Голос на том конце провода

В коридоре пусто. Скотт ходит туда-сюда, ожидая, пока к нему приедут. Босс уже в офисе. Сидит за закрытой дверью и никого не пускает. Спасибо, не заставил Коутона торчать у него в кабинете, словно провинившегося ребёнка, и не отчитал за все допущенные огрехи. Снова. Скотт впервые ощущает настолько жгучий стыд и растерянность. Казалось бы, он взрослый, опытный, но чувствует себя так, будто впервые пришёл на собеседование и теперь ждёт, весь на нервах, примут ли его или выставят с позором прочь. Он не понимает, что делать. Решать проблемы по мере поступления? Нет, не пойдёт. Ему необходима тактика и чёткий план. Ему нужно быть морально готовым к любым фокусам, что выкинет убийца, а в идеале — предсказывать его действия наперёд. Но как же сложно абстрагироваться. Не стой на кону жизни, он бы сосредоточился сугубо на нём. Но не может: эту деталь не опустить, не проигнорировать. Из-за угла показывается фигура. Скотт узнаёт её лицо быстрее, чем глаза успевают сфокусироваться на тёмно-синей рубашке, опознавательных нашивках и фуражке. — Джереми! — восклицает Скотт в изумлении. Во взгляде человека напротив также мелькает удивление, но почти сразу сменяется огорчением и сочувствием. Скотт подходит к нему и заключает в объятия, не совладав с улыбкой. — Какая встреча, надо же! И когда мы с тобой виделись в последний раз? — Четыре года назад, — отзывается Джереми, выпутываясь из объятий. — А так и не скажешь. Будто только вчера за одной партой сидели. Скотт был знаком с Джереми ещё со времён студенчества. Они вместе подали заявление в полицейскую академию, а там и сдружились. Скотт всегда вспоминает учёбу с теплотой, пусть полученные знания и не пригодились ему в будущем, а сам он ушёл в сферу, лишь косвенно связанную с правоохранительными органами. А ещё он искренне счастлив за Джереми. Горд, что у него вышло построить карьеру и занять должность, выбранную ориентиром с самого начала. — А ты… — Скотт запинается. И задаёт вопрос, уже зная на него ответ: — Что ты здесь делаешь? — Я, кхм, к тебе, — Джереми поджимает губы. Явно тушуется, не желая лезть в болото, куда им предстоит нырнуть. Скотт замечает двух полицейских, идущих по коридору прямо к нему, и настроение, подскочившее от встречи старого друга, резко падает, уводя кривую на графике в отрицательное значение.

***

Главное правило службы доверия — абсолютная анонимность клиента. Имя, возраст, внешность — оператору воспрещается запрашивать эти данные, ровно как и разглашать их сторонним лицам. Скотт уважает конфиденциальность и никогда не нарушает её, но когда к его гарнитуре подключают прослушивающий, записывающий аппарат, совесть Коутона спит, не открывая глаз. Лишь одобрительно кивает. На этаже для семи утра слишком людно: смена начинается позже, а потому сотрудники подтягиваются ближе к восьми. А ещё для семи утра число полицейских на квадратный метр явно превышает допустимые нормы. Скотт слушает самого высокого из них — хмурого, задающего бесконечные вопросы, на которых у Скотта нет ответов. Он представился как Майк Шмидт, и Скотт надеется, что ему не придётся запоминать его имя. Скотт рассказывает Майку всё. Начиная, с того, что убийца звонит по пятницам и заканчивая его историей из детства. «А ещё он полный псих. И ни во что не ставит чужие судьбы». Разумеется, это Скотт опускает, как бы ни тянуло выплеснуть накопившиеся эмоции. Банальная этика. Пустые, пусть и заслуженные оскорбления дело с мёртвой точки не сдвинут. Да и к тому же мнение касательно «психа» необязательно озвучивать вслух: оно по умолчанию закрепляется у всех присутствующих. Позади Майка сидит полноватый мужчина, Фритц Смит, вслепую печатая на клавиатуре. Весь стол, за которым он разместился, завален причудливой техникой, соединённой проводами. Об её предназначении Коутон может лишь гадать. Одно ясно — она поможет выследить убийцу. В теории поможет. Скотт всегда во всём сомневается и перепроверяет по сто раз, чтобы избежать ошибок, а потому скептически спрашивает: — Насколько точно ваше оборудование? — Не слишком, — буркает Шмидт, тщетно скрывая раздражение. — Оно определяет район, откуда совершается вызов, на этом всё. Дальше мы обычно действуем наугад. Буквально. — Более того необходимо подержать абонента на линии, чтобы поймать источник сигнала, — подаёт голос Фритц, оторвавшись от экрана. — Если он рано сбросит звонок, нам даже не удастся вычислить его примерное местоположение. И, конечно, он не должен использовать глушители, перед ними мы тоже бессильны. Вряд ли наш убийца умеет обращаться с подобной техникой, но не будем исключать. Нажав несколько кнопок на вытянутом, прямоугольном устройстве подле себя, Фритц снова энергично стучит по клавишам. — Он умён. По крайней мере у меня сложилось такое впечатление. — Ничего. С какими только умниками не тягались, — подмечает Шмидт, отодвигая стул и садясь напротив Коутона. Скотт надеется, что это правда, а не просто меткая, пафосная фраза, сказанная за тем, чтобы подкрепить в нём боевой настрой. Пока воодушевление Коутона на нуле. Особенно после вчерашнего, когда всё, что ему оставалось — сидеть на телефоне и слушать, как где-то далеко убивают ребёнка, без малейшей возможности спасти его. Скотт не представляет, как полиция собирается ловить убийцу. Попытается определить его местонахождение по шумам на заднем плане? Звучит красиво. Но неправдоподобно: они не в детективном фильме, где успех героев строится исключительно на их немыслимом везении и бездарности сценариста. Здесь реальная жизнь. Жизнь, что обожает две вещи: чёрный юмор и несправедливость. Да, поиск преступника — задача не из лёгких. Иногда уходят месяцы прежде, появится достойная зацепка, но когда день ото дня число невинных жертв неумолимо растёт, на время волей-неволей обращаешь внимание. В поле зрения попадает Джереми. В потоке вопросов и новой информации Скотт практически забывает про него. Фитцджеральд ведёт себя незаметнее тени, словно не имеет прямого отношения к расследованию, — старая привычка, из-за неё он постоянно пугал однокурсников. Сидя неподвижно, Джереми безмолвно следит за происходящим. Перехватывает взгляд Коутона и коротко, ободряюще улыбается ему. Скотт чувствует, как уголки губ непроизвольно дёргаются, то ли машинально, то ли в неподдельной благодарности. Он осматривает собравшихся, пользуясь воцарившейся на мгновение тишиной. Из них на Майка подумаешь первее всего, что он полицейский. Внешне Шмидт холоден, хмур и самоуверен, а чуть помятая форма на нём смотрится, как повседневное облачение — неотъемлемая часть личности. А вот нрав у него явно буйный. Скотт избегает людей, что, будто пороховые бочки, способны нанести нешуточный ущерб, часто без действительно резонного повода. Но зато на них можно положиться. Довериться, зная, — тебя не подведут. Что насчёт Фритца, то в нём в идеальной пропорции смешаны интеллект, ответственность и добродушие. А ещё он непревзойдённо разбирается в компьютерах. Очень полезный навык в эпоху непрерывного развития технологий. Сейчас подозреваемых задерживать проще, чем десять лет назад, когда повсеместно всё чаще применяют слежку по телефону и анализ ДНК. Джереми. Давненько Скотт его не видел. А Фитцджеральд ничуть и не изменился, лишь взгляд его потускнел, из детского и наивного став по-настоящему взрослым. Закалённым не самыми приятными аспектами из деятельности того, кто специализируется на уголовных преступлениях. Скотт сочувствует Джереми. Наблюдать, как твой друг из солнечного зайчика превращается в бледного призрака, израненного тяготами трудовой службы — до боли грустно. Улыбку сменяет серьёзность. А в зрачках впредь не искрится жизнелюбием. Скотт кусает губу. Отворачивается, но удручающая мысль успевает вцепиться в него, царапая кожу и норовя клещом залезть внутрь. Заставляет размышлять о тех вещах, которые лучше игнорировать, иначе они загонят в тяжёлую, беспросветную депрессию. Убийца не ошибается в том, что мир в силах обратить человека в чудовище. Но это не означает, что он прав на сто процентов. Мир может перевернуть. Извратить. Подчинить. Заставить следовать постулатам эгоизма, гнева, тщеславия и иных грехов, прельщающих слабые души. Он может сделать злее, корыстнее, осмотрительнее, настороженнее. Забрать счастье и веру в человечество. Мир берёт кусок глины и преобразует его по своим нуждам и желаниям. Либо лепит восхитительную статуэтку, либо сминает глину в кашу и прямо так закидывает в печь. Иногда Скотт задумывается, а есть ли вообще смысл в том, чем он занимается. Он поддерживает своих клиентов. Ободряет, жалеет, вселяя слабую надежду в то, что добро и любовь рано или поздно одержат верх в извечной гонке. Но стоит ли конечный результат затраченных стараний? Далеко не факт, что после проведённой беседы абонент прозреет, излечится. Выберется из бездонной пучины, куда угодил. Он может пойти и застрелиться сразу, как повесит трубку, вопреки заверениям не совершать глупостей. Или маленькое достижение, или тотальное поражение. Шанс одинаков. Скотт не всесилен, пускай и отчаянно стремится таковым быть. Стремится помочь каждому, словно глупый мальчишка, которому не объяснили, что помимо «хорошо» есть ещё и «плохо». Или объяснили чересчур досконально. Он играет в игру, где невозможно победить. В какой-то мере. Но не сдаётся, потому что иначе нельзя. Отступи он, и ещё одна из тоненьких ниточек, удерживающих общество над пропастью, оборвётся. Когда становится совсем невыносимо, а сомнения в собственной полезности заглатывают целиком, Скотт смотрит на коллег. Переворачивает монету обратной стороной, напоминая себе, что не одинок. Вот бы и убийца увидел эту сторону. Скотт хочет ему её показать. Искренне. Но как? Как достучаться до него и повлиять на то нерушимое мнение, которого он придерживается? Скотт не назовёт никого, чьи проблемы не связаны с людьми или не вызваны по их вине. Почти всё повязано на людях. Сплетено в гигантский клубок, и его не распутать — только резать. Это уравнение. Уравнение, где найдены все переменные, но решения нет и не предвидится в обозримом будущем. Поразительно, как человечество — верхушка земной эволюции — по сей день спотыкается, путаясь в своих ногах. Люди умеют многое. Порой слишком многое. Одного не умеют — уживаться друг с другом. Сегодня убийца ожидаемо не выходит на связь. Приходится дождаться пятницы, надеясь, что он не изменит своей странной традиции и не заляжет на дно. Скотт представляет, что до пятницы маньяк работает, как совершенно нормальный гражданин. А под конец недели заманивает к себе очередного несчастного для пыток и истязаний. Кто-то едет домой отдохнуть, кто-то идёт с друзьями в бар, а он катается по городу, точно акула в поисках добычи. Вероятность этого пугает. Как и то, что ты ежедневно можешь встречаться с подобными ему. Учиться с ними, ходить в один офис, жить. И не догадываться, в какой опасности находишься. До тех пор, пока убийцу не перемкнёт, и он не решит прикончить тебя. Без особой причины. Ради насыщения. Или потому, что выпал твой черёд поучаствовать в его чудовищном развлечении. Поступает несколько звонков. Не признав среди абонентов убийцу, Скотт переводит их на других операторов. Он сидит, будто на иголках. Ещё чуть-чуть, и начнёт вздрагивать от любого звука. На экране всплывает окошко. — Служба доверия, — говорит Скотт. Как же ему хочется, чтобы позвонил обычный клиент. С каким угодно случаем, даже самым запущенным. Но нет, обычного ему не видать. Скотт не рад голосу в наушниках, но рад, что хотя бы на фоне не раздаются детские крики. — Неужели нет никакого способа попасть к тебе напрямую? Скакать от оператора к оператору утомляет, знаешь ли. И раздражает, — возмущается убийца преувеличенно эмоционально. — Никогда бы не подумал, что у вас трудится столько народу. Часами выслушивать чужие глупости, пусть и за деньги — неимоверная скука. — Жаловаться не приходилось, — бросает Скотт, про себя добавляя: «С такими, как ты, скучно не бывает». — А ты предпочитаешь что-то другое? Кем ты работаешь? — Никем. Совмещать моё маленькое хобби с работой проблематично, хоть когда-то и получалось. Теперь я в свободном плавании. — А раньше? — Раньше был кем-то вроде механика. — Ты чинил машины? — Машины? Хм. Давай назовём их так, — собеседник неопределённо усмехается, ничего не поясняя. Скотт думает об автомастерской, но внутренне ему кажется — он крайне далёк от истины. На мониторе у Фритца высвечивается точка, окружённая сужающимися кольцами. Мигает и медленно двигается на север. Сверкнувший буквально на секунду энтузиазм Смита развеивается — точка ползает среди зданий, по пересечению дорог и улиц. Масштаб слишком большой, чтобы отследить цель. Тем более средь бела дня, когда город вовсю бодрствует, заряжённый энергией бесчисленной массы жителей. Ни на то Фритц рассчитывал. Изображение на карте ни домик на отшибе, ни заброшенный завод, ни хижина в лесу, где на пару километров одни сосны. Это самый центр. Сердцевина огромного муравейника, в котором отыскать нужного человека сродни чуду или фантастическому везению. А у них нет ни описания, ни опознавательных черт преступника, ничего. Даже банального имени. — Как тебя зовут? — спрашивает Коутон, будто считывая мысли Фритца. — Оу, точно. Мы ведь до сих пор не представились. Винсент Бишоп, — обличающей паузы перед ответом нет, но все в комнате сомневаются в его достоверности. Скотт же не утаивает правды, стараясь не предполагать, чем рискует обернуться его откровенность. Рассказывать маньяку подлинные факты о себе — сомнительная затея, но обманывать ещё опаснее. Винсент не терпит, когда играют не по его правилам. Фритц пробивает информацию по базе, параллельно не забывая следить за картой. Совпадений немного, но в ближайшие дни его коллеги проверят всех, значащихся в открывшемся списке. Да смилостивится над ними бог, и убийца не соврал. Джереми параллельно вызывает патрульных в район, из которого исходит сигнал. — Ну что, Скотти, поговорим обо мне, раз уж начали? — Конечно, — отзывается Скотт, игнорируя фамильярность к себе. — Что бы тебе хотелось узнать? Не стесняйся, я в настроении делиться секретами. «Твоё точное местоположение. А ещё то, за какие грехи я заслужил на тебя нарваться». Скотт никогда не преступал закон, не вредил ближнему, не предавал, не подводил. Почему же всевышний столкнул его с дьяволом во плоти? С чего решил, что Коутон вынесет отведённое ему испытание? А может быть суть не в грехе? Может быть суть наоборот в излишней доброте и чувстве долга, и Скотт единственный, кто в силах помешать Бишопу? Он предназначен для него, как бы странно ни звучало. Он способен противостоять ему, бороться. Главное — не мешкать, ведь с каждой зазря потраченной минутой под угрозу попадает очередной невинный. Они обязательно его поймают. Должны. Провокационные вопросы Скотт убийце, естественно, не задаёт. Вслух он произносит совсем иное: — Зачем ты всё время звонишь сюда, в службу доверия? Ты явно не ищешь помощи. Хочешь услышать мнение о том, чем ты занимаешься? Оно очевидно. — Ну почему «очевидно»? Я стараюсь на благо граждан, а среди них обязательно найдутся сторонники, разделяющие мои методы. — Ты убиваешь детей. — Если бы я убивал взрослых, тебе было бы легче? — Винсент ухмыляется. — Тебе было бы легче, будь эти взрослые насильниками, убийцами, пьяницами и прочим сбродом, не несущим никакой пользы? — Это человеческие жизни. — Жизни, сеющие разрушения и убытки в землю общества. А я уничтожаю их в зачатке, пока они наносят минимальный ущерб. — Во-первых, повторюсь, ты не знаешь доподлинно, кем станет тот или иной ребёнок в будущем и будет ли он приносить хоть какой-то вред. А во-вторых, за таких людей ответственна полиция и судебная система. Не ты. — Они плохо справляются. Полиция не работает в этой стране. На бумажке сплошь красота, когда же доходит до практики — появляются погрешности. Лень. Наплевательское отношение. Эгоизм. Неиссякаемая жажда наживы. Они, как кучка тараканов: ты убьёшь одного, обрадуешься, не догадываясь, что в стенах их целое полчище. — Почему ты так ненавидишь полицию? — Личный опыт. Когда обращаешься в 911, ждёшь, что тебя выручат, спасут, но никак не отвернутся, оставив выбираться из беды самостоятельно. Не спорю, есть образцовые полицейские. Но их настолько мало, а их вклад настолько ничтожен, что смешно. От Майка раздаётся сердитое цыканье. Он постукивает кончиками пальцев, ощущая стремительно растущий гнев. Бишоп не тот человек, что в праве критиковать его коллег, и последний, чьи дельные предложения Майк намерен выслушивать, пускай он тысячу раз прав. — Да, полиция «хорошая». Правильная с точки зрения морали. Мои методы лишены «гуманности» в отличие от лелеемых ею. Но зато они гораздо эффективнее. — Твои методы основаны на насилии. Насилие не избавляет от беззакония, оно провоцирует ещё больший хаос. И не служит фундаментом здорового общества, — Скотт медленно выдыхает, взывая к терпению. Они с Бишопом будто общаются на разных языках, обрывками пытаясь донести представления о безупречном мироустройстве. То, какими принципами руководствуется Бишоп, аморально, низко. И Скотт понятия не имеет, возможно ли его вообще переубедить. Разобрать выстроенную ещё в детстве пирамидку ценностей и возвести по кусочкам обратно. Потребуется вечность, не меньше. А число убитых неуклонно увеличивается, не собираясь останавливаться. — О, насилие — прекрасный инструмент. В умелых руках им добиваются впечатляющих результатов. Да, по первой не обойтись без ущерба, зато потом ты убедишься — цель оправдывает средства. Прости, если я порчу твоё чёрно-белое полотно морали. Но это реальность. Сколько правителей добились власти, идя по головам. Сколько сражений было выиграно теми, кто не побоялся потерять своё войско. Ты думаешь, мы бы пришли к тому состоянию развития, что имеем сейчас, без жертв? Думаешь, получится добиться успеха, если постоянно оборачиваться на тех, кто ковыляет позади? Жалеть их? Помогать? — Нет. Но я не могу бросить кого-то наедине с его страданиями. А уж тем более использовать, понимая, во что это выльется для него. — Да ты грёбаный святой, так печься о людях. О незнакомых людях, которым самим плевать друг на друга. Даже бог не печётся столь рьяно о своих созданиях. Знаешь, что делает бог? Он выбрасывает их на землю, как слепых котят, бороться с себе подобными. Богу плевать на своих детей. И на то, как добросовестно они исполняют заветы, неизвестно кем и когда написанные для сохранения мнимого порядка. Мы его игрушки, купленные на распродаже и брошенные валяться в коробке, — голос Винсента пестрит заметно возросшей злостью. — Я бы рад, Скотти, рад бы поддерживать мир «хорошим». Но он таким не был и не будет. Он таким меня не встретил, поэтому я тоже не буду притворяться, что могу по-другому. Вот оно. Винсент серьёзно болен. И Скотт предпочитает не рассуждать, что корень его недуга — окружающая действительность. Враждебная и жестокая. Среда, привившая Винсенту чудовищные, но логичные убеждения. Будь Винсент сумасшедшим, кайфующим от чужих мучений и пролитой крови, было бы в разы проще. А из-за факторов, выплывших наружу, Скотт испытывает вину. Опасную, скверную. Она способна сыграть с ним злую шутку и загнать в ловушку собственных ориентиров. Скотт жмурится, в надежде прогнать её. Но она успевает поселиться в сердце крошечным семечком, обещая вскоре пустить корни. — Ты… — Скотт прокашливается. — Ты не ответил на вопрос. Ты хочешь сделать мир лучше за счёт убийств, допустим. Но зачем звонить сюда? Добиться огласки? Есть способы эффективнее заявить о себе. — Хм, считаешь, меня интересует огласка? — Предполагаю, да. Тебе не нужно, чтобы я копался в твоих чувствах, следовательно, вариант об известности имеет смысл. — Скажем… мне важно присутствие кого-то. Даже если этот кто-то будет за многие километры. Или за соседней стеной, увлечённый своими глупостями. Мой зритель. Невольный свидетель, чьему взору недоступна полноценная картина. Или тот, кто вовсе не ведает о происходящем, — Бишопа покидает злоба, одолевшая его ранее. На её место приходит веселье. — Кстати о свидетелях… Скотти, ты уже привлёк к нашей забаве полицию? Наверняка привлёк. Скотт переглядывается с Майком. Тому выгоднее, чтобы Скотт соврал, но в случае с Винсентом ложь по последствиям станет хуже правды. — Так что, Скотти? Сколько трупов понадобилось, чтобы ты нарушил свой служебный кодекс? — Кхм, два. Знал бы Скотт всю ситуацию, сделал бы это на первом же звонке. На первой же секунде, как принял вызов. Его откровенно бесило правило о полной анонимности абонентов, учитывая, как часто ему приходилось выяснять их адрес. — Любопытно. Значит, ты готов поступиться некоторыми принципами, если обстоятельства перевесят. Я ценю людей, умеющих расставлять приоритеты. Однако их гибкость не всегда бывает полезна. Запомни вот что, Скотти. Со мной советую сразу определиться с выбором. Я держу свои обещания и надеюсь, ты сдержишь те, что дашь мне. В трубку внезапно вторгается автомобильный гудок, и Коутон невольно вздрагивает. — Мы не обсуждали с тобой участие полиции, соответственно у меня нет причин сердиться на тебя. Но впредь предупреждай о новых лицах, ладно? Они подкидывают мне лишнюю работёнку… Скотт порывается спросить, что Бишоп имеет в виду, но тот переводит тему. — Как у них успехи, кстати? Выяснили, где я нахожусь? Ты так хвалил нашу систему правосудия — интересно как быстро они справятся с простецкой задачей по поиску преступника. Не говоря о том, чтобы собрать весомые доказательства. Пару тел, к примеру… — Винсент! Бишоп смеётся. От его смеха, со стороны задорного, на душе гадко. — А что? Телефонные разговоры, как ты, вероятно, знаешь, не являются основанием для приговора. Давайте же, схватите убийцу! Арестуйте меня хотя бы за то, что я болтаю по телефону за рулём. Только не забудьте проверить багажник. Лица у присутствующих мрачнеют с каждым словом Бишопа. От удара по столу Майка отгораживает разве что ненавистная им субординация. Точка на карте Фритца продолжает издевательски мигать. Вспыхивает и тускнеет, будто дятел долбит по дереву в одно и то же место. — Тик-так. Время истекает. Звонок тебе не единственный пункт в моём списке дел, Скотти. Или я верно полагаю, что вам чего-то не хватает? Ума, смекалки… Теперь ты понимаешь, что правосудие не столь идеально, каким оно пытается казаться в глазах обывателей, чтобы те, о боже, не переступили черту закона? Пока вы сидите где-то там, в своих кабинетах, я творю по-настоящему благие дела. У меня власть. Меня наконец-то слышат. И я хочу, чтобы ты тоже послушал. Вместо Скотта слушает Майк, то, как патрульные кратко докладывают обстановку. Никаких новостей не поступает. Ну разумеется. У них нет ни номера машины, ни модели, ни примет Винсента. Они, точно слепые удильщики, ищут крохотную рыбёшку, которая мало того, что прячется среди сородичей, ещё и на свет плыть добровольно не желает. — Движемся по Уайт-авеню. Ничего подозрительного, — доносится по связи. — И у меня глухо, — прилетает в ответ, и Майк цыкает. Бесполезно. Им же не прикажешь в машины по очереди заглядывать. Пока будешь проверять одну, убийца благополучно улизнёт. Между Скоттом и Винсентом на мгновение повисает тишина. И короткой тишины достаточно, чтобы у Майка зародился план. Он берёт рацию. — 142-й, приём. Включите сирену. Фритц и Джереми переглядываются с коллегой, мысленно подхватывая его идею. Все трое напряжённо прислушиваются. — 142-й, выключайте. Отбой. 264-й, приём, включите сирену, — отдаёт команды Шмидт, не отрываясь от карты. — Я не настаиваю, — говорит Винсент, — но не пора ли тебе поменять точку зрения на некоторые вещи? Признать несовершенство системы. Простые обыватели всегда справляются лучшее неё. Те, кому уже нечего терять, или те, кто… Рёв мигалок неожиданно сотрясает линию, прерывая убийцу. Он не рядом, но довольно близко, что сокращает область поиска к минимуму. — Мм, это твоих рук дело, Скотти? — спрашивает Винсент без малейшего намёка на волнение. — О чём ты? Скотт оборачивается назад с растерянным выражением. Майк жестом показывает ему, чтобы он продолжал говорить. — Надо же… — бормочет Винсент. — Видимо, мне всё же придётся подготовиться к следующему разу. Впрочем, я и так собирался. Этот раунд за тобой, Скотти. Вызов обрывается. — Чёрт! — восклицает Майк, резко стянув наушники. — Упустили.