Голос на том конце провода

Сегодня неудачный день. Интуиция — явление противоречивое, но Фритц доверяет ей, разрешая себе ненадолго отступить от логики. И шестое чувство предрекает ему проигрыш. Неминуемое поражение, которое все подсознательно ждут, но надеются, что пронесёт. — Я кое-что сделал. Небольшой сюрприз, который наверняка оценят твои друзья из полиции, — вот, что заявляет Винсент в самом начале беседы. Не успевает Скотт принять вызов, а Бишоп уже диктует правила игры. Выставляет фигуры на доску. Решает, какую сторону займёт в предстоящей партии. — Чёрт, — цыкает Фритц, застучав по клавишам. — В чём дело? — Майк заходит ему за спину, заглядывая в компьютер. В окошке на месте карты высвечиваются помехи, покрывая экран рябящей паутиной. — Он глушит сигнал. Я попробую обойти его защиту, но не факт, что удастся подключиться. А Винсент и правда умён. В прошлую пятницу он сорвался, когда они поймали его на крючок, а на сей раз даже леску забросить не даёт. — Ты хочешь поговорить о чём-то важном? — Кресло скрипит, когда Скотт поддаётся ближе к монитору. — Вообще-то да. Есть у меня одна тема на примете, но давай пока отложим её. На десерт. Скотта передёргивает. Неизвестно от чего спину обжигает холодом, заставляя поёжиться. Коутон перехватывает инициативу, чтобы отогнать дурное предчувствие. — В таком случае могу ли я кое-что спросить? О твоей семье. — Скотти… — тянет Винсент, цыкая, — не превращайся в чёртового психолога. Не заставляй меня разочаровываться в тебе. «Расскажите мне о вашем детстве. Какие отношения были у вас с родителями? Вам просто следует отпустить то, что произошло с вами несколько лет назад, и вы излечитесь». Если бы я горел желанием пообщаться с пустышкой, которая читает по бумажке, обратился бы к кому-нибудь другому. — Почему ты отказываешься рассказывать о семье? — Зачем? — Мне интересно. — Интересно? Пытаешься добраться до «причины» моих травм? Раскопать моих скелетов? Поверь, пока они мертвы, им лучше оставаться в земле. — Я хочу узнать тебя получше. Ты почти ничем не делишься о себе, за исключением того, кхм, случая у мотеля. Я слышал твоё мнение касательно полиции, детей, устройства общества в целом. Но именно тебя — нет. Скотт подбирает выражения осторожно, стараясь не настаивать. Винсент раздражён, а в таком состоянии его лучше не провоцировать и не напирать с излишними расспросами. Повисает молчание. Винсент точно размышляет, какую часть жизни вытащить на свет, на обсуждение кучке незнакомцев. — Дети… — наконец произносит он. — Как же они всё-таки похожи друг на друга. Мерзкие, надоедливые… — Винсент, я не то… — начинает Коутон, но его грубо перебивают. — Закрой рот. Если ты так рвался послушать меня, тогда, будь добр, заткнуться. В общем, пускай дети и бесят меня безмерно, они далеко не самые отвратительные создания на планете. Родители — вот кто настоящее зло, корень всех проблем. Мои меня ненавидели. Ненавидели настолько, что относились ни как к живому человеку, а как к вещи, которой не должно существовать. Почти всё детство они продержали меня в подвале. Запрещали выходить, боясь, что другие дети или соседи меня увидят. Полная изоляция. Знаешь, как это тяжело? Когда ты целыми днями проводишь один, под землёй. Когда не можешь рассчитывать и на каплю заботы, потому что собственная мать считает тебя отродьем и ничтожеством. Когда внутренности буквально выворачивает наизнанку, а ментальная боль перерастает в боль физическую. Скотт не понимает, что пугает его сильнее. История жестокого, бессердечного отношения родителей к своему ребёнку, или холодный, отстранённый тон, которым Винсент её рассказывает. Тон его обезличен, в нём нет эмоций: ни грусти о потерянном детстве, ни злости, ни обиды на родителей, ни попытки намеренно добиться утешения. Он будто говорит о чём-то постороннем и абстрактном. Сухо, фактами. И лишь слова, сложенные в определённую цепочку, позволяют прочесть его скрытые эмоции. — Они били меня столь часто, что ничего не успевало зажить. Снова и снова. Пока я не сорву голос или не потеряю сознание. Как свежая рана, в которую постоянно тычут лезвием, не давая ей затянуться. Если ковырять её изо дня в день, вскоре ты станешь молить о смерти. О том, чтобы чёртова пытка прекратилась, о том, чтобы перестать чувствовать, — Винсент прерывается, невесело усмехнувшись. — А ведь после всего я их даже не убил. Хотя хотелось до ужаса. Но нет, я ушёл тайно, едва получив возможность. Иногда я задаюсь вопросом, сложилась ли бы моя жизнь иначе, будь у меня нормальная семья? — Мне жаль. Это не просто стандартная, заученная фраза. Скотту действительно жаль, несмотря на то, что сочувствие его направлено на убийцу и психопата. Слишком высокий уровень эмпатии, словно проклятие, с ним сложно отделаться от сострадания, пусть Бишоп и в помине его не достоин. — Прибереги свою жалость. Она пригодится тебе чуть позже. Лучше скажи, как далеко ты готов зайти, чтобы помочь кому-то? Если человек действительно нуждается в помощи, буквально находится на грани гибели, ты спасёшь его? — Разумеется. — Рабочая привычка? — фыркает Винсент. — Нет. Так бы поступил любой, кто не равнодушен к чужой беде, — возражает Скотт. Неверие Винсента в искренность его намерений хоть и очевидно, но откликается лёгким раздражением. — Что ж, полагаю, мне ты тоже не откажешься помочь. — Помочь с чем? — Мм, с одним экспериментом. Чутьё Скотта кричит о надвигающейся катастрофе. Завывает, дерёт горло. — Что ты имеешь в виду? — Среди глупцов бытует мнение, что каждый, даже самый прогнивший человек в силах измениться. Одуматься, стать хорошим. Заслужить второй шанс. Мне любопытно, как это работает в обратную сторону. Сколько понадобится времени, чтобы закоренелого святошу превратить в монстра? Сколько понадобится, чтобы превратить в монстра тебя? Скотт замирает. А потом медленно произносит, стараясь подавить тревогу: — Винсент, прошу, давай опустим этот вопрос. — Почему же? Неужели тебе не любопытно узнать свой предел? Где та грань, за которую ты не переступишь? И есть ли она вообще? Я как раз подготовил всё необходимое, чтобы выяснить. Майк не сдерживает ругательство, догадываясь, что именно «подготовил» Винсент. Точнее кого. — Порядок тебе уже известен — со мной тут доброволец, который любезно согласился поучаствовать в предстоящем шоу. В трубке раздаются шаги. Винсент открывает дверь, проходя в соседнее помещение. Здесь холодно и сыро, будто в подвале. Стены пропитаны плесенью, засевшей между стыков плитки. Окон нет. Из света — мигающая лампочка под потолком. Пыльный, заляпанный абажур на ней придаёт освещению тусклый, зеленоватый оттенок. Из-за затхлого, тошнотворного запаха воздух вокруг кажется осязаемым, словно плотное, удушающее облако. В центре комнаты сидит девочка. Её щиколотки и запястья привязаны к стулу. Торс тоже обмотан верёвкой, туго, плотно — девочке явно трудно дышать. Стоит убийце войти, её глаза расширяются, вспыхивая паникой и насторожённостью, как у загнанной косули, что угодила в капкан. Винсент улыбается ей и откладывает телефон, положив его на стоящую рядом тумбу. — Элли, как ты? Не успела заскучать в моё отсутствие? Он достаёт нож. «Бабочка» раскрывается в его руке, угрожающе блеснув. Винсент мельком глядит на оружие, а затем наклоняется к пленнице, упиваясь её эмоциями. Страх для него слаще мёда. Власть — желаннее любых благ мира. И ничто не способно послужить им достойной заменой. — Ну что, начнём с малого? Винсент проводит по уязвимому телу, в упоении наблюдая, как вслед за лезвием ползёт ровная алая полоса. Элли вопит. Дёргается в отчаянии, но верёвки зафиксированы крепко. Винсент пропускает её ор мимо ушей, ровно как и мольбы Скотта, мелькающие где-то на фоне: он всецело поглощён своим занятием. Бишоп не торопится. Действует аккуратно, ювелирно, не оставляя слишком глубокие раны и не задевая вен. Он здесь не для того, чтобы побыстрее прикончить жертву, а поразвлечься. Нанеся очередную отметину, Винсент отстраняется, осматривая получившуюся картину. Клонит голову вбок, не скрывая хищного, плотоядного оскала. — Ну разве не красота? Предлагаю сделать ещё красивее и, например, подравнять тебе ногти. Инструмент у меня, благо, найдётся. Щёки Элли залиты слезами. Объятая судорожной, бесконтрольной дрожью, она пытается сфокусировать на убийце рассеянный взгляд. Тот отходит куда-то к столу, застеленному пылью и грязью. Возвращается Бишоп с плоскогубцами. Он смотрит на руку Элли, привязанную к подлокотнику. Смотрит оценивающе, будто размышляя. Губы искривляются в ехидной усмешке. Чтобы вырвать ноготь, требуется не столь много усилий. Он смыкает на них плоскогубцы по очереди. Отрывает один за другим — рывком, с корнем. Выдерживает паузы, чтобы перед каждым следующим Элли задыхалась от ожидания неминуемой боли. Чтобы продлить её страдания. К концу «процедуры» на полу оказываются пять окровавленных ошмётков. Изображение плывёт. Размывается и едва не выбрасывает из реальности. Винсент замечает пелену в заплаканных глазах, отвешивая Элли пощёчину. — Не смей отключаться, дорогая. Ты можешь вынести гораздо больше, чем это. Человеческий организм способен на удивительные вещи, ты не представляешь. Впрочем, скоро убедишься… — бормочет Винсент. Голос его звучит ниже, почти благоговейным шёпотом. Он разглядывает пленницу, впитывая её агонию. Наслаждается, подобно творцу, восторгающемуся излюбленным творением. А после возвращается к ножу. Делает два надреза на плече и сводит их вместе: лезвие становится под углом, чтобы удалось поддеть кожу. Винсент срезает её неспешно, словно снимает верхний, грязный слой с моркови. Элли давится слезами. Нормально кричать толком уже не выходит — из груди вылетают лишь пугающие, гортанные хрипы. Она бьётся искалеченной куклой, подвешенной за ниточки, захлёбываясь от зверских, невыносимых ощущений. Верёвки впиваются в истерзанное тело, сковывают, сжимают до багровых отметин. Винсент находит забавным то, как она извивается. Ухмыльнувшись, он вспоминает про Скотта. Подхватив телефон, он довольно скалится. — Надеюсь, ты слышишь, Скотти? Как бы мне хотелось прислать тебе видео — такое зрелище обязательно стоит лицезреть лично. — Винсент, умоляю тебя… остановись. Пожалуйста. Пока ещё не слишком поздно. Голос у Скотта глухой, севший. Винсент не отвечает ему. — Скажи, что мне сделать? Только не причиняй ей вреда. — Наконец-то ты начал задавать правильные вопросы. И за это я вознагражу тебя правом выбора. Я не стану вредить ей, но взамен тебе нужно попросить меня убить её. — Что? — Я даю тебе выбор, Скотти. Либо мгновенная смерть и избавление от всех грядущих мучений, либо продолжение пытки до тех пор, пока наша гостья не откинется сама. От потери крови, или от болевого шока, например. Но учти, при втором варианте наш эксперимент будет тянуться часами. А то и днями. Поверь, я умею подобающе обращаться с детьми, чтобы они подольше оставались живыми. — Зачем тебе это? Чего ты добьёшься? — Я ведь объяснил. Ты согласился с тем, что спасёшь несчастного любой ценой. Я хочу в этом убедиться, проверить твою искренность. Ты же придёшь на помощь нуждающемуся? — Это не помощь. — Ошибаешься. Это милосердие. Эвтаназия для пациента, который вынужден терпеть вечные муки. Интересно, врачей, кто вводит больным смертельную инъекцию, справедливо считать убийцами? И как много из них не спят ночами, копаясь в моральных дилеммах без ответа? Побудь моим доктором, Скотти. — Я не… Я не могу, — выдыхает Коутон, сотрясаясь от разрывающего бессилия. — Винсент, я… Винсент кладёт телефон обратно, рядом с собой. — Подумай ещё. — Нет, стой! Не надо! — Коутон вскакивает, стискивая наушники и крича в микрофон. — Винсент! На линии раздаётся щелчок. Пистолет? Нет, хуже. Несравненно хуже. Винсент подносит зажигалку к девочке, и Элли инстинктивно вздрагивает, не сводя расширенных зрачков с крохотного, трепещущего огонька. Гремит новый вопль. Дикий, надрывный. Постепенно он переходит в сдавленный кашель, царапающий гортань. Ожоги лопаются, расцветая жёлтыми волдырями. Там, где Винсент держит особенно долго, пламя разъедает кожу, добираясь до мяса. — Тебе должно быть совсем не сладко, м? — спрашивает он Элли, любуясь результатом. — Понимаю. Однажды я тоже испытал боль. Истекал кровью, пока меня не вытащили. Это был настоящий ад. Но всё-таки боль от огня считается самой ужасной, не согласна? Голова Элли опущена. Она крупно дрожит, то ли от боли, то ли от безмолвных рыданий. Единственный звук в комнате — её сбитое, надломленное дыхание. Винсент следит за тем, чтобы она не вырубилась. И вновь проворачивает колёсико зажигалки. Безысходность вырывается из лёгких обрубленным, невнятным стоном. Словно обрывки молитвы, Скотт раз за разом повторяет слова «хватит» и «не надо». В какой-то момент между ними проскальзывают шаги, и Скотт ощущает настойчивое прикосновение. — Скотт, просто скажи, — велит вдруг Майк, сжимая его плечо. Вид у него, точно у доктора, который вынужден сообщить целой семье о потери близкого. Утешающий и смирённый перед деяниями смерти. Джереми переводит на Шмидта удивлённый взгляд, отражающий противоречивые эмоции от злости до принятия. Он, как и все присутствующие, понимает — они проиграли, им не вызволить заложницу. Но сказать то, что требует Винсент, проще не становится. Это как спустить рубильник от электрического стула, заведомо зная, что на него усадили невиновного. — Скотт, так будет лучше, — настаивает Майк, впервые демонстрируя образцовую полицейскую выдержку, ибо гнев давно иссяк, утратив значение. — У нас нет другого выхода. Скотт стоит на коленях, упёршись локтями в стол. Пальцы зарываются в волосы, стискивают их и до боли оттягивают пряди. Он напоминает грешника, что кается за несовершённые проступки. Кается самому дьяволу, взирающему на него с лукавой, непрощающей улыбкой. Элли хрипит от очередного ожога, и Винсент говорит, не гася зажигалки: — Просто попроси меня, Скотт. Элли и та уже не против, чтобы ты убил её. Верно, принцесса? Принцесса? Давай же, скажи что-нибудь, а то, когда я отрежу тебе язык, шанс будет упущен. Скотт размазывает слёзы по щекам. Смотрит перед собой в никуда, до скрежета стискивая зубы. — Убей её, — произносит он одними губами. Однако, Винсент, похоже, не удовлетворён. — Попроси, как следует. Скотта колотит от безысходности. Он зажмуривается, сильно, до боли. Не прекращает твердить себе, что убережёт девочку от ещё больших страданий, пускай и через смерть. — Я хочу, чтобы ты убил её. Пожалуйста. Прошу, убей её. — Вот видишь, можешь ведь быть послушным, когда хочешь. Винсент вскрывает Элли горло. Резко, отточенным движением. Офис заполняет непривычная тишина, и Скотт было решает, что Бишоп повесил трубку, но спустя пару секунд различает мурлыканье — негромкое и умиротворённое. Подцепив край рубашки, Винсент вытирает лезвие прямо об одежду — ему нравится держать его в чистоте, на остальное как-то плевать. Раньше ему приходилось сдувать пылинки на месте преступления, чтобы не попасться и по глупости не выдать себя, теперь он волен творить всё, что пожелает, не боясь быть раскрытым. — Всё прошло быстрее, чем я ожидал, — констатирует Винсент, ухмыляясь. — Даже не знаю, хорошо это или плохо, судить только тебе. Но, как бы то ни было, на сегодня достаточно. Всего доброго, Скотти. Звонок обрывается.