисть

      На этот раз Гермиона решила сменить сизую мантию на классическую черную и, едва оказавшись в Атриуме, накинула легкие рассеивающие внимание чары. Маскирующими в ее случае было не обойтись: она давно заметила, что узнают ее все больше не по лицу, а по кроссовкам и трости.       Кабинет Кингсли был заперт, видимо, сегодня у Главного Аврора не нашлось причин задержаться допоздна. Точнее, он пока не знал об их существовании, что Гермиона исправила одним прикосновением к браслету. В ответ получила только адрес, ясно намекающий, что возвращаться на работу Кингсли не намеревается даже ради начальницы Азкабана. Но тем лучше. В приватной обстановке у Гермионы будет еще меньше причин соблюдать формальные правила приличия, а значит, шансы на честный ответ возрастут.       Гермиона добиралась камином. Она давно заметила, что, принимая гостей, появившихся сразу в сердце личной территории, а не погрузившихся в нее на условиях хозяина, начиная с ожидания у входной двери, люди чувствуют себя некомфортно. Впрочем, она сумела бы и нужным образом появиться практически у чьего угодно порога, давным-давно преуспев в искусстве делать свои визиты максимально эффективными и максимально же неприятными. Правда, Кингсли и тут был исключением. Выбить его из колеи такой мелочью не удалось бы точно, но вовсе не попытаться было бы проявлением неуважения, как Гермиона его себе представляла.       Внутри дом оказался простым, чистым, ненавязчиво функциональным и немного запущенным, как случается у всех живущих на работе. Гермиона, опираясь на трость, добралась до дивана в просторной гостиной и, только подтянув под себя здоровую ногу, развеяла чары и взглянула Кингсли в глаза, вопросительно, будто это он просил о встрече.       Тот выглядел менее безмятежным, чем мог бы быть: черные брови нахмурены, а выражение всепрощающей снисходительности пополам с готовностью радостно и любопытно принять любую выходку гостьи, а при случае даже присоединиться, которое само по себе неплохо остужало голову Гермионы, сменилось сосредоточенным спокойствием. Проблемы на работе? Или просто ленится затевать привычную клоунаду, все же дело к ночи?       — Чай или пиво? — спросил он, не торопясь присаживаться.       Гермиона мотнула головой. Она сомневалась, что в ближайшие сутки сможет впихнуть в себя что-то кроме воды со льдом. Ее не тошнило, просто не отпускало абсурдное чувство, что нервное воодушевление, охватившее ее во время встречи с Джой и представляющееся мучительным и необходимым, исчезнет, стоит ей начать уделять внимание простым человеческим потребностям.       — Расскажи мне историю, Кингсли.       Тот лишь с вежливым интересом приподнял бровь.       — Мне интересно, как проходило расследование дела Лефевра. Как он попался, где содержался после этого, почему оказался в Мунго. Я просмотрела газеты за прошлый месяц и уверена, что статьи в Пророке — полная чушь.       — Зачем тебе? — еще больше нахмурился Главный Аврор, опуская свое гигантское тело в кресло и поворачиваясь к хрупкой, внимательно наблюдающей за ним женщине.       Гермиона тихо вздохнула, ничем не выдавая своего торжества: надо же, напрягся.       — Я подумала о том, что ты мне сказал, — она задумчиво провела пальцем по декорированному мерцающей черной вышивкой шву на внешней стороне брюк, — и решила, что мне не нравится эта история. То, как ко мне попала твоя мисс Аллисон.       Гермиона решила, что проще всего будет зайти именно с этой стороны. Расспрашивать о служебных и, вероятно, конфиденциальных делах лучше ссылаясь на свою паранойю, ее-то он сможет понять. К тому же, что бы ни ожидал услышать Кингсли, такое заявление его искренне удивило.       — Она проверенный человек, если ты подозреваешь… — начал он, но его оборвали.       — Я всего лишь сказала, что это странно, а я не люблю не понимать, особенно когда дело касается моих людей. Расскажи. — Гермиона откинулась на диване и посмотрела на собеседника исподлобья, готовясь слушать. — А если ты заодно добудешь для меня отчеты по тому делу, будет совсем замечательно, — доброжелательно добавила она.       — Суд отменили, так что документы никто не систематизировал, и тревожить за этим своего секретаря я не буду, — вздохнул Кингсли, видимо смирившись с непреодолимыми обстоятельствами в лице настырной гостьи. — Придется тебе положиться на мою память. Откуда начать… Про убийства сама знаешь — пока трупы без глаз оказывались обитателями Лютного, об этом даже в Пророке не писали. А в четвертый раз это был министерский. Подозреваю, попался там же, проворачивая какие-то дела, но это, собственно, не важно. — Его губы искривились в невеселой улыбке. — Позже его убийство связали с первыми трупами, а после экспертизы стало ясно, что следы заклинания не относятся к традиционной британской магии. Точнее, заклинаний было несколько — жертв обездвиживали, отбирали глаза без применения чар, искривленным коротким ножом, его потом нашли, но при этом проводился какой-то ритуал, по оценке невыразимцев — дикарский, глупый и бессмысленный. А потом, разумеется, их убивали. Экзотический и довольно жестокий способ, гораздо более… грязный, чем Авада. — Гермиона мысленно хмыкнула: еще бы назвал его негигиеничным. — Всего было шесть убитых. Все подходили под определение «дурные». — Он усмехнулся в ответ на недоумение женщины. — Невыразимцы так и сформулировали: Лефевру нужен был глаз дурного человека, так-то. Мы вышли на него, потому что он не особенно прятался. Были свидетели, а внешность у него приметная, так что его быстро вычислили, и группа отправилась на захват. Но к тому моменту он уже был без сознания, и привести его в чувство целителям не удалось. Собственно, они не особенно старались, потому что улик и без его признания было предостаточно, но сохраняли ему жизнь до суда, чтобы дело можно было закрыть по всем правилам.       — Удивительная рациональность, — не удержалась Гермиона. — То есть, если бы не неприятная перспектива бюрократической возни, сейчас в моих камерах сидела бы кучка дикарей, озадачившихся кровной местью аврорам за своего принца?       Кингсли коротко вздохнул.       — Именно так. Потом примешалась политика, и все усложнилось. При нем нашли что-то вроде нашего браслета — по принципу действия, я имею в виду. И мы рискнули вступить в переговоры, потому что с каждым днем Лефевру становилось все хуже. А дальше — вопрос дипломатии.       — Представляю. Значит, вы решили не связываться и отправить его домой?       Кингсли молчал, но и вопрос был риторическим.       — А нападение на Мунго?       — Видимо, это были те же люди, что не добили Лефевра в прошлый раз, — поморщился он. — Решили не упускать последний шанс, наложили заклинание подчинения, которое не распознала защита, на троих ребят. Их, кстати, до сих пор не нашли, хотя из палаты все трое ушли живыми, чего не скажешь про колдомедика. И авроры, которые его охраняли, тоже серьезно пострадали.       — Они должны были сопровождать Лефевра на корабле? — Гермиона подобралась, заставляя себя сформулировать мимолетное подозрение.       — Верно.       — И замену им нашли в последний момент? — Кингсли кивнул. — И ты уверен в этих людях? Какие меры?       — Клятва о неразглашении с предварительной стандартной проверкой.       — Хорошо. — Гермиона демонстративно не обратила внимания на его неприкрытую снисходительность. — А сам Лефевр? Ты уверен, что он не наложил на себя это заклинание самостоятельно или хотя бы добровольно?       — Чего ради? — искренне удивился Кингсли то ли ее упорству, то ли постановке вопроса. — Мы бы в любом случае вернули его домой или еще как-то решили вопрос, но твое гостеприимство не грозит ни одному иноземному принцу, сама понимаешь.       Гермиона скривилась, всем своим видом демонстрируя, что прекрасно обходится без такого счастья и предпочтет его отсутствие и впредь, потом встрепенулась:       — То есть из-за перевода Джой не было с аврорами в Мунго? — уточнила она, скорее из необходимости не выходить из амплуа подозрительной начальницы, чем всерьез насторожившись.       — Да. И если тебя интересует ее алиби, то она, скорее всего, провела это время в канцелярии. По вечерам они еще более медлительные.       — Но она знала, где держат Лефевра?       — Многие знали, мы не делали из этого тайны, — чуть досадливо признал Кингсли. — Нападение стало абсолютной неожиданностью. Собственно, охранники так растерялись, что не смогли бы его защитить в итоге, не появись Гарри. Именно поэтому нападавшие отступили. — Гермионе показалось, что в его голосе прорезалось напряжение. Неужели так переживал за этого принца? Впрочем, он ведь остается серым кардиналом нынешнего Министра, и все проблемы, связанные с разъяренными гаитянами, легли бы на его плечи.       — Не похоже на тебя, — не стала щадить его женщина. — Раз ты знал, что проклявший его на свободе…       — Я их недооценил.       — Говорю же, не похоже на тебя. Чего ты мне не рассказал?       — Если что-то и упустил, то это незначительно. — Кингсли шумно выдохнул. — Тебя ведь интересовала Аллисон? Будешь продолжать подозревать ее в шпионаже? Лучше послушай моего совета и не третируй ее лишний раз.       Гермиона помолчала, думая совсем не о девчонке. Наконец нехотя поинтересовалась, внимательно наблюдая за реакцией мага:       — Ты понимаешь механизм перемещения на Гаити?       — Знаю только, что оттуда к нам прибыл зачарованный корабль. Но этот вопрос прямо сейчас изучают одни из лучших сотрудников Отдела Тайн, скоро мы будем знать больше.       — Они не доберутся до Гаити, — спокойно сообщила Гермиона. — Гарри связался с Джой около часа назад. У них что-то пошло не так, и они попытаются вернуться. К этому могут быть причастны эти криворукие недоубийцы, которые так и не смогли справиться с Лефевром?       Гермиона готова была бы поклясться, если бы не отказалась от этой скверной привычки давным-давно, что ее сообщение произвело эффект оплеухи. Кингсли опешил на несколько секунд, потом разом помрачнел и подался вперед.       — Какие именно проблемы?       — Понятия не имею. Он не уточнил, — безмятежно ответила она, скользя взглядом по на глазах постаревшему лицу.       — Значит, нужно это сделать, — жестко отрезал Кингсли. — Как именно он связался?       — Послал Джой Патронуса. Предупредил, что отправить ответ не получится, но ты можешь попытаться. А теперь скажи, — Гермиона тоже подалась вперед, — это достаточный повод искать этих ребят?       Кингсли сжал зубы, что в его системе символов могло сойти как минимум за проявление буйной ярости.       — Спасибо, что сообщила, но теперь тебе лучше уйти. Мне нужно поговорить с Тредсом. — Он подвернул левый рукав темно-синей домашней мантии, открывая широкий браслет-коммуникатор, и нетерпеливо уставился на гостью.       — То есть то, что Гарри застрял посреди океана на пути неизвестно куда и, зная его, слабо представляет, как оттуда выбраться, тебя беспокоит меньше, чем политика? — искренне возмутилась Гермиона.       — Разумеется, я беспокоюсь о Гарри, — почти прорычал Кингсли. — И очень недоволен тем, что позволил ему влипнуть в эту историю. Его вообще не должно было там быть. И я намерен с этим разобраться. А для начала посоветоваться с человеком, который разбирается в вопросе еще лучше меня. К тому же Невыразимцы находятся в его ведении. Ты позволишь мне заняться работой? — Тираду он продолжал автоматически, сосредоточившись на браслете, через который передавал сообщение. Тредсу, может быть, или своему заместителю.       Тревога, зародившаяся, стоило Гермионе задуматься о положении Гарри, тут же утихла. Привычка справляться со всеми проблемами самостоятельно не могла помешать ей испытывать спокойствие от агрессивной собранности Кингсли. Разумеется, он не сообщил ей всю правду, и все-таки, если Гарри чем-то можно помочь, Кингсли это сделает. Не гарантия безопасности для бывшего друга, но вполне неплохо для начала.       — Я буду держать тебя в курсе, если что-то еще произойдет, — сказала она спокойно и поднялась, направляясь к камину. — Надеюсь на ответную услугу.       — Я и не рассчитывал, что ты оставишь это дело, — недовольно согласился Кингсли, двинулся за ней и со вздохом сообщил: — Я усилил охрану Министерства еще после нападения, но этого, видимо, мало. Организую патрули в Лондоне, а с Азкабаном разберешься сама? Ума не приложу, что им может понадобиться в тюрьме, но плохих новостей пока и так более чем достаточно, — проговорил он, рассеянно касаясь пальцами нарочито грубой каминной лепнины.       И за секунду до того, как он повернул руку, чтобы прочитать очередное ответное сообщение на металлической пластине, Гермиона успела разглядеть несколько слов. «…огда не прощу ни себе, ни тебе! Это…»       — Разумеется, — фыркнула Гермиона и исчезла в зеленом пламени, практически с удовлетворением ощущая, как смутные подозрения, всегда сопровождавшие ее в беседах с коллегами, превращаются в уверенность, что Кингсли не сказал самого главного.

* * *

      Джой явилась в Аврорат в удачное время. За два часа до полуночи там было немноголюдно и довольно тихо. Один отряд из пяти человек завершал последние приготовления перед рейдом, партнеры по учебной дуэли задержались по дороге из зала для тренировок, дежурные скучали в комнате с прозрачными стенами неподалеку от входа. Разговорить последних оказалось проще простого. Ни появление Джой на прошлой работе, ни ее любопытство относительно оставленной на половине операции, которая без ее участия побывала под угрозой провала, никого не удивило, а желание поболтать и коробка с ядовито-розовыми кренделями, за которыми девушка предусмотрительно заскочила в Косой переулок, вызвали искреннее одобрение.       Для начала, разумеется, пришлось в красках расписать подробности своей новой работы и разочаровать ребят, не подтвердив самые абсурдные слухи о своей начальнице. На самом деле та даже на первый взгляд была гораздо более интересной, чем могли представить досужие сплетники, но этим соображением Джой не собиралась делиться, особенно с грубоватыми и смешливыми приятелями. С ними было здорово выпить пива и задержать парочку убийц, но не… Нет, серьезно, как можно принимать за чистую правду предположение, что анимагическая форма Грейнджер — дементор, что она зависима от наркотических зелий, а надзирателей держит под заклятием подчинения и пьянствует с пожизненно заключенными? Даже несмотря на их неловкую потасовку, Джой давно не встречала настолько собранного и делового человека. И ведь она же регулярно появляется в Министерстве, неужели по ней можно решить… Осознав свое праведное возмущение, Джой едва заметно усмехнулась. Надо же, она уже ее защищает.       А про каменное изваяние у входа в кабинет Грейнджер Джой даже не подумала упомянуть. Не верила, конечно, что у той могут быть неприятности, просто ни к чему пополнять коллекцию идиотских россказней.       К счастью, этот балаган быстро сменился разговором по делу. А когда Джой узнала, кажется, все, что могла, и стала раздумывать, стоил ли навестить пострадавших в тот день авроров сегодня или отложить это до более удачного времени, на сжавшем запястье браслете высветился текст:       «Мой кабинет, как можно скорее».

* * *

      Насколько вовремя явился Патронус Гарри, Гермиона осознала, только вернувшись от Кингсли. А если бы он не отвлек ее, напомнив, что мир не ограничивается Азкабаном и ее терзаниями? Теперь наряду с сожалениями о развеявшемся наваждении, с разочарованием человека, вынужденного снова отступить от желанной и трагической развязки, она испытывала ошеломляющее, сшибающее с ног облегчение, в который раз удержавшись на самом краю. Неужели теперь критический момент пройден, и она сможет примириться и с внешним сходством, и с кровным родством? Джой ведь просто маленькая аврорша, чуть более осведомленная, чем хотелось бы, но вполне безобидная, если не подпускать ее слишком близко. И даже может прийтись кстати, если Гермиона не ошибается и в ее присутствии удастся сосредоточиться на деле. В конце концов, главное сейчас — разобраться, чего именно Тредс обещал не простить себе и Кингсли и чем это угрожает Гарри.       Гермиона распустила волосы, пропустила их сквозь пальцы и надавила на слегка ноющий затылок, усаживаясь за стол. А может, ей стало проще смириться с существованием Джой, потому что та вдруг перестала быть беззащитной в ее глазах? И дело даже не в том, как девчонка справилась с занесенной для заклинания палочкой, будучи безоружной, а в покровительстве Кингсли и самого Гарри. Ведь, если она даст Джой повод пожаловаться, они наверняка захотят поговорить, а реакция бывших друзей была, пожалуй, единственным, чего опасалась Гермиона. Хотелось остаться в их памяти такой, какой она больше никогда не будет, — уравновешенной и не растерявшей собственного достоинства.       Джой постучала в ее кабинет едва ли по прошествии десяти минут после короткого сообщения. И совсем не запыхалась, хотя наверняка бежала по лестницам. Пожалуй, она бы продержалась достаточно долго, вздумай Гермиона все же проверить подчиненную на прочность: физическая форма у нее прекрасная.       — Работа не мешает твоим тренировкам? — неожиданно для себя самой спросила женщина.       — Пока не было времени к ним вернуться. — На лице Джой отразилось удивление. — Но короткий перерыв не сделает погоды, я в любом случае смогу догнать беглеца, если понадобится.       — Глупость, — отрезала Гермиона и поднялась из-за стола. — Из Азкабана не убегают.       — Зачем тогда?.. То есть я понимаю, что мы обеспечиваем им комфортные, — она непроизвольно покосилась на каменную статую, — условия, но разве основная задача — не предотвратить побеги?       — Эти стены сами стерегут заключенных. А мы здесь… — Гермиона задумалась, вспомнила о своем намерении и взяла со стола лист пергамента из личного дела Джой, — мы здесь по разным причинам. Я — буфер между этим миром и теми, кто понятия не имеет о его правилах. А ты — чтобы заключенные не разучились чувствовать себя людьми. Это и без дементоров происходит довольно стремительно. — Она помолчала, всматриваясь в сгущающийся по углам полумрак, потом взглянула прямо в глаза растерявшейся Джой. — Поэтому тебе не придется бегать, хотя это было бы проще.       — Наверное, я понимаю, — медленно проговорила та после паузы и стушевалась, разглядев едва заметную усмешку на губах начальницы.       — Я передала Шеклболту все, что сказал Гарри, — сообщила Гермиона, заставляя себя вспомнить о деле, хотя была бы не против продолжить этот разговор. — Он намеревается принять меры, поэтому в ближайшие часы в Аврорате начнется переполох. Мне нужно, чтобы ты скопировала все материалы по делу до того, как их приведут в приличный вид и подчистят концы.       Женщина задумчиво крутанула в пальцах трость, зажала ее подмышкой и сложила руки на груди, ожидая неизбежных возмущений, едва Джой справится с растерянностью. Интересно только, в каких выражениях она откажется?       На самом деле, в просьбе не было никакого смысла. Гермиона могла достать документы самостоятельно в течение получаса как минимум четырьмя разными способами, не учитывая шантажа старых знакомых и личного визита в Аврорат. И все-таки было что-то умиротворяющее в том, чтобы раздавать поручения Джой, знать наверняка, где она находится в эту минуту, и иметь возможность оторвать от дел единственным коротким сообщением. Что-то привычное, почти уютное в своей кажущейся безликости.       И не так важно, что на нарушение правил Джой не пойдет, особенно если попросить об этом так, как сделала Гермиона. Тем лучше, если у нее не останется иллюзий относительно методов начальства.       — Их пропажу заметят, а от копирования бумаги защищены, — сдержанно ответила Джой спустя несколько секунд, и бровь женщины удивленно дернулась, не от самой фразы, а от полного отсутствия сдерживаемого недовольства или злорадства, будто ее действительно волновала только практическая сторона вопроса. — Я не смогу принести ничего, кроме пепла.       — Вот как? — деланно безразлично ответила Гермиона. — Если это единственная проблема, я покажу, как увеличить время самоуничтожения копии до нескольких дней.       А вот теперь Джой действительно была удивлена, хоть и попыталась это скрыть. Гермиона перехватила ее взгляд и изумилась тому, насколько безобидным кажется человек, когда на каждую его эмоцию не наложен отпечаток больного веселья, как это бывало с Беллатрисой. Наверное, это хорошая новость? Женщина вздохнула, передавая Джой лист из ее же дела, зачарованный стандартным способом, и взмахнула палочкой, демонстрируя копирующие чары собственного изобретения.       Полная сосредоточенность девушки напомнила ей школьные годы. И когда ей в последний раз приходилось делиться заклинаниями? Пожалуй, тогда же. Она не самый приятный человек, у такого даже полезным вещам учиться не в радость. А Джой, кажется, действительно интересно.       — Повтори, — сухо велела Гермиона, а потом, забрав из ее рук все три экземпляра — надо же, с первого раза получилось! — не сдержалась и насмешливо поинтересовалась: — Неужели ты не сомневаешься в своем начальнике?       — При чем здесь это? — не поняла Джой, уже готовясь уходить.       Она прямо на себе зачаровала мантию, превратив ее в аврорскую, и накинула алый капюшон.       — Если найдутся несоответствия, у Шеклболта могут случиться неприятности, — заметила Гермиона, внимательно наблюдая за подчиненной.       Та вернула внимательный взгляд, потом легко и несмело улыбнулась уголками губ. Впервые на памяти женщины.       — Мне кажется, Шеклболт не из тех, с кем случаются неприятности, — ответила Джой и, кивнув, вышла из кабинета.       Гермиона потерла лоб. С одной стороны, та была абсолютно права. Когда ты сам и есть правительство, глупо опасаться нагоняя от начальства. С другой же, что-то подсказывало ей, что сейчас Кингсли очень серьезно влип. А значит, вполне возможно, с ним за компанию влипли еще очень, очень многие. Чем более выдающаяся личность заимела проблемы, тем крупнее, как правило, их масштабы. Знать бы еще, как обстоит дело в данном конкретном случае.       Джой не было почти полтора часа, и Гермиона обдумывала два равновероятных предположения: что вдали от нее девчонка растеряла свою глупую браваду и смылась подальше, например, под крылышко к Шеклболту, или что она оказалась недостаточно осторожной и попалась на горячем. Кингсли в таком случае все поймет и не станет наказывать Джой, да и самой Гермионе за отданный приказ максимум, что светит, — это серьезный разговор. А вот если она все-таки одумалась… Это было бы к лучшему, но за документами придется отправляться самой.       Девушка все-таки вернулась, буквально за минуту до того, как Гермиона собралась ей написать. За неумело изображенной сдержанностью можно было разглядеть воодушевление и закономерную усталость: все-таки она работала с раннего утра.       — Я принесла, — оповестила Джой, будто по ней и так не было ясно; откинула капюшон и вытащила уменьшенную стопку пергаментов из кармана. — В Аврорате действительно переполох, — добавила она, опуская бумаги на стол Гермионы.       — Неужели не поленились зашевелиться? — недоверчиво хмыкнула та, отворачиваясь к ночи за окном. — Беспрецедентная расторопность. Наводит на определенные соображения.       — Или Шеклболт просто хочет помочь Поттеру, — вступилась Джой за бывшее начальство. — А что это за?.. — начала она, и Гермиона резко обернулась, мгновенно сообразив, чем могла заинтересоваться девчонка.       Но, разумеется, опоздала. В кабинете она была одна.

* * *

      Джой не почувствовала ровным счетом ничего. Ни головокружения, ни рывка, ни магического воздействия, ни любого другого дискомфорта — ничего из того, с чем обычно сопряжено мгновенное перемещение. Просто вот она была в каменном кубе кабинета Грейнджер, залитом густым приглушенным светом, а вот подошвы ботинок шуршат по высохшей хвое, легкий прохладный ветер треплет едва не вставшие дыбом волосы и приносит упоительно свежий запах леса, а на лице пляшут отблески костра.       Того самого, который освещал вход в палатку вместе с окружающим ее лесом и крошечной полянкой, упрятанную в стеклянную полусферу, удивительно красивую вещицу, оказавшуюся последним, к чему прикоснулась любопытствующая Джой. Нихрена ж себе содержимое у шкатулок на начальственном столе! И сама она тоже хороша — полезла, как дошкольница, так стремилась найти повод задержаться в кабинете Грейнджер еще хотя бы на минуту.       Джой внимательно вгляделась в темноту между стволами. А может, на это и был расчет? Грейнджер вполне могла специально расставить ловушку для надоедливой подчиненной, а заодно подкормить ею какого-нибудь пушистого и оголодавшего хищника, обитающего в лесу. Ну или кого она держит в этой зачарованной сфере, похожей на снежный шар из маггловских сувенирных лавок? Что ж, если так, то в изобретательности начальнице не откажешь: от Джой еще никто не пытался избавиться настолько оригинальным способом, как-то все больше заклинаниями бросаться предпочитали.       На пробу она взмахнула палочкой, наколдовывая сгусток голубоватого света. Вопреки смутным ожиданиям, это удалось без малейших проблем. Чудесно, раз магия при ней, значит, опасаться нечего. Разве что застрять здесь до старости, радуя Грейнджер мельтешением крошечной фигурки за выпуклым стеклом, но этот вопрос казался не настолько насущным. Девушка направила было светящийся шар размером с квоффл в самую чащу леса, но вовремя опомнилась и отменила его взмахом палочки. Разумеется, костер тоже мог приманить обитателей чащи, но кто знает, как они реагируют на магию? К тому же наколдовать простое Ревелио было гораздо разумнее, чем вглядываться в разогнанный холодным светом полумрак и принимать причудливые тени за пушистых людоедов.       Отклик от слабо различимой волны заклинания последовал странно быстро, словно в нескольких десятках метров от Джой та наткнулась на барьер. Как она и подозревала с самого начала. Заперта, зато, слава Мерлину, в одиночестве. Не хотелось бы устраивать побоище. Впрочем, аппарировать Джой все же попыталась, смутно надеясь, что ее не расщепит. Не расщепило, зато звон в голове стоял такой, словно на голову надели медный котел и задорно колотили по нему металлическими же черпаками. Потом ей пришлось наблюдать, как бешено крутится стрелка зачарованного компаса, не в силах определиться с направлением севера, и беспомощно вспыхивают строчки на аврорском браслете, не в силах достичь адресата. Перепробовав все доступные способы выбраться, в том числе целеустремленно топать прямо в глубь чащи, в результате чего Джой всякий раз возвращалась к поляне с костром, она досадливо выдохнула и признала, что быстро справиться не удастся.       Опустив палочку, девушка сосредоточилась на дыхании и приказала себе успокоиться. Чем бы это ни было: наказанием, ловушкой или простым недоразумением, все поправимо, пока она держит себя в руках. В глубине леса позади палатки протянулся ручей, так что смерть от жажды ей не грозила, ждать нападения было попросту неоткуда, так что паника представлялась не только глупым и утомительным, но и объективно беспричинным занятием.       К тому же оставалась еще палатка, в которую прежде Джой избегала заходить, надеясь отыскать выход. Но там могло оказаться… что угодно, подсказка, объяснение, инструкция… Внимательно изучая наложенные на палатку чары, те из них, которые могла различить, не пробираясь внутрь, — все сплошь бытовые: расширение пространства, защита от влаги и все в таком духе — она думала, что если способ вернуться и существует, то это либо пароль, либо потайной механизм, либо заклинание, подобрать которые будет непросто. Если, разумеется, такая возможность в принципе предполагается и этот крохотный закольцованный лес с палаткой — не ее персональная тюрьма. Потому что, судя по окаменевшей заключенной в кабинете Грейнджер, та очень активно привечает оригинальность в таких вопросах.       Но, откидывая плотный полог, за которым зияла темнота, Джой чувствовала себя скорее Алисой в Стране чудес, о которой она читала в школе, чем аврором, исследующим подозрительное помещение. Пропуская вперед давешний светящийся сгусток, девушка осознала, что не чувствует не только страха, что ей, вообще-то, не пристало, а и сколько-нибудь серьезного напряжения. Все это начинало казаться забавным приключением, которое не так уж необходимо прекращать немедленно. Она выберется, всегда выбирается. Например… через четыре с половиной часа, поняла Джой, когда скромное внутреннее убранство залил теплый свет и ее внимательный взгляд наткнулся на простые песочные часы в половину ее роста, установленные у одной из стен.       Чуть меньше трети мелкого светло-фиолетового песка уже переместилось вниз, а деления на верхней части сообщали, что прошло примерно полтора часа. Еще только изучая чары, которые переворачивали часы по сигналу маячка, видимо настроенного на появление людей, Джой уже знала, что права, — на дольше она здесь не задержится. Потому что это место не было тюрьмой. Единственная комната была обжитой и уютной, чуть неряшливой из-за тут и там разложенных книг, пергаментов, смятой одежды, сломанных и разобранных устройств неизвестного назначения, колдографий и газет, точно напечатанных не в Британии. Досада сменилась смущением: видимо, она случайно вломилась на территорию Грейнджер. И почему та не стремится вышвырнуть ее отсюда? Не может или не против? Как же. Джой не встречала человека, который бы защищал свое личное пространство так яростно и при этом так непоследовательно. Она улыбнулась удачному определению. Ее начальница была именно что непоследовательной. И сложной. Прямо как это нагромождение каких-то материалов, среди которого наверняка можно было бы раскопать засекреченные данные, и хлама, который в причудливых комбинациях образовывал удивительные волшебные вещицы, опасные и любопытные.       Джой представила, как Грейнджер заходит в эту палатку. Наверняка уставшая, намереваясь провести время в тишине и уединении, или целеустремленная, настроенная на работу, от которой некому будет отвлечь. Усаживается на островок в центре ковра, потому что единственный узкий диван завален крайне ценным хламом, как и низкий прямоугольный столик о шести коротких ножках в виде сужающихся к низу квадратных призм. Он напоминает приземистую многоножку, а высокие стопки книг и отчетов на его светлой узорчатой поверхности — непрозрачные кристаллические наросты. Или, может быть, направляется к одному из множества разномастных сундуков, расставленных вдоль стен — простых деревянных, экзотически расписанных, резных, кованых, призрачных, на которых с трудом удавалось задерживать взгляд. Если хотя бы малая часть из них магически расширены, а это именно так, то даже представить сложно, сколько секретов скрывает в себе небольшая комнатка в совсем уж крошечной палатке.       Джой обошла помещение по периметру, стараясь ни на что не наступить и против воли пропитываясь духом… ну, не самой Грейнджер, а безмятежности, в которой она здесь пребывала. Чуть омраченной множеством проблем, которые сопровождают любого высокопоставленного служащего даже во сне, но все-таки сглаживаемых пониманием того, что свершившиеся неприятности подождут, а новым сюда хода нет. В последнем Джой почему-то была твердо уверена, сама не понимая почему. Нужно будет поинтересоваться, если Грейнджер прежде не испепелит ее на месте за вторжение.       Последняя мысль заставила ее быстрым шагом выйти из палатки и остановиться у незатухающего костра. Впрочем, испугалась она не возможной расплаты, просто… неловко как-то. Точнее, не так. Неловко было бы, окажись это место любого другого человека, а не Грейнджер. Кроме нее, никто не вызывал у Джой такого душного, волнующего оцепенения. На Грейнджер даже смотреть прямо, не отводя взгляда, было довольно затруднительно, как на яркое солнце уставшими от бессонницы глазами — она даже подозревала, что это какие-то неизвестные ей самой чары. А уж копаться в ее вещах вовсе казалось немыслимым.       Но при этом Джой необходимо было разобраться, а другого шанса узнать Грейнджер она не получит. Больше так близко ее не подпустят. Джой коротко выдохнула и присела на шуршащий ковер из сухих еловых иголок, вытянула ноги и твердо пообещала себе, что не станет ломиться в чужую жизнь. И не в порядочности дело, она ведь никогда не была особенно щепетильной, скорее это просто было глупо и нерационально.       Бездумно перебирая пальцами сухие веточки и травинки, вдыхая запах горящих еловых лап, Джой задала себе вопрос так, как делала это в начале расследования, когда требовались не оперативные действия, а анализ. Благо случай был как раз тот, а времени достаточно. Итак, что она знает о Грейнджер?       Для начала, ее зовут Гермиона. Красивое имя, подходящее. Правда, что-то подсказывало Джой, что она давно от него отказалась и даже про себя именуется не иначе как «мисс Грейнджер». Да, еще она «мисс», и это, откровенно говоря, не удивительно. Джой ценила в мужчинах исключительно их интеллект и боевые качества, которые делали их подходящими напарниками, и временами, наверное, знала коллег лучше, чем их жены. Поэтому понимала в том числе одну вещь: мужчине, способному справляться с войной, ее хватает на работе, а не способному Грейнджер попросту не по зубам. А может, были и другие причины…       Кроме того, она занимала свой пост уже четвертый год, то есть объявилась через некоторое время после условной смены власти, а до этого о ней ничего не было слышно. По иностранным газетам в палатке вполне можно догадаться, что это время для нее прошло в путешествиях. Видимо, там же она заработала и травму, которая явно доставляет немало хлопот и не поддается лечению. Только вот почему она вернулась? Неужели всегда мечтала заправлять тюрьмой?       Впрочем, она ведь на равных прошла с Поттером ту войну. Жаль, что из аврорских пособий и из рассказов очевидцев можно вычленить слишком мало из того, что помогло бы понять Грейнджер как человека. А вот Поттер, пожалуй, мог бы поведать немало интересного, и Джой впервые пожалела, что никогда не интересовалась… Да ничем она, собственно, у Поттера не интересовалась. Зато обязательно озаботится этим, когда он вернется.       В том, что ему это удастся, девушка не сомневалась. Он, конечно, временами бывает более чем странным, но в профессионализме ему не откажешь. В очень своеобразном профессионализме, в Аврорате бы за такой устроили выволочку, но его эффективности это не умаляет. Все он сможет, а когда они в следующий раз увидятся, Джой пристанет к нему с разговором.       Например, о том, почему Грейнджер так нервируют упоминания о Беллатрисе Лестрейндж. Джой с минуту пристально рассматривала свои ногти в неверном свете, стараясь не спугнуть вьющуюся в голове мысль, потом остановила взгляд на костре, который пылал без малейших усилий с ее стороны уже третий час.       Лестрейндж была урожденной Блэк. Как и, насколько помнила Джой, Сириус, которого Гарри считал ее отцом. Странное давление во лбу дало о себе знать внезапно, будто щелбан от невидимки, но Джой упрямо продолжала размышлять. Она никогда не прислушивалась к заявлениям Поттера на этот счет. Привыкла, что окружающие гораздо успешнее самостоятельно придумывают ответы на вопросы, которые ставят Джой в тупик. Все, что нужно делать, — согласно кивать и не придавать слишком большого значения чужим фантазиям.       Но если в данном конкретном случае Поттер оказался прав — а свои соображения он взял не из воздуха, — то Грейнджер могла заметить фамильное сходство, а потом Джой сама подтвердила свое родство с Пожирательницей Смерти. И после этого ждет, что ей станут доверять? Вот ведь глупое трепло… Девушка уложила голову на колени и обняла их руками, почти не дыша.       Она всегда так тщательно старалась выбросить из головы свое детство, что почти упустила из внимания: ее теткой вполне может оказаться убийца. Прежде это не имело значения, потому что легенда про маггловского деда работала до сих пор и никому в голову не приходило копаться в ее родословной, так что это не влияло на работу.       Теперь же… Ну конечно. Кровь прилила к щекам, и Джой хотела было отодвинуться от костра, но не смогла пошевелиться. Конечности совершенно отказались повиноваться, и она так и осталась сидеть, обняв колени и сгорбившись.       Ее способности тихо сокрушаться над подлым поворотом судьбы хватило минуты на три. К середине четвертой Джой успела не на шутку разозлиться, а к концу — почти совершенно успокоиться.       Плевать, даже если ее догадки верны, никакие связи ее не определяют. Это она решила еще давно, простив себя за покорность перед стариком Блэнкеншипом, а потом снова, когда отказывалась от поддержки Поттера и вопреки чужим представлениям о ней поступала так, как хотелось в тот момент. И сейчас ничего не изменится. Грейнджер обо всех не слишком высокого мнения, не это — так нашелся бы другой повод для неприязни. И тем больше у Джой причин доказать, что начальница ошибается. Она ведь не из тех твердолобых заскорузлых теток, которые, однажды в чем-то уверившись, не тратят силу на повторное обдумывание. В каком-то смысле Грейнджер даже хуже, потому что с кем-то другим пробовать все исправить было бы бесполезно. Здесь же можно было пробовать до полусмерти. Иногда мизерный шанс — расстановка еще более жестокая и неблагодарная, чем его отсутствие. Все как нравится Джой.

* * *

      Когда Джой исчезла, Гермиона осталась стоять у окна, считая секунды, и с выражением крайней досады на чуть побледневшем лице пыталась собрать непослушные волосы в подобие прически. Видимо, этому дню все же было суждено закончиться Обливиэйтом. Три, четыре, пять. Шкатулка на столе тревожно пустовала. Нужно же было оставить ее на видном месте! Собиралась поработать с документами, которые доставила Джой, сохранив драгоценное время, а теперь вместо этого придется разбираться с последствиями.       Шесть, семь, восемь… Десять секунд. А ведь ей только начало казаться, что она и с этим неплохо справляется. Впрочем, она-то здесь в чем виновата? Нужно просто стереть девчонке память, как Гермиона сделала бы с любым, кто узнал бы о ее любимом месте для пикника. Не потому, что Маховики времени вне закона, а потому что этот — последний в мире, и она не собирается с ним расставаться.       Несколько лет назад женщина провела три с половиной месяца в собственноручно огражденном от внешнего мира местечке в глубине лесов на границе Болгарии и Сербии, в полной изоляции, недосягаемая для чужой магии и без каких-либо средств связи. А когда нашла в себе силы вернуться, не стала развеивать чары. Строго говоря, не то чтобы это было ей под силу: сотворенная в крайнем отчаянии и бессильной ярости магия оказалась пугающе устойчивой к контрзаклинаниям. Поэтому она оставила эти несколько квадратных километров себе, а потом нашла еще лучший выход, заключив в одном артефакте портключ и функции Маховика.       Выход был просто блестящий, потому что позволял вернуться к использованию своей не вполне законной собственности. Несколько предшествующих лет она избегала даже вспоминать о Маховике времени, вскоре после войны нарушив одно из главных правил перемещения — стыдно вспомнить, во имя какой идиотской идеи — и едва не погибнув. Ко всем прочим проблемам вроде болезненной отдачи магии, крайне нетерпимой к парадоксам, она получила уникальную возможность разглядеть себя вблизи, с этой безнадежностью в глазах, которая выглядела еще хуже, чем ощущалась, и со звериной озлобленностью. Весьма отрезвляющий опыт.       Поэтому идея совместить защищенное пространство, откуда она не могла бы влиять на прошлое, с Маховиком была единственным вариантом продолжать экономить время с его помощью. И это пришлось как нельзя кстати, когда она добилась своей теперешней должности, потому что в периоды авралов возможность прожить тридцать часов вместо двадцати четырех, перевести дух в абсолютном одиночестве на лоне заповедной природы была бесценной.       Но проблема была в том, что помимо рабочих документов в ее палатке хранились и… личные вещи. Двадцать девять, тридцать. Гермиона не моргая уставилась на место около своего стола, откуда исчезла Джой.       Ничего не происходило.       Ни девчоночьих возгласов, ни безмолвного ступора — Джой не возвращалась.       Гермиона похолодела. Потом тщательно перебрала все заклинания, на которые можно было наткнуться, но ни одно из них не распыляло человека без следа. Хотя бы истекающее кровью тело, или остывший труп, или клетка с уменьшенной нарушительницей — что-то должно было вернуться. Женщина глянула на шкатулку и нахмурилась. Сфера уже оказалась на месте, аппарировать из ее кабинета нельзя, значит… Она сделала несколько шагов к столу и застыла, сжимая трость.       По другую сторону стола, прямо на полу, положив согнутую руку под голову, спала Джой. Безмятежность ее черт и поза ясно говорили о том, что уснула она без помощи заклинаний, и все-таки Гермиона взмахнула палочкой, проверяя.       Дрыхнет. Просто дрыхнет, умаявшись за день и половину ночи.       На Джой не было мантии, видимо, та осталась за сотни тысяч километров; рукава плотной черной рубашки небрежно закатаны, полы заправлены в высокие брюки, широкий кожаный ремень обхватывает талию. Гермиона отступила назад, отводя взгляд. Видеть настолько расслабленное существо в этом кабинете было странно и неправильно, но довольно любопытно. К тому же она впервые могла наблюдать последствия перемещения так наглядно. Здесь она за полминуты даже не успела справиться с замешательством, а Джой за отведенные ей дополнительные шесть часов… А что она? По крайней мере, справилась с шоком, раз смогла преспокойно уснуть. Похвальное самообладание для того, кто ни с того ни с сего обнаружил себя в глухом и безлюдном лесу, откуда не удается выбраться.       Может, и в остальном последствия окажутся не такими уж катастрофическими? С чего она вообще решила, что ее грязные тайны заинтересуют Джой? Она едва ли сможет понять значение, к примеру, ее собрания информации о Беллатрисе Лестрейндж, чего-то среднего между святилищем и казенной картотекой, с трудом собранных кусочков чужой жизни, в какой-то момент ставшей важнее собственной. Стопки официальных бумаг, карандашные наброски, колдографии, тот самый треугольный нож, которым Беллатриса едва не перерезала Гермионе горло, а потом убила Добби… Вдобавок в этом чудовищном музее памяти чудовищной женщины могло быть гораздо больше экспонатов. Гермионе ничего не стоило бы попасть в особняк Лестрейнджей или Блэков, но она запрещала себе подобное. Хотя бы потому, что ее Беллатриса не была ни женой, ни дочерью, а только убийцей и мучительницей в вакууме, и лучше бы ей таковой и оставаться. И еще в таком подходе был другой несомненный плюс: со стороны все вполне можно было принять за слегка вышедший за рамки профессиональный интерес.       Но мало ли, что еще могла откопать аврорша, привыкшая проводить тщательные обыски? За несколько лет путешествий и годы оседлой жизни там подобралась образцовая коллекция компромата. Больше всего сейчас тянуло наведаться в палатку самой — лишние полминуты Джой может поспать и не доставляя неприятностей. Но Гермиона представила свои всполошенные метания или методичную проверку сохранности своих вещей, и ее едва не передернуло от отвращения. Большую часть времени она предпочитала вовсе не помнить о том, что скрывается в сундуках и за незаметными пологами, и если сейчас она окунется в этот мир прямо вот так, в трезвом рассудке, с относительно холодной головой, то собственная жалкость станет очевидной слишком остро. А чтобы уверить Джой в том, что ее начальница имеет право на любые причуды, нужно самой в это верить.       Но… Разве Гермионе нужно в чем-то ее убеждать? Существует идеальный выход, и какая разница, что прошлый Обливиэйт, наложенный на родителей, оставил настолько мерзкие чувства? Как вообще можно сравнивать?       Гермиона поджала губы, собралась окликнуть девушку, но поняла, что голос ее не послушается. Поэтому просто взяла в руки несколько папок из стопки, оставленной Джой, и громко швырнула их на стол.       Стоит отдать должное, проснулась та мгновенно. Не стала испуганно подскакивать или зевать, протирая глаза, просто быстро огляделась, сделала выводы и спрятала палочку. А после смущенно взглянула на Гермиону, без тени недоумения, вопроса или отвращения.       — Простите меня, — негромко, но очень четко попросила она, и Гермиона зачем-то сдержала язвительное фырканье. — Я не знала…       — Разумеется, ты не знала. — Женщина сложила руки на груди и обвела Джой взглядом с ног до головы.       Та поняла это по-своему и чуть растерянно оглянулась.       — Видимо, моя мантия осталась возле костра. — Она нерешительно глянула на начальницу, на сферу в шкатулке и, к счастью, ничего не сказала.       Гермиона ждала, не решаясь наложить заклинание. Хотя бы потому, что Джой все еще была вооружена и на этот раз не рассталась бы с палочкой так легко, а затевать сражение в собственном кабинете — полнейшая дурость. А еще… наверное, женщина хотела видеть ее реакцию — нелогичное, почти мазохистское желание шокировать и оттолкнуть.       — Если ты хочешь что-то сказать — лучше сейчас, — спокойно предложила Гермиона.       Джой, кажется, слегка порозовела.       — Да, наверное. — Она вздохнула, и досада на скуластом лице совершенно не увязывалась со смущенным тоном. — В смысле, я уже извинилась, да, что полезла не в свое дело. А по поводу другого… — Она замолчала, и женщина поторопила ее нетерпеливым взглядом. — По поводу Лестрейндж. Я не сразу поняла, что, если Поттер прав о Сириусе Блэке и моей маме… Точнее, так, — она решительно выдохнула, раздраженная своим косноязычием, — если он прав, то это ничего не значит. Я полностью предана своей работе, а сюда перешла по личным причинам, а не чтобы…       — А не чтобы что? — автоматически переспросила Гермиона, изрядно сбитая с толку ее путаными выкладками.       При чем здесь вообще работа?       Джой смотрела так, будто в процессе тирады заработала гипервентиляцию и теперь боролась с головокружением. Потом, видимо, устала подбирать слова, выдохнула, опустила плечи и просто, почти доверительно объяснила:       — Я захотела попробовать, и ничего больше. У меня не было семьи темных магов, какого-нибудь гнезда недобитых последователей Волдеморта, где могли бы воспитать из меня шпиона. — Она осеклась, внимательно поискала на лице начальницы признаки гнева, не нашла и продолжила: — Собственно, у меня вообще не было семьи, иначе чего бы я жила с Поттером? То есть не в самом Поттере дело, — торопливо уточнила она, — просто это не по мне. Но что-то нужно было делать.       — Зачем ты мне все это рассказываешь? — недоуменно поинтересовалась Гермиона, которая была не то чтобы против, просто в растерянности. Любопытные же выводы сделала девчонка, пусть и вполне логичные с учетом имеющихся исходных данных.       Джой смотрела на нее не менее удивленно, видимо, только сейчас задумалась над этим вопросом.       — Наверное, — медленно сказала она, будто пытаясь нащупать решение сложной задачи или детективной загадки, — все дело в том, что мне неловко за вторжение. Я заходила в вашу палатку, когда пыталась понять, как выбраться из леса, но сразу вышла, как только поняла про часы. Но вам все равно не слишком приятно. Поэтому и рассказываю, вроде бы чтобы мы были квиты. Потому что я тоже не слишком люблю чужое внимание. Но это, наверное, все равно не то? — Она окончательно… не смутилась, а разозлилась на себя, и замолчала, насупившись.       Это выглядело настолько забавно, что Гермиона растеряла весь свой враждебный настрой. Не имей она благоприобретенного иммунитета, ей бы стало стыдно перед самой собой. Она что, всерьез собралась воевать с этой девчонкой? Вроде бы ведь никогда не грешила суждением людей по себе, а тут что, взялась?       Джой тем временем позволила себе отвести взгляд, посмотрела в окно, за которым по-прежнему была глубокая ночь, удивленно поморщилась, потом робко улыбнулась:       — Так вот как вы все успеваете.       Гермиона снова напряглась, но на лице девушки был только искренний интерес, который она неумело пыталась замаскировать сдержанным пониманием. А ведь не откажешь ей в чувстве времени, другая бы решила, что проспала почти сутки.       — Я нечасто пользуюсь этой вещью, — сухо ответила Гермиона. — А успевать все довольно просто, особенно если не церемониться с людьми.       Джой замялась всего на секунду, а потом выдала, взглянув на стопку документов:       — Давайте тогда я помогу вам? Это будет быстрее, и вы можете со мной не церемониться. Что нужно искать?       И Гермиона физически не смогла заставить себя озвучить крутящуюся в голове резкую отповедь. Но то было не оцепенение, не неспособность отказать просьбе, озвученной этим голосом, а что-то подозрительно похожее на совесть.       В конце концов Гермиона сказала себе, что отпускать девчонку от себя еще рано. Например, потому, что ей слишком многое известно. И, отложив на утро ревизию своей палатки, а с ней и решение об Обливиэйте, и работу над дополнительным заклинанием, которое не позволит никому, кроме нее, воспользоваться артефактом — и как она раньше об этом не задумалась? видимо, настолько привыкла, что люди предпочитают держаться подальше, — Гермиона молча кивнула и трансфигурировала второй стул, который поставила у дальнего конца стола. Что бы ни происходило этой ночью, а к столкновению коленями она была не готова. Пока. Пока?

* * *

      На исходе третьего часа чужие колени перестали тревожить Гермиону. Она лишь изредка наблюдала за девушкой краем глаза, но быстро возвращалась к документам. Тех оказалось намного больше, чем можно было предположить, и находились они в таком беспорядке, что первые полтора часа пришлось потратить исключительно на их систематизацию. Впрочем, ни черновики отчетов, ни сумбурные и практически нечитаемые записи, сделанные на весу, ни обилие колдографий без подписей не только не выводили Гермиону из себя, но и доставляли своеобразное удовольствие сродни тому, какое она испытывала в школьные годы перед концом семестра, проводя над книгами по пять-шесть часов подряд. Она и забыла, насколько это бывает умиротворяюще.       Джой, вопреки ожиданиям, действительно оказалась полезной, в основном благодаря близкому знакомству не только с порядками делопроизводства в Аврорате, а и с особенно примечательными почерками, навевающими подозрение о составлении отчета в анимагической форме существа, располагающего птичьими лапами. Мало того, она не жаловалась и только изредка зевала, не раскрывая рта. Шелестела пергаментами, умудряясь при этом снова их не перемешать, и первая обнаружила то, на что Гермиона даже не рассчитывала. Замерла, чем привлекла внимание начальницы, нахмурила по-детски широкие брови, задумчиво постучала коротко обрезанным ногтем по какой-то строчке. А потом вздрогнула, обнаружив, что женщина, которую она только собиралась позвать, уже стоит у нее за спиной и, склонившись, изучает документ.       — Я правильно понимаю, что тебя там не было? — хмуро уточнила Гермиона, углядев в списке авроров, которые, согласно заголовку пергамента, участвовали в выезде на задержание Лефевра, строчку «Д. Аллисон».       — Иначе я бы могла рассказать вам гораздо больше. — Девушка неловко поерзала, потом растерянно потерла лоб. — Ничего не понимаю.       Зато Гермиона понимала. Отчет был бесталанной подделкой, но с какой целью кто-то мог озадачиться его созданием? Это казалось бессмысленным. Разумеется, никто не стал бы вчитываться, это дело не передавалось в Визенгамот, и все-таки… Слишком грубо. Впрочем, вымарать только одно имя было бы еще очевидней, если дело именно в этом. А в чем еще? Гермиона потерла шею, прикидывая, какой бы клятвой связать Джой, чтобы та не проболталась Кингсли раньше времени, но тут в тишине кабинета раздалось жалобное урчание. Джой смущенно кашлянула, и женщина отстраненно сообразила, что уже практически утро, а ее стараниями девчонка отлынивает от дежурства уже часов восемь, это если не считать шести, проведенных в лесу. Наверное, стоит дать ей поспать или хотя бы поужинать. Она досадливо покачала головой. Детский сад. И с чего она решила, что, раз ее люди вполне могут о себе позаботиться, как бы загружены ни были, это относится и к Джой?       О том, что сама она потрудилась потратить время на еду только в самом начале этого безумного дня, чуть меньше суток назад, Гермиона как-то не вспомнила.       — Я разберусь с этим. — Девушка отвлекла ее от мысленного ворчания.       — Это с чем? — не поняла Гермиона.       — С отчетом. Завтра просмотрю журнал за тот день, может быть, поговорю с ребятами из списка. Обычно у нас не бывает таких ошибок. — Джой запрокинула голову, посмотрела на начальницу, заставляя ее резко выпрямиться, и спросила: — Вы знали, что там найдется что-то подобное? А откуда?       Гермиона хмыкнула. Не рассказывать же девчонке о панике, в которую пришли Кингсли и, кажется, Тредс? Это была паника того рода, какую не испытывают люди с чистой совестью. Уж Гермиона в этом разбиралась, подобное выражение одно время нередко мелькало в отражениях зеркальных поверхностей.       — Нет, — наконец ответила она и повела плечами, разминая их. — Просто как-то все было…       — Подозрительно? — Гермионе привиделись легкие смешинки в глазах Джой.       Нет, она еще и издеваться будет?       — Отправляйтесь на свое место, — сухо велела женщина, заметила, как посмурнела ее подчиненная, и испытала удовлетворение пополам с отвращением к себе.       — Хорошо. — Девушка неторопливо поднялась, понаблюдала, как ее стул превращается обратно в перо, и сдержанно спросила: — Если я что-нибудь узнаю… можно будет написать вам?       — Написать — можно, — кивнула Гермиона, и ее тон подразумевал совершенно прозрачное «но отвечать я не намерена».       Джой только легко улыбнулась. До повального и непробиваемого добродушия Кингсли, слава Мерлину, еще не доросла, но к тому явно шло. Как будто этот мерзавец специально выдал ей инструкции или даже лично натаскал перед переводом. С него станется. Надо все же связать ее клятвой.       Видимо, оценивающий взгляд Гермионы некстати оказался чересчур красноречив, потому что Джой вдруг сказала тихо и твердо:       — Если вы прикидываете, как бы половчее бросить в меня заклинанием, чтобы я молчала и не испортила вам игру, — Гермиона с ехидным любопытством замерла в ожидании угрозы, но девушка ее удивила, — то пожалуйста, если так вам спокойнее. Только не из-за угла и не с наскока. Моя работа почти два года заключалась в том, чтобы уворачиваться, и я могу доставить неудобства.       А может, ее просто снова не подвела логика, потому что такое предположение было бы закономерным для всякого, кто имел несчастье поработать с начальницей Азкабана, и тем более уязвленной чувствовала себя Гермиона, неосознанно делая шаг навстречу Джой. Руки чесались не выхватить палочку, а банально дать в нос. Этот финт она пару раз проворачивала в школе, за спинами Гарри и Рона разбираясь с особенно ярыми сплетницами, которые не умели вовремя заткнуться. И, надо признать, неловкие девчоночьи драки временами могли доставлять удивительно острое облегчение. Но сейчас всплыло сразу несколько «но»: ей не пятнадцать, а в два раза больше; напротив тренированный аврор, а не мягкая и неповоротливая школьница; и Гермионе не стоит приближаться к Джой, не то что лягаться и махать кулаками, слишком легко утратить четкое понимание того, что рядом всего лишь подчиненная, а не юная и вздорная копия Беллатрисы. Кроме того, Джой была права. И откуда такая свалилась на ее голову?

* * *

      Джой показалось, что сейчас Грейнджер попробует ее ударить. Разумеется, она не ждала, что начальница закажет пиццу и они продолжат этот импровизированный девичник до утра, но так сверлить взглядом за какие-то минуты до рассвета и после целой ночи работы… Это надо иметь уникальный талант. Да и что такого она сказала? Нежелание подставляться под чужие заклинания вполне естественно, и о своем Джой заявила максимально вежливо. Или ей только показалось, что вежливо? Все-таки усталость давала о себе знать, и за несколько часов совместной работы Грейнджер перестала казаться далекой и настораживающей. Просто увлекающаяся женщина, которая иногда позволяет себе не быть предупредительной и сдержанной, а еще обладает ясным умом и удивительной способностью к долгой и предельной концентрации. По-настоящему потрясающая, но больше не страшная.       Неужели Джой все-таки перегнула палку? Скорее всего да. Грейнджер — начальница, а не коллега или приятельница. А начальники бывают разными, и если Шеклболт временами терпеливо и с доброй иронией сносил ее выходки, совершенно не обязательно, что Грейнджер располагает похожим чувством юмора и способна пренебречь формальностями. Но обмануться было слишком легко — после угроз и холодной неприязни обычное спокойствие легко принять за расположение, тем более если очень хочется.       Молчание длилось и длилось, и на лице Джой, видимо, ясно отразились ее невеселые выводы, потому что женщина наконец расслабилась. Едва заметно ухмыльнулась, не зло, а словно действительно сумела найти это заявление забавным. А потом красноречиво глянула в сторону двери. Вероятно, все же решила обойтись без колдовства. Или, наоборот, собирается подгадать момент, когда атака будет неожиданной? Джой едва сдержала улыбку, прикасаясь к ручке двери. Это было бы очень здорово. Теоретически. Разумеется, у начальницы Азкабана достаточно дел и помимо игр в кошки-мышки, но… Она обернулась и быстро, чтобы не передумать, сказала:       — Вы спрашивали про мои тренировки. А хотите присоединиться? Мне кажется, вы замечательный дуэлянт.       Джой таки удалось ошеломить ее напоследок. Удивительно, как искренняя эмоция может изменить лицо — женщина разом будто помолодела лет на пять и несколько секунд выглядела ее ровесницей. И отвечая, видимо, еще не успела вернуться к своей извечной собранности, и от насмешливого любопытства ее голос стал настолько человечным, что казался почти интимным:       — Откуда в тебе столько энергии, хотела бы я знать? — У Джой ноги едва не стали ватными, но начальница быстро перешла на знакомую манеру общения. — Отправляйся. Проверь, как справляется Майкл, и можешь идти домой. Но только если в полдень я получу отчет.       Джой кивнула и вышла за дверь, пробормотав слова прощания.       Пожалуй, стены Азкабана еще никогда не были свидетелями того, чтобы из кабинета начальницы выходили, едва сдерживая лучезарную улыбку.

* * *

      Вместо того, чтобы, как обычно, аппарировать на порог «Пьяного индюка» и неслышно подняться к себе на второй этаж, Джой зачем-то перенеслась в начало улицы. Только-только начало сереть, и ее захватила светлая тоска по рассветным рейдам на Лютный переулок — в эти часы преступники сопротивлялись вяло, и задержания проходили тихо и чисто. Но куда там вечно неспящему, недоброму Лютному до абсолютной тишины крошечной магической деревни недалеко от побережья? Казалось, даже хлесткий осенний ветер старается особо не буйствовать, чтобы не тревожить обитателей устроившихся впритык друг к другу маленьких домиков. Все больше одиночек, как сама Джой, студентов, трудоголиков, преподавателей, скромных художников и мастеров.       Она вдохнула полной грудью, до головокружения и покалывания в губах. Холодный влажный воздух окутывал озябшее тело, касался открытой шеи и проходился по предплечьям, покрытым мурашками. Здесь тоже пахло морем, но не так, как в Азкабане, как-то… легче. Море было другом, а не стражником. Хотя и азкабанский воздух казался Джой с каждым днем все притягательнее. Снисходительная и разрушительно могущественная стихия казалась обещанием, и девушка была готова с радостью принять все предложенное. И не было никакого невыносимого давления и дыхания тьмы за спиной, о которых слагали байки, не было темной торжественности, которой почему-то ожидала Джой. На первый взгляд — суровая и функциональная тюрьма, на все остальные — отдельная вселенная, которую невозможно узнать за несколько дней.       Кажется, она начинала понимать, что имела в виду Грейнджер, называя себя буфером между Азкабаном и остальным миром. Они были чем-то похожи: одинаково сложные и непримиримые, одинаково интересные, женщина и ее замок, оба — вызов. И Джой требовалось всего-то несколько дней, чтобы увязнуть. Вызовы всегда были по ее части, иначе она просто не выжила бы.       Форменные ботинки неслышно ступали по узкой мощеной улочке между спящими домами. В одной рубашке стало по-настоящему холодно. Наверняка Грейнджер будет досадовать, когда обнаружит ее мантию у своего костра. Подожмет губы, как сегодня делала не раз — движение порождало сходство с чопорной МакГонагалл и совершенно ей не шло, — и ликвидирует свидетельство чужого присутствия.       Джой искренне надеялась, что не испортила своим вторжением любимое место Грейнджер. Очень обидно будет, если такой чудесный лес останется совсем без гостей. Вряд ли туда можно забрести случайно, раз уж выйти невозможно. А еще там было гораздо теплее, чем полагалось в Англии в это время года, даже вдалеке от костра. Интересно, это чары или лес расположен гораздо южнее? Грейнджер, наверное, не захочет отвечать, да и напоминать лишний раз не стоит — Джой совсем не понравилось, как ее тогда перекосило. В тот момент все шутливые предположения про мгновенное испепеление на месте перестали казаться такими уж фантастическими, и девушка почти приготовилась защищаться.       По наружной лестнице с задней стороны дома Джой поднималась на цыпочках. Как в школе, в те времена, когда еще не освоила заглушающие чары. В этом не было необходимости: хозяин, занимающий соседнюю квартиру, к закрытию наверняка был слегка пьян, выпивая то кружку пива, то несколько глотков виски с завсегдатаями, и теперь должен был спать как убитый, а его сын приезжал из Хогвартса только на каникулы. И все же Джой не шумела. Иначе не слышно было бы легкого шороха облетающих листьев, тяжелых от собравшихся на них капель тумана, и далекого шума прибоя, и даже, наверное, совершенно сказочного, невсамделишного звука, с которым легкий дымок струился из труб.       Джой улыбнулась, поворачивая старинный кованый ключ гоблинской работы и открывая неубедительную деревянную дверь. А ведь она даже в детстве не была такой фантазеркой. Особенно в детстве, точнее. Наверное, решила она, стаскивая ботинки в прихожей, каждому человеку положены такие вот безмятежные минуты, когда мир оказывается на твоей стороне, и ей они достались только сейчас. Но так даже лучше.       Скорее для порядка, чем всерьез рассчитывая на успех, Джой наколдовала Патронуса и попробовала послать его к Поттеру. Крупный грациозный оцелот с едва различимыми пятнышками на гладкой сияющей шкурке одним мощным прыжком перенесся на подоконник и выпрыгнул в хмурое утро, а спустя несколько мгновений вернулся, недовольно фыркая, шевеля усами и ударяя длинным хвостом по бокам. Джой виновато пожала плечами, глядя на своего защитника, и тот только коротко и беззвучно мяукнул, прежде чем исчезнуть. Что ж. Все равно сообщать пока не о чем. Разве что об участии Грейнджер, которая взялась копаться в этом деле с небывалым воодушевлением.       Джой вздохнула, быстро разделась и направилась в ванную. Ей всегда была практически безразлична политика, и уж точно она не видела в ней ничего настолько захватывающего, чтобы копаться в, по сути, бесполезных бумагах ночь напролет. Но зато захватывающей была Грейнджер, которая, помимо всего прочего, умела заражать своим въедливым, сулящим неприятности любопытством. И теперь Джой тоже было необходимо разобраться с делом Лефевра. И потому, что она наглым образом спихнула его на Поттера, не подозревая о сложности работы, и потому, что ее имя по воле неизвестного фигурировало в отчете об операции, о которой она узнала только спустя сутки, и потому, что это было чудесным поводом снова увидеть Грейнджер.       Еле теплая вода упала на плечи, пропитала распущенные волосы и собралась на ресницах.

* * *

      Вода сомкнулась над головой. Летом она обычно была чуть зеленоватой, а сейчас казалась кристально прозрачной, пахла холодной свежестью, сырой древесиной, погибшими от холода травами и застывшей до весны неплодородной каменистой почвой. Вода поступала в палатку из небольшой речки, почти ручья неподалеку и проходила самую минимальную очистку от растительного мусора и водоплавающих созданий. Гермиона смотрела в потолок, который со дна ванны казался зыбким и подвижным, и из ее носа поднимались к поверхности мелкие пузырьки воздуха.       Анализировать ситуацию удавалось с трудом. Слишком много и в то же время все равно недостаточно информации. Легкие были готовы разорваться, горло сдавило, в голове шелестел невнятный шум, но Гермиона упрямо пыталась понять. Дело было уже не в ее зацикленности на Беллатрисе. Это Джой, а не мертвой Пожирательнице удавалось выводить ее из себя и при этом оставаться невредимой. И ладно бы у Гермионы не было физической возможности добраться до девчонки, это бы в какой-то степени извинило бездействие, но перед ней на выбор десяток путей, которые не включают дуэль и даже это самое нападение из-за угла, в котором ее заранее упрекала Джой.       Гермиона позволила воде вытолкнуть ее на поверхность, медленно выдохнула и жадно глотнула воздуха, влажного и тяжелого от клубящегося в ванной комнате пара. По лицу сбегали теплые ручейки, все еще хранящие запах осеннего леса, мокрые волосы облепили шею и щекотали уши. Женщина еще раз глубоко вздохнула, устраивая голову на краю ванны. И что она должна делать?       Как не подпускать к себе человека, который не стремится к тому же самому? Оттолкнуть, напугать и заставить проникнуться отвращением, тут же ответила она сама себе и поморщилась. Оказывается, она насколько отвыкла от обычного общения, не ограниченного рабочими рамками, что ее можно подкупить обыкновенной фамильярностью. Наверное, дело было в том, что субординацию Джой нарушала с таким искренним и невинным видом… Более того, еще вопрос, кто первым эту самую субординацию нарушил. Девчонка ведь просто подхватила стиль общения вместо того, чтобы скандалить, ужасаться и спешно строчить жалобы и заявление о переводе. Удивительно… гибкая психика. И насколько далеко, интересно, простирается ее лояльность? Действительно занимательный вопрос. Но проверять Гермиона была не намерена.       Прекрасно помнила свою реакцию на… да на все. В особенности на чужие объятия. Мурашки пробежали не только по спине, но и по всему телу, закончив путешествие на кончиках пальцев, и Гермиона поторопилась погрузиться в воду по самую шею. К ней слишком давно никто не прикасался. Кому бы могла прийти в голову настолько абсурдная мысль, если даже магглы, встречающие ее впервые, чувствовали себя некомфортно в ее обществе? А девчонка на это наплевала. Не сообразила, видимо, что и зачем делает, просто испугалась, что сделала больно, вот и попыталась успокоить. Странный, правда, выбор — тискать начальницу, как расшибшего коленку малыша.       Зато, сама того не понимая, Джой вывела ее из равновесия самым действенным из возможных способом — на то, чтобы заставить себя поднять палочку и наколдовать простейшие чары, Гермионе потребовалась целая минута непрерывной внутренней борьбы. Не нравственных метаний относительно нападения на подчиненную, конечно нет, а сражения с глубокой внутренней убежденностью, что она не должна сопротивляться Беллатрисе. Человеку, так на нее похожему.       Гермиона потянулась ногой к крану и добавила горячей воды. Хорошо бы сорваться с места, бросить работу, ничего не объясняя, в лучших традициях горькой молодости уехать, не разбирая направления, с одной крошечной сумочкой, в которой помещается вся жизнь. И никогда больше не видеть ни юной копии Беллатрисы, ни ее камеры… Принять все случившееся как послание от вселенной о том, что чем дольше она будет сидеть на одном месте, тем тяжелее будет.       Впрочем, с Джой самой по себе не было тяжело. Она была легкой, естественной и ненавязчивой, и если бы не постоянные напоминания о Лестрейндж в жестах, интонациях, манере хмурить абсолютно такие же брови и смотреть, чуть склонив голову… В этом и состояло главное препятствие, но, с другой стороны, разве обратила бы Гермиона внимание на девушку, которая не походила бы на Беллатрису, если та занимала ее мысли уже больше десятилетия? Похожая ситуация сложилась и с Азкабаном. Гермиона полюбила это место крепко и не сразу, поначалу не способная думать ни о чем, кроме камеры под самыми облаками, а после… А после ей начало казаться, что это напоминание отравляет ее отношения с замком, но уничтожить камеру не могла, зная, что придет день, когда оказаться там станет жизненно необходимо. А что случится с Джой, когда наступит следующий такой? Думать об этом было почти физически больно, и Гермиона не стала.       Вместо этого она сморгнула с ресниц влагу, смешанную с остатками косметики, подумала и лениво потянулась за гелем для умывания. А избавившись от темных потеков под глазами, выключила воду и устроилась поудобнее. В голове стало пусто, как только она заставила себя утратить нить размышления; в ушах немного шумело, не то от недавнего погружения, не то после суток без сна, а расслабившееся в горячей воде тело оказалось удивительно чувствительным, когда Гермиона задумчиво провела кончиками пальцев от полусогнутого колена до ключиц. Стук в ушах незаметно сошел на нет, плеск воды был почти неслышен, и вокруг стояла тишина, еще более густая от осознания, что на несколько километров вокруг шуметь попросту некому — не только людям, но и крупным зверям сюда не было ходу, а птицы давно спали. Она была одна. В памяти не всплыл образ Беллатрисы, наваливающейся сверху, увечащей и насмехающейся, не возникло желания разбавить приятные ощущения дискомфортом или острой болью, руки не потянулись к ящику под ванной, где хранились зачарованные ремни, или к палочке, чтобы повторить тот опыт с Круциатусом, не хотелось впиться чуть отросшими ногтями в собственное горло или прикусить до крови запястье… Она невесомо ласкала себя самыми кончиками пальцев, словно вовсе не имела в виду ничего подобного и это потоки воды едва различимо оглаживали ее тело.       Джой тоже не нашлось места в ее мыслях. Словно, когда весь громоздкий, полный упреков к себе анализ достиг логической точки и разговор был окончен, маленькая, очень условная копия девушки, обитающая в голове Гермионы, отправилась спать, набираться сил перед завтрашним днем. Словно теперь логической точки достигло вообще все, и Гермиона получила передышку от самой себя и своих проблем. Остались только тепло и горьковатый, свежий запах опавших листьев, пожухлой травы и вечнозеленой хвои. Только свернувшаяся в низу живота трепещущая, неуловимая тяжесть, за которую вот прямо сейчас можно не испытывать вины. Потому что той ее части, которая сейчас растворялась в теплой воде, прикрыв глаза, откинув голову на прохладный бортик, чувствуя капельки пота на лбу, жар на щеках и собственное частое дыхание на приоткрытых губах, было плевать на вину. Гермиона повернула голову, чувствуя пылающей щекой прохладную гладкость ванны, которая тут же потеплела от соприкосновения; согнула ногу и скользнула в себя двумя пальцами, сдавленно выдохнув. А несколько плавных движений спустя непроизвольно сжала бедра и вздрогнула всем телом, прикусив губу и расплескав воду на пол.       Дыхание пришло в норму быстро, но вот ясность мыслей так и не вернулась. Гермиона бездумно рассматривала потолок, не ощущая вообще никаких эмоций, только полное спокойствие и отрешенность. Потом она все же заставила себя окунуться, зажав нос, и потянуться за шампунем. Торопиться было некуда, в ее распоряжении оставалось больше трех часов, так что еще около тридцати минут женщина потратила на лениво-обстоятельное мытье. А выйдя из ванной в одном полотенце на волосах, наведалась к костру, где Джой оставила свою мантию.       Завернувшись в нее как в банный халат, женщина немного потопталась босыми ногами по сухой земле, а потом села, подобрав под себя полы мантии и вытянув пятки с налипшими травинками и веточками к огню. Здесь действительно было лучше, чем внутри.