Голос на том конце провода

Скотт не может выкинуть из головы прошедший разговор с убийцей. Не может забыть, вскакивая посреди ночи от жуткого, до оцепенения реалистичного кошмара. Ему снится ребёнок. Маленький мальчик, что зовёт Скотта, давясь душераздирающим криком. Крик захлёстывает, как волна. Разрывает барабанные перепонки и несмолкающим эхом давит на череп. Скотту кажется, что он слышит его отголоски, когда просыпается и садится на кровати, пряча в ладонях лицо. Невольно вспоминать слова убийцы тошно и не доставляет ни капли удовольствия. Они неустанно преследуют его, будто проклятие. За обедом. После смены. Когда выпадает свободная минутка. Когда сознание не занимают иные насущные вещи. Скотт прокручивает про себя каждую реплику. Снова и снова. Он, точно магнитофон с зажёванной, неисправной кассетой, — вынужден без остановки воспроизводить одну и ту же запись. Вплоть до выходных Скотт под завязку загружает себя работой. Лишь бы не дать мозгу расслабиться и впустить тягостные мысли. Не дать ему думать. Не дать сконцентрироваться на тяжёлых событиях и на собственных, непростительно допущенных огрехах, иначе весь их неподъемный груз быстро изрешетит нервную систему. «Ты всего лишь исключение». Из уст убийцы данная фраза прозвучала с намёком на комплимент, пусть тон и остался абсолютно ровным. Скотт признаёт — этого психа читать гораздо труднее, чем обычно, несмотря на богатый опыт Коутона распознавать настроение собеседника, находясь от него за десятки миль. Убийце будто бы чужды базовые человеческие эмоции, за которые можно было бы ухватиться. Как и нормы морали, если на то пошло. Босс не оставляет провалившийся с самого начала звонок без внимания. То ли слишком печётся об имидже компании, то ли не терпит, когда что-то идёт наперекор принятым стандартам, разработанным лично им. Молнии по кабинету, разумеется, не метает, но гнев свой расписывает красочно. Порой Скотт искренне благодарен, что Босс не сидит рядом с ним за столом на телефоне. Не взаимодействует с клиентами. Одно — вымещать негодование на подчинённых далеко не ласковыми выражениями, совершенно другое — помогать людям, у которых и без того нарушено внутреннее равновесие. Скотт терпеливо внимает всем замечаниям, не перебивая и сохраняя подобающий ситуации вид. Благо он давно раскусил выигрышный подход к начальнику. Не спорь, кивай и высказывай мнение строго после того, как поймаешь удачный момент. Скотт понимает его несдержанную реакцию. Не касайся дело убийства, Коутона бы вообще не вызвали сюда. Убийство — уровень выше. Это полиция. Это пресса. Это расследование и разбирательство с участием всех, кто прямо или косвенно имеет к нему отношение. По-простому — это морока. А её в здешних стенах в обычные дни-то в избытке. Больше всего Босс негодует по поводу отсутствия каких-либо сведений. Даже банальное имя звонившего неизвестно. А потому привлекать представителей власти он не торопится. Без хотя бы каких-то данных связываться с ними — по-детски глупо и банально несерьёзно. Единственный вариант, который он рассматривает — сидеть и ждать, когда убийца объявится вновь. Если объявится. Никто не желает его возвращения, но и откреститься от чудовищного преступления, как от страшного видения, мешает совесть. — В следующий раз я ошибок не потерплю, — чеканит Босс, подводя тираду из бесконечных претензий и возмущений к финалу. — Постараюсь не разочаровать, — обещает Скотт без колебаний, поднимаясь с мягкого стула. Он берётся за ручку, и напоследок до него долетает: — Не позволяй чувствам управлять тобой, — словно глаголя заповедь, велит Босс, не сводя с Коутона требовательных глаз. — Не мне тебя учить. Скотт не удостаивает его совет комментарием и выходит за дверь. Он отлично осведомлён об основных правилах, не нуждаясь в очередном повторении. Воздух в офисе спёртый. Но, выйдя от Босса, Скотт до странного рад нырнуть в этот душный, шевелящийся пузырь, к которому он привык в отличие от замкнутого кабинета, объятого наседающей атмосферой. Все сотрудники заняты. Либо исполнением обязанностей, либо бездельем, но, так или иначе, каждый при деле. Кто-то висит на линии. Кто-то переговаривается с соседом на отвлечённые темы. А кто-то дремлет, не замечая кипящей вокруг рутины. Шуршит бумага, клацают мышки, монотонный бубнёж сливается в неразличимую запутанную смесь, а стрелки часов неизменно ползут вперёд, единственные храня тишину. Опустившись на жёсткое сиденье, Скотт устало трёт переносицу. Собирает мысли в кучу. Затуманенный взгляд скользит по экрану компьютера, введённого в спящий режим. — Да что за фигня… — доносится сбоку. — Нейт, что-то случилось? — Скотт разворачивается к коллеге, занимающему место рядом. На лице того замешательство. Наушники сдвинуты набок. — Не пойму. Кто-то названивает раз за разом и, стоит мне представиться, тут же сбрасывает. — Может дети дурачатся? — Скотт ободряюще улыбается, поворачиваясь обратно к себе. Надев гарнитуру, он двигает туда-сюда мышкой, ожидая, пока экран активируется. Через мгновение всплывает мигающее сообщение о входящем вызове. — Служба доверия слушает. Чем… — Наконец-то! — перебивают его. — Я уж было решил, что у тебя выходной. Скотт без труда узнаёт абонента — не только по голосу, но и по мурашкам, что внезапно пробегают от поясницы до затылка. Убийца. Значит, это он звонил и сбрасывал. Хотел поговорить со Скоттом? — Не думал, что вы позвоните снова. — Почему же? Я ещё не до конца выговорился: у меня много тем на примете, достойных обсуждения. И, пожалуйста, давай на «ты». Судя по всему, у нас с тобой не сильная разница в возрасте. — Хорошо, — соглашается Скотт. — Просто мне показалось, что я разозлил тебя тогда, вот и не надеялся на повторное обращение. Коутон меняет тактику. Задействует всё имеющееся спокойствие и профессионализм, твёрдо намеренный добиться лучших результатов. Как показала практика, убийца не станет отвечать на вопросы, если сыпать ими в лоб, как бы важны ни были ответы. Поэтому Скотт начинает с малого. С беседы. Путь дольше и ветвистее, но с достаточной долей терпения и времени приносит плоды. Если удастся войти в доверие, собеседник, вероятно, поделиться информацией добровольно. Третьего варианта, к сожалению, нет. — Ну что ты. Ты меня не разозлил. Отнюдь. Скорее заинтересовал. А вот это плохо. — А отключился я из-за другого: стресс, все дела. Я же всё-таки человека убил. — Ты убивал кого-нибудь раньше? — Да, — даже не скрывает. Тон беззаботный, горделивый, что обесценивает предыдущее заявление касательно стресса. Но Скотт не спорит, раз убийца выбирает его в качестве оправдания. — Расскажешь, как это произошло? — Долгая история, — тянет собеседник, и Скотт предполагает, что убийца не раскроет подробностей, но он продолжает: — Я был ещё подростком. Прекрасно помню тот день — мой день рождения. Забавно, что именно стало моим подарком. Меня тогда занесло на окраину города, далеко от дома. Наверное, нормальные дети иначе отмечают этот праздник — не на улице, а с семьёй или друзьями, где-то, где им рады. Поют песенки, едят, отдыхают… Так ведь принято в идеальном мире, который нам демонстрируют по телеку? Убийца усмехается, и Скотт пытается разобрать, есть ли в его усмешке подавленность или грусть. Лучше бы им там не быть. — В общем, я бродил до глубокого вечера, пока не наткнулся на какой-то обшарпанный мотель. Возле него ошивался бездомный мальчишка. Рылся в мусорных баках. Не представляю, что он рассчитывал там найти, но, чёрт возьми, упорства ему было не занимать. Так уморительно. И глупо. Естественно я и раньше видел беспризорников, пачками, но этот был один, как рыбёшка, что просилась на крючок. Возможно, сама судьба свела меня с ним. Не знаю. Но я много вынес с нашей встречи. Понял, что могу охотиться на подобных ему. Лёгкие мишени. Те, кого не схватятся, не будут искать и не забеспокоятся, если их настигнет беда. Такие люди не нужны обществу, как и общество не нужно им. Они уничтожают и портят его, не принося никакой пользы. Потребительство и неиссякаемая жажда наживы — вот их цель, кредо их жалкого существования. Хочешь знать, как я убил того пацана? Скотт не хочет, но приходится врать. — Я размозжил его башку об асфальт, а тело бросил гнить прямо там. Сначала я заманил его на задний двор, за здание мотеля, где не было проезжей части. Жаль, ножика под рукой не оказалось, чтобы он не орал. Пришлось зажать ему рот и терпеть укусы, но в остальном всё прошло гладко, — убийца прерывается, будто развеивая туман прошлого. — В целом, как-то так. — Ты рассказывал кому-нибудь об этом? — До сегодняшнего момента нет. Родители чересчур правильные. Были. Полиция, ясно дело, не в счёт. Остаётся служба доверия с её полной конфиденциальностью. Он словно издевается. Играет со Скоттом, упиваясь его сладким бессилием и безысходностью. — Как ты чувствовал себя после? — Удовлетворённо. Как подросток, который в тайне от родителей попробовал сигарету. Запретно, опасно, но наслаждение ощущаешь сполна. Как и облегчение. — Значит, для тебя убийство и курение — равносильные понятия? — Слышал выражение «курение убивает»? — Конечно, — отзывается Коутон чисто машинально, хотя вопрос явно риторический. — Что ж, оно действительно убивает. Только при данном раскладе не меня. Это что, шутка? — Разве не замечательный способ поднять себе настроение? Видимо, нет. — А сострадание? Жалость? Ты не испытывал ничего похожего? — Не припомню такого. Может со мной что-то не так? — спрашивает собеседник с сарказмом. — Впрочем, вам наверняка звонят с проблемами посерьёзнее. Настоящие психи. Не то что я. — Бывает, — отрезает Коутон уклончиво. «Психи» — нет. Люди с ментальными или душевными неурядицами — да. Однажды Скотт провёл около четырёх часов на телефоне с девушкой, вознамерившийся покончить жизнь самоубийством. К счастью, её повезло отговорить от рокового шага. По словам девушки до Скотта она никогда не могла найти более честного и поддерживающего собеседника. Ей даже не хотелось вешать трубку, потому что связаться с ним опять навряд ли бы удалось. Скотт сталкивался с абонентами с суицидальными наклонностями. С теми, кто страдал от затянувшейся депрессии, неконтролируемой агрессии, невзаимной любви, глумления сверстников и далее по бесконечному списку. Но с убийцей — дважды. Предыдущий раз был в пятницу неделю назад. — У меня же не самый запущенный случай? Самый. — Разумеется нет. Не волнуйся, я помогу тебе. — Ты такой добрый, — смешок. — А знаешь причину этой доброты? Ты ждёшь, что я образумлюсь. Ждёшь, что я сдамся и в итоге приду с повинной в полицейский участок. Думаешь наставить меня на путь истинный. — Вовсе нет. Я лишь хочу выслушать тебя. Ты же за этим к нам обратился, не так ли? — заверяет его Скотт. И переключается на привычное дружелюбие, которое всегда использует в общении с определённым типом клиентов. Элементарный анализ и адаптация — ничего нового ещё не придумали. Если срабатывало раньше, сработает и на нём. — Странно. При прошлом нашем разговоре ты так рвался выведать у меня адрес, а сейчас даже не заикаешься. — Тогда я забыл о главной задаче — проблемы клиента, а не кого-то ещё. — Вот оно как. Окей, будь по-твоему, — убийца навряд ли ему верит, но разоблачать во лжи не спешит. Может, не видит смысла, а может подбирает подходящий предлог, чтобы поставить под сомнение преувеличено снисходительное отношение Коутона к своей персоне. Неожиданно в наушниках раздаётся отдалённый, противный скрип. Что это? Несмазанные петли двери? Старое кресло? Окно, открывшееся от внезапного порыва ветра? Сотни догадок, и ни одну нельзя опровергнуть или подтвердить. — Позволь спросить. В убийстве есть положительные стороны? — Я уже объяснял, что нет, — Скотт давит на наушники, не упуская ни шороха. — Я просто всё ещё пытаюсь поменять твою точку зрения, мистер я-не-одобряю-насилие. — Не старайся, не получится, — заявляет Скотт категорично, проигнорировав глупое прозвище. — Уверен? А если я докажу обратное? Трубку заполняет шуршание, а затем качество искажается, приобретая эхо, будто в телефоне включили громкую связь. И Скотт слышит то, от чего у него по спине проходит холод, словно липкая, грубая лапа монстра. Детский плач. Плач, полный ужаса и отчаяния. — Лиззи, скажи «привет». — Голос убийцы заметно меняется. — А если будешь плакать и дальше, мне придётся ударить тебя. — Он ядовитый, бесчеловечный. Насквозь пропитанный злорадством и предвкушением. — Здравствуйте… Прошу, помогите… Время точно застывает. А окружающий мир перестаёт походить на реальность, утрачивая осмысленные очертания. Это сон. Неправда. Не может быть правдой. — Лиззи довольно славная, тебе бы она понравилась, — разглагольствует убийца, пропуская мимо ушей хныканье на заднем плане. — В отличие от её мамаши. Но не будем о грустном: у нас намечается грандиозное шоу! А ты будешь нашим единственным, почётным зрителем, — он выдыхает прямо в микрофон и, судя по стуку, кладёт телефон. — Что… Что ты собираешься делать? Скотт не признаёт собственного голоса. Он севший, испуганный, ошарашенный. Скотт отказывается принимать правдивость происходящего. Принимать существование чудовища, измывающегося над ни в чём неповинным ребёнком. — Я собираюсь знатно поразвлечься. Посмотрим… Скотт не успевает ничего сказать, как по ушам бьёт крик. Он — пронзительный, протяжный — прорывается сквозь наушники, буквально оглушая. Нейт поворачивается к коллеге с недоуменным выражением, отодвигая с уха гарнитуру. Скотт сидит с бледным лицом. Глядит в никуда перед собой, словно его саданули по затылку чем-то тяжёлым. У Нейта просыпается яркое любопытство, и он подключается в звонку Коутона. — Хм, а ведь это небольшая рана. Осторожно, Лиззи, а не то ты порвёшь себе связки быстрее, чем мы закончим. Девочка обливается слезами, задыхаясь в истерике. Шлепок, и она вскрикивает. — Я что, разрешал тебе плакать? — Остановись, прошу тебя! — Коутон отмирает. Взгляд его, ошеломлённый и немигающий, поднимается к монитору. На экране в графе продолжительности вызова бегут секунды, медленно складываясь в минуты. Но по ощущениям он висит на линии уже ни один час, и изощрённой пытке нет конца. — Зачем? Она не заслуживает милосердия. Не ведись на её милую мордашку — это маска, за которой скрываются будущие пороки. И они выберутся рано или поздно на свет — подожди достаточно. Сей процесс неизбежен. — Она ребёнок! — не выдерживает Скотт. Нейт на соседнем кресле вздрагивает. Он не отрывает от Коутона внимательных, настороженных глаз. — Ты не можешь обвинять её в пороке. Не можешь творить… всё это! Убийца смеётся, и смех его сквозит хрипотцой. — В том то и фокус — могу. Пока общество спит, не обременённое долгом заботиться о своих гражданах, я очищаю его от всякого смрада, что пиявкой присосался к его нутру. А то, что ты не различаешь в ней греха, — печальный результат заложенных в тебе стереотипов. Якобы дети непорочны, чистый холст. Чушь. Скотт буквально видит, как убийца снова заносит над жертвой нож. — Чем они заслужили подобное? — спрашивает он лихорадочно, не давая ему нанести пленнице ещё увечий. — Пока ничем, но, уверяю тебя, повзрослев, они ступят на косую дорожку. И тогда их пагубных поступков будет не избежать. — Но если у ребёнка любящие родители и достойное окружение, шанс этого крайне мал. — А если у него нет ни первого, ни второго? Ты, небось, вырос в благополучной семье и дружил с похожими на тебя счастливчиками, поэтому тебе и невдомёк, о чём я тут распинаюсь. Отчасти. Убийца отчасти прав, но Скотт не даёт ему вызвать в себе вину. — Я понимаю, о каких детях ты говоришь. Но они всё ещё могут быть хорошими, всегда есть… — Да что ты? — перебивают его резко. — И где же ты жил, позволь поинтересоваться? Скотт мешкает. — Мне запрещено разглашать личную информацию, но, поверь, я знаю, о чём ты. Неверный ответ. И до Скотта допущенная им ошибка доходит слишком поздно. Убийца с силой всаживает лезвие пленнице в бедро. И, не вынимая ножа из плоти, возвращается к прерванному разговору как ни в чём не бывало, будто всего-навсего саданул по стене от злости. Обычный жест. Настолько обычный, что кажется, он совершает его непроизвольно, не совладав с нахлынувшим раздражением. — Уясни вот что. Я не терплю, когда от меня что-то утаивают. Надеюсь, впредь между нами не возникнет недопониманий. На заднем плане Лиззи учащённо, прерывисто дышит, вопреки предупреждению срываясь на рыдания. — Ладно, я, пожалуй, отвлёкся. Не важно. Суть в том, что от плохих детей положено избавляться. Они стали потеряны для человечества, едва родившись на свет. Их природу не изменить, как и не искоренить заразу, что засела глубоко внутри. Я сам был таким. И вот мы здесь. Остановить. Найти. Поймать. Но у Скотта нет и варианта, как заставить мужчину выдать своё местоположение. Скотт молча смотрит на Нейта, ища поддержку, но тот не способен его выручить. Он, как и Коутон, сидит без движения, не веря в творящееся безумие. — Наверное, пора на сегодня кончать. Мне надоели её вопли. Как и твои отказы идти на диалог. Плач мгновенно обрывается вместе с ещё одной унесённой жизнью. Из горла Скотта вырывается сдавленный звук ужаса и протыкающего насквозь отчаяния. Коутон дёргается вперёд. Сердце бешено колотится о клетку рёбер, а руки крупно дрожат, стискивая подлокотники кресла. — До встречи. Услышимся совсем скоро. И телефон заходится гудками.