Голос на том конце провода

Чем чаще твердишь себе одно и то же, тем больше начинаешь верить, что это правда. Обмануть мозг проще, чем совесть. С совестью разговор иной: Скотт не пытается её одурачить, он пытается отгородиться и не слышать жалящих упрёков, что она посылает ему ежеминутно, стоит отвлечься и потерять бдительность. Он хороший человек. Очень хороший, если не брать в расчёт прошлый звонок. Хорошие люди тоже оступаются, и у него нет причин корить себя за допущенную ошибку всю грядущую вечность. Давай, убеждай себя. Замыль взор ложью и пусть она подарит тебе успокоение. Спокойствие нужно. Неоценимо. Особенно когда убийца разгуливает на свободе, подыскивая очередную жертву, которой суждено страдать ему на потеху. Спокойствие. Да разве возможно его обрести? Точно ни Скотту. Ни теперь. Скотт проходит в кабинет. Джереми и Фритц уже на своих местах. Оба приветствуют Коутона, коротко кивая ему. У обоих отстранённый вид, задумчивый и одновременно не сконцентрированный ни на чём конкретном. Впрочем, у Скотта не лучше. Он садится в кресло, как на электрический стул — плечи ссутулены, а всё тело напряжено в ожидании неминуемого. Он косится на компьютер, словно перед ним лежит тикающая бомба, которую даже по инструкции не обезвредишь. Джереми не сводит с друга взгляда. Оценивающего, хмурого. Он пристально рассматривает Коутона, будто в душу к нему лезет, боясь обнаружить на ней шрамы. В крайнем случае — раны, что затягиваются при должном уходе. С ними легче работать, а у них и без того проблем достаточно, не хватало заиметь новые. Последним к компании присоединяется Майк. Его также встречают удручённым молчанием, на что Шмидт недовольно цыкает, с порога закатывая глаза. Тягостная атмосфера положительно на расследование точно не повлияет. И идей толковых в ней не родится, когда все нацелены на поражение и не стараются обернуть ситуацию в свою пользу. — Так! А ну-ка взбодрились! — командует Майк, хлопком в ладоши привлекая к себе внимание. — Наша главная задача — поймать ублюдка, во что бы то ни стало. Попытка растормошить присутствующих оборачивается провалом. Скотт пробует ободряюще улыбнуться, но лицо непроизвольно кривится в гримасу. Фритц приподнимает бровь, не разделив показного энтузиазма. Он понимает, что Майк делает правильную вещь, но настроение ни к чёрту, а выдавливать из себя позитив специально — заведомо проигрышная затея. Скотт тушуется. Его прошивает судорога, порождённая беспомощностью и страхом перед неотвратимым. Ему не сбежать отсюда. Он будет и дальше сидеть здесь по многим причинам, сидеть и терпеть любую пытку от Винсента. И от надвигающейся безысходности тянет кричать, рвать голосовые связки до хрипа и удушающего кашля. Джереми садится подле Коутона, на соседнее кресло, не в силах вынести его стенаний. — Скотт… — начинает он, подъехав к Коутону поближе. — Тебе нельзя поддаваться эмоциям. Это тяжело, но у нас будет шанс поймать Винсента, если мы будем действовать здраво. — А какой смысл? — Скотт испускает обречённый вздох. — Что бы я ни делал, каждый раз всё заканчивается одинаково. Подчиняюсь я ему или нет, он убивает. — Так не будет продолжаться вечно, когда-нибудь Винсент ошибётся. А пока тебе нужно вытягивать из него как можно больше. Джереми поддаётся вперёд и сжимает ладонь Коутона, наблюдая, как он мечется от поставленной перед ним дилеммы. — Но уже прошло столько времени… — К сожалению, нам никак не ускорить этот процесс. — Тогда зачем вы здесь? — Скотт отдёргивает руку, резко выпрямляясь. — Мы не выяснили про Винсента ничего важного. До сих пор. Он постоянно говорит ни о том и упускает детали, которые вывели бы на него. Вам вообще что-нибудь дали его фамилия и имя? — Нет. Скорее всего, он их выдумал, — к беседе подключается Майк. — По базе нам выдало троих: один давно мёртв, двое других имеют алиби, да и по голосам они не подходят. На экране вдруг вспыхивает окошко, прерывая его. Шмидт косится на часы, демонстрируя мимолётное удивление: малая стрелка едва ли добралась до семи утра. Надев наушники, Скотт выжидает ещё три гудка, чтобы собраться и мысленно настроиться на предстоящие мучения. У него нет выбора, нет права проигнорировать звонок. Пока убийце не надоест, придётся играть по его правилам. А не надоест ему никогда. Жажду крови не притупить и не искоренить, как ни пытайся. — Винсент? — Привет, Скотти. Прости, что звоню так рано — не мог ждать. — Что-то случилось? — Мм, я просто хотел преподнести тебе маленький подарок. Тебе ведь интересно узнать, где находятся убитые мною дети? — Да…? — Скотт переглядывается с Майком. Шмидт заметно оживляется, ожидая дальнейшего развития событий. — Я позволю тебе увидеть одного. С ним пришлось несколько повозиться, чтобы привести в надлежавшее состояние. Вы наверняка оцените. — Мы? — Да, пусть полиция присоединится к нашему развлечению, — Винсент усмехается. — Проведёт расследование, найдёт что-нибудь… Но у меня есть условие: ты должен приехать вместе с ними. Обязательно. — Зачем тебе это? — Я хочу тебя увидеть. Скотта сдавливает страх. Мысль о личной встречи с Винсентом, ранее мелькавшая где-то на задворках, впервые приходит на ум по-настоящему, обрастая каркасом и из гипотетической превращаясь во вполне реальную. Не успевает Скотт её развить, как Винсент опережает его: — Ты что-нибудь слышал о франшизе Фредди Фазбер? — спрашивает он. — Рестораны с роботами? — Да. Пару лет назад они пользовались особой популярностью: их строили практически в каждом штате. Затем дела пошли на спад, и сейчас почти все они закрыты, либо преобразованы во что-то другое. Что ты думаешь об аниматрониках, Скотти? — На листовках, которые мне попадались, они выглядели пугающе. Не представляю, как бы отреагировал на них, будучи ребёнком. — Аха, да, есть такое. Но тот, кто их изобрёл, определённо гений. Красота инженерного замысла, заключённая в механизмах. Внешне они кажутся лишь костюмом, натянутым на стальной каркас, но, уверяю тебя, внутри скрывается подлинное искусство. С людьми, впрочем, так же. Никогда не угадаешь, на что наткнёшься, если копнёшь поглубже. А копать я люблю. Скотта пугают формулировки, которые выбирает Винсент. Пугает смысл, который он вкладывает в сказанное, и любое предположение о том, что он выберет в качестве следующего шага. Бишоп диктует адрес, и Майк тут же созванивается с коллегами, собирая команду. Если им удастся задержать его прямо на месте преступления, это будет подарком судьбы, долгожданным облегчением и гарантией, что никто более не погибнет.

***

Машина заезжает на пустую парковку. Виляет чуть влево, объезжая яму на пути. Когда она тормозит, Скотт просыпается от временного транса, в котором пребывал всю дорогу сюда. Он сидит, уставившись в мутное окно. Вдалеке густой дымкой клубится туман, мешая разглядеть столь же серый и унылый пейзаж. Но Скотт и сам не заостряет на местных «красотах» внимание: мысли его забиты иным. Томительным ожиданием, что царапает до ноющих ран и изводит до изнеможения. Скотт не представляет, с чем столкнётся. Какие эмоции испытает. Насколько болезненный отпечаток останется у него на сердце. Ему не терпится получить ответы. Однако, стоит покинуть салон автомобиля и ступить на промозглую землю, Скотт застывает в оцепенении. Здание бывшей пиццерии буквально нависает над ним, оплетая жуткой атмосферой хранящихся по ту сторону тайн. Как и ото всех заброшек, от него веет сковывающим холодом. Ощущением, что в нём притаилась опасность. Некое враждебное существо, спящее, но готовое наброситься на непрошеных гостей, вторгнувшихся на чужую землю. На покореженной двери висит объявление. Трепыхается под свистящий шелест, чудом до сих пор не оторвавшись от порывов нещадного ветра. Выше, на фасаде, — гигантская вывеска с роботизированными животными. Краска местами слезла, превратив цветастое изображение в несуразную подделку. В своё время эти куклы производили впечатление милых, дружелюбных созданий. Но былого не вернуть. Полицейские толпятся возле входа в напряжении и готовности пустить в ход оружие, дай им повод. Некоторые обходят здание по периметру. Неспешно разбредаются по территории, проверяя обстановку. Все они облачены в гражданскую одежду, и только скоординированные, точные движения намекают на их причастность к полиции. Если Винсент обещался присутствовать здесь ради Коутона, последнего решили таким нехитрым способом смешать с толпой. Выставлять Скотта, словно открытую мишень, рискованно. Винсент никогда не видел его, а потому есть вероятность, что не узнает и сейчас. По крайней мере, Скотт надеется на это. — Ты уверен, что хочешь пойти туда? — уточняет Майк. — Формально мы выполнили свою часть уговора. Скотт обращается к нему с немым вопросом. Значение слов достигает его не сразу, а на то, чтобы дать вразумительный ответ, требуется ещё пара секунд. — Уверен. Всё в порядке, не беспокойся. С Майка взгляд перемещается на раскинувшиеся у дороги деревья и кусты. Жухлая растительность сплетена в обширную, непреодолимую изгородь, как проволока на тюремной ограде. Скотт изучает каждую веточку и пожелтевший листочек, тщетно ища среди их обилия фигуру Винсента. То, что кажется туловищем, на деле оказывается поваленной корягой. То, что имеет сходство с волосами или элементом одежды, — обычные колючки. Скотт моргает, отделываясь от расплывчатых образов, что не отстают, мерещась повсюду. Всё-таки у него слишком бурное воображение. Майк тоже озирается, но, не приметив никого живого, неодобрительно качает головой. — Тогда пойдём, — и ободряюще хлопает Скотта по спине. — Держись позади, если что, я разберусь. Внутри пиццерия даже зловеще, чем снаружи. Поверить, что когда-то она собирала под своей крышей целые семьи, непросто. О духе забытого праздника напоминают разве что порванные плакаты да изодранные скатерти, погребённые под слоем пыли. Смех давно сменился тишиной. Радость — ощущением тоски и одиночества. Мебель или поломана, или перевёрнута, будто кто-то устроил драку прямо посреди обеденного зала. По помещению разбросаны сдутые шарики, праздничные колпаки и пластиковые тарелки. Со стен содраны украшения. Скотт идёт по обшарпанному полу, и к его ботинкам прилипают блёстки с конфетти. Они устилают собой всю плитку, навевая диссонанс на фоне окружающего бардака. На сцене в уродливой, извращённой красоте стоят аниматроники. Скотт замечает их, крупно вздрагивая. Застыв в принятых позах, они безмолвно наблюдают за незнакомцем, ни на миг не выпуская его из поля зрения. Облезший комками мех. Торчащие провода. Вмятины на некогда блестящих корпусах и дыры, обнажающие механическое нутро. И что Винсент умудрился найти в этих громадинах? Да, они и правда поражают гениальностью, но не столь сильно, чтобы восторгаться ими. Коутон приближается к роботам, сам не зная, зачем. Медведь с микрофоном. Кролик с гитарой. Насыщенный золотистый цвет потускнел до отвратительного болотного. Потухшие глаза не видят, но всё равно будто бы прожигают насквозь. Скотт протягивает к зайцу руку, намереваясь коснуться лапы. Интересно, а человек внутрь поместится? В последний момент, когда до цели остаются считанные сантиметры, Скотт одёргивает себя. Они не для того приехали. Прекрати витать в облаках. Куда подевался Майк? Шмидт исчезает в соседней комнате, держа перед собой глок. Стоит пройти вглубь, в нос врезается едкий запах металла. На столе лежит тело. При первом взгляде и не скажешь, что часами ранее бесформенные, мясные обрубки были человеком. Цельным и живым. Теперь это паззл из плоти. Исполосованное полотно, которое не восстановит ни один доктор. Будь перед Майком разобранная игрушка, было бы не так страшно. Но это не игрушка. Это ребёнок. Его грудная клетка аккуратно вскрыта. Разрезана точно по середине, с мастерством ювелира. Из неё, словно из коробки от новогоднего подарка, выпирают органы. Что-то исполосовано лезвием. Что-то выброшено валяться рядом за ненадобностью. Остальное — месиво из ошмётков и порубленных кусков. Крови настолько много, что она покрывает собой весь пол, переливаясь алыми волнами. На чёрно-белой плитке она выглядит почти чарующе, гипнотически. Майк не успевает обратить внимание на лицо несчастного, но интуитивно догадывается — оно превращено в месиво из кожи, костей и мышц. Позади раздаются шаги. Скотт. Шмидт кидается к нему, намереваясь увести отсюда. — Скотт, тебе не стоит… Поздно. Скотт смотрит на труп всего секунду. Но ничтожно короткой секунды хватает, чтобы безумный образ клеймом отразился в сознании. Коутон отшатывается назад. Его будто ударяют в живот, и он резко опускается на корточки, зажимая рот ладонью. Внутренности скручивает узлом, а самого Скотта словно подкидывают, со всего размаха впечатывая в землю. Он хочет вопить. Хочет биться в истерике. Хочет выплеснуть из себя увиденное, вырвать, как паразита, забравшегося к нему в рот. Но не может. Даже закричать не может. Скотт не слышит ничего. Ничего, кроме разрывающегося в припадке сердца. Оно стучит быстро, катастрофически быстро, и Скотт не понимает, почему оно до сих пор не остановилось. Ему было бы гораздо легче, если бы у него случился сердечный приступ, если бы он умер, отправившись в желанное забвение. Рвотные позывы подкатывают волной, отдавая горечью. Глотнуть бы хоть каплю воздуха, но лёгкие отказывают. Скотт зажмуривается, лишь бы отогнать картину бесчеловечной расправы, но она вновь и вновь всплывает перед ним, заставляя содрогаясь от ярких всполохов. Они расцветают под веками, застилая собой мрак. Слепят. Вгрызаются червём в память. Сбоку кто-то подходит. Дотрагивается до плеча. Скотт дёргается и мотает головой, пытаясь отгородиться от всех и всего. — Скотт, пойдём, — плечо сжимают. До него доносится голос. Тень голоса, будто пропущенного через сито с мелкой сеткой. — Пойдём, я доведу тебя. Держись за меня и не открывай глаза, хорошо? Скотт чувствует, как его берут под локоть, помогая встать. Ноги немеют. Подкашиваются, не позволяя толком стоять. Скотт цепляется за Шмидта, словно за спасительную соломинку, двигаясь вслепую, как и было велено. Только не смотреть. Не думать. Не представлять. Опираясь на Майка, Скотт кое-как добирается до машины, мучаясь от головокружения и нещадной тошноты. Его должно вот-вот вывернуть наизнанку, но этого не происходит, оставляя мужчину терпеть острые спазмы в желудке. А он мечтает, чтобы его вырвало и чудовищные, изувеченные видения наконец рассеялись, забрав с собой всю мерзость и грязь. Майк усаживает Коутона на заднее сиденье. В салоне душно. Невыносимо. Или Скотта просто накрыло жаром? — Я пойду, а ты сиди здесь. И да, заблокируй дверь, окей? Майк уходит — сосредоточенный, раздосадованный и злой. Скотт облокачивается на жёсткую спинку и медленно, точно в прострации, поворачивается к стеклу, прислонившись лбом к холодной поверхности. Тело колотит. Он запоздало замечает, насколько сильно его трясёт. Из груди вылетает низкий утробный звук, наполненный ужасом и безысходностью. Скотт обнимает себя в тщетных попытках выровнять дыхание. Но сердце не успокаивается, с каждым ударом подпрыгивая до самого горла. Ещё чуть-чуть и оно напорется на рёбра, что проткнут его насквозь. Идиот. Ничтожество. Никак не поймаешь маньяка, уже не первую неделю измывающегося над очернённым им городом. Сколько ещё невинных погибнет от твоего бездействия и глупости? Коутон корит себя, обливаясь безутешными слезами. Не прекращает думать о смерти. О тех непередаваемых муках, что вынес бедный мальчик, пока его душа не покинула этот мир. Внезапно в плач отчаяния вторгается монотонная мелодия. Скотт вздрагивает. Пару секунд тупо таращиться в пространство перед собой, не соображая, ни где он, ни что творится вокруг. Растирая по щекам слёзы, он достаёт из кармана телефон. Незнакомый номер. — Алло? — кашляет Скотт, напуская максимально приподнятый тон. — Ну что, оценил мой подарок? — Винсент. — Я долго подготавливал его к вашему прибытию. Грязновато, правда, вышло, но, надеюсь, мои старания это не обесценит. Скотт не говорит. Не может, хотя надо бы спросить многое. В частности, откуда и как давно Винсент раздобыл его личный номер. Распрямившись, Скотт шарит взглядом по парковке в поисках Майка. В метрах двадцати, у другой машины, маячат двое его коллег, о чём-то переговариваясь. Скотту нужно подать им знак, но осторожно, чтобы Винсент не заметил. Нужно ухитриться выследить его, несмотря на отсутствие рядом Фритца с его отслеживающим устройством. Дотронувшись до ручки, Скотт абсолютно бесшумно открывает дверь. Высовывается из салона, ногой касаясь земли. — Почему ты плакал, Скотти? Разве я тебя чем-то обидел? Коутон замирает. Как..? Он ведь не мог услышать… — Тебе нечего убиваться из-за какого-то там пацана, — Винсент говорит ласково, заботливо, будто сочувствует боли Скотта. — С чего ты взял, что я плакал? — У тебя жалкий вид. Я бы принёс тебе платок, но, боюсь, у меня он тут навряд ли найдётся. Скотт порывисто оборачивается, но никого не находит. Спереди и сзади чисто. С правой стороны ему машут тонкими ветками радеющие кусты и полуголые деревья. Они колышутся на ветру, завывающем с раннего утра. Слева возвышается пиццерия, с окнами, заколоченными досками. Винсент смеётся в трубку. — Ты так забавно вертишься. Сомнения полностью развеиваются — Бишоп видит его. Неизвестно откуда, но видит. И сей факт загоняет Скотта в ловушку, серьёзно ограничивая в действиях. — А теперь сядь обратно в машину, будь любезен. Скотт повинуется. Неосознанно подмечает, насколько голос Бишопа игривый, окрылённый и насколько он контрастирует с его неизлечимым хладнокровием и колющей грубостью. Он искренне доволен с собой. Скотт чувствует себя в ловушке. В капкане, что сдавливает всё плотнее, вынуждая задыхаться. В нём вдруг просыпается клаустрофобия, не дававшая о себе и намёка. — Чего ты хочешь? — спрашивает Коутон вымучено. — Я хочу попросить об одолжении взамен на то, что я привёл вас прямиком на место преступления. Оставь нашу беседу в тайне от полиции и от кого бы то ни было. Услуга за услугу, как полагается. — Хорошо, — Скотт снова уступает ему, проклиная весь белый свет, а Бишопа втройне. — И не смей хитрить. Я узнаю, и последствия тебе не понравятся. Надеюсь, твой безмерный героизм не подтолкнёт тебя на глупость? — Нет. Я никому не скажу. — Умница. Я и без того отдал полиции целую пиццерию с трупом в придачу. Если они так рвутся меня арестовать, пусть пошевелят мозгами и покопаются в уликах. А я с превеликим удовольствием послушаю об их успехах. Винсент относится к происходящему, точно к игре в кошки мышки, и Скотт не сдерживается от упрёка. — Да, действительно похоже. Только кто из нас кошка, я бы поспорил. Бесполезно толковать Винсенту о том, что играть чужими жизнями аморально и низко. К его светлым качествам не дозовёшься, как бы глубоко ни получилось пробиться в душу — их там банально нет. Скотт откладывает пустые нравоучения, переключая тему: — Почему ты решил рассказать нам, где совершил убийство? — Любопытство. Мне любопытно, как много отыщут криминалисты. Будут ли они топтаться на сцене, или им удастся проникнуть за кулисы? В конце концов, на своей первой работе я был неплохим уборщиком. Кто же знал, что этот опыт не единожды пригодится мне в будущем. Когда что-то прячешь у всех под носом, убедись, что к твоему тайнику не ведёт ни одна ниточка. И, разумеется, мне стало интересно, как ты выглядишь. Я рассчитывал оттянуть нашу встречу, но не вытерпел. Я и не предполагал, что предвкушение чего-то может быть настолько томительным и буквально доставлять дискомфорт, а убийства в какой-то момент отойдут на второй план, утратив привлекательность. Признаться честно, раньше подобного со мной не случалось. Из-за тебя я становлюсь безумцем, Скотти. — Мне кажется, это несправедливо: ты меня видишь, а я тебя нет. Разве встречи обычно не проходят лицом к лицу? — Всему своё время, Скотт. Ты и так на взводе, шокировать тебя моей внешностью было бы излишне. — А что меня способно в ней шокировать? — Что ж, есть маленькая деталь, но пока не будем о ней. В остальном я красавец и вполне сгожусь за нормального человека. Ирокез? Тату? Пирсинг? Родимые пятна? Дефект кожи? С чем Скотт не сталкивался, чтобы испытать настоящий шок? Единственный плюс — Винсента хотя бы будет легко опознать. Неясно, по какому признаку, но легко. Из ресторана выходит Майк. Лицо его мрачнее, чем прежде. Он замечает сгорбленный силуэт Скотта через заляпанное стекло автомобиля. По принятой позе и потупленному, но настороженному взгляду он понимает, с кем тот разговаривает. — О, у нас гости, — констатирует Винсент, и Скотт отвлекается на идущего вдоль парковки Майка. — Какой суровый коп, а интеллектом не блещет явно. Ладно, всё равно нам не дадут более поболтать. Трубка затихает со щелчком, когда распахивается дверца. — Это он? Скотт пялится на Майка. Заминка длится не дольше мгновения. — Нет. — Почему ты врёшь? Он тебя запугал? — Это не он, — повторяет Скотт с нажимом, пряча телефон. — Как там в пиццерии? — Коутон кивком указывает на здание, всячески избегая слова труп, расчленённый и ребёнок в одном предложении. — Мы каждую комнату прошерстили, но следов подонка не нашли. Сейчас там работают криминалисты. А я поеду в участок — порою информацию об этом месте. Повезёт, он не случайно выбрал именно его. Скотт смотрит мимо мужчины, на безликое, заброшенное заведение, вселяющее уныние и тревогу. Разбитые окна выколотыми глазами смотрят на него в ответ. Доски прибиты на них наглухо и криво, в лучших традициях фильмов ужасов. Если не оттуда, то остаются… — Тебя подвести домой? — предлагает Майк. — Да, если не трудно. Скотт должен об этом сказать. Должен, но не смеет. Убийца до сих пор внутри. Около главного входа висит видеокамера. Угол обзора идеальный, захватывает и водителей и пассажиров их транспортных средств. Вот как Винсент его видит. Майк заводит мотор и плавно разворачивается. Видеокамера неожиданно шевелится, не выпуская автомобиль из объектива. Так глупо и так абсурдно. Полиция снуёт в здании, переворачивая его вверх дном, и всё ради подсказки к местонахождению убийцы. А он у них под носом, в считанных метрах. Возможно, за соседней стеной. Не выдержав, Скотт прыскает со смеху, нервно, с сумасшедшим блеском в зрачках. Майк косится на него, но молчит. Выруливая на дорогу, он не перестаёт гадать, задержат ли они Винсента прежде, чем психика Скотта сломается окончательно.