Голос на том конце провода

Скотт просит Майка высадить его в паре кварталов от дома, находу выдумывая оправдание о том, что ему хочется пройтись и освежить голову. Если Майк и не верит, то не показывает этого. И не допытывает о разговоре с таинственным абонентом. Всё понимает. Он следователь, но тоже человек. Он знает — Скотту страшно, и не только за собственную жизнь. Разумеется, Коутон будет утаивать информацию по приказу Бишопа, чтобы не спровоцировать того на ещё большие зверства. Злиться или обвинять его глупо. Коутон прощается с Майком, наблюдая, как Шмидт отъезжает, скрываясь за поворотом. По улицам разгуливают тени, шаркая обувью по асфальту и общаясь между собой, но Скотту чудится, будто пропадают все звуки, запахи и декорации повседневного чужого существования. Он остаётся один, в широкой пасти голодного, вечно бодрствующего города. Наедине с опасностью, пропитавшей грязные, узкие улочки. До дома Коутон добирается максимально запутанным маршрутом, растягивая время до него вдвое. Бродит по петляющим переулкам, точно по переходам бесконечного, запутанного лабиринта. Он не замечает ничего подозрительного. Ни людей, походящих на психопатов, ни машин, акулами едущих за ним. Но ощущение преследования не отпускает, заставляя невольно оборачиваться и вздрагивать от малейшего шороха. Ещё немного, и у него разовьётся паранойя. Винсент наверняка ещё в пиццерии. Не мог же он выйти оттуда при толпе вооружённых полицейских? Не мог. Тем не менее образ Бишопа, беспечно сидящего за столом у Скотта на кухне, почему-то чересчур правдоподобен. Скотт проходит в комнату. Никого. Проверив все шкафы и укромные закоулки, он убеждается, что один. Однако, тревога не исчезает. Она вгрызается в него клыками, сочащимися ядом, и отгрызает куски, решивши сожрать целиком. Скотт копается в аптечке в поиске успокоительного. Отдельно, на полке, стоят антидепрессанты, курс которых он так и не пропил. Улыбающееся лицо, нарисованное на баночке, насмехается над ним, свысока смотря на его поломанную, израненную фигуру. Взяв лёгкое успокоительное, Скотт захлопывает дверцу шкафчика. Таблетки горчат на языке, и даже вода не смывает их гадкий привкус. Скотт морщится, ни то от горечи, ни то от отвращения к самому себе. Молит о том, чтобы полиция установила личность Винсента и поймала как можно скорее. До вечера он ничем не занимается, бесцельно слоняясь по дому неприкаянным духом. Переставляет вещи с места на место и подолгу смотрит в окно, ожидая, чтобы пришла ночь и забрала его страдания. Наступает вечер. Коутон разогревает себе ужин, но еда не лезет в горло. Вздохнув, он накрывает тарелку пищевой плёнкой и, убрав её в холодильник, укладывается спать. Пробует заснуть, по крайней мере. Кошмары донимают его, мнут мозг и тянут, превращая в комок розовой жевательной резинки. Спустя часы стенания Скотта наконец вырубает, на мгновение выбрасывая из реальности. Но буквально через пять минут он поднимается, подорвавшись с постели. Видение выпотрошенного детского тела вспыхивает перед взором раскалённым клеймом, отпечатанным на покрасневшей сетчатке. «Я делаю мир совершеннее. Я очищаю наше общество от грязи». Скотт бесшумно ступает по деревянному паркету, рассчитывая, что его не накроет по пути. Доходит вслепую до ванной. В темноте ориентироваться непривычно, но включать свет — себе дороже. Открутив ребристую крышку, Скотт вытряхивает таблетки на ладонь, подушечками пальцев нащупав их капсулообразную форму. Скотт принимает лекарство, не запивая. Двойную порцию. Мысль о том, что он об этом пожалеет, проскакивает слишком поздно, когда таблетки уже проникают в желудок. Теперь будет легче. Чёрт. А ведь он не планировал к ним возвращаться. В спальне по-прежнему тихо. Тишина угнетает, оставляя его с удручающими, терзающими мыслями. Скотт зарывается в одеяло, запутываясь в нём, словно гусеница в коконе. Он мечтает задохнуться. Мечтает умереть и не очнуться. Винсент приходит к нему посреди ночи. Скотт чувствует внезапную тяжесть, будто кто-то сжимает хрупкие рёбра, норовя раздробить их. Он открывает глаза. Тёмный силуэт смотрит на него сверху вниз. Скотт не различает искажённых черт во мраке, но узнаёт голос: — Здравствуй, Скотти. Сердце Скотта подскакивает, замирая. — В-винсент, как… как ты сюда попал? — он не слышит собственных слов. — Ты сам впустил меня, а твоя неосторожность и наивность всё упростили. Что, думал спрятаться в забытие? Стоило стараться лучше. Винсент сидит у него на бёдрах, но такое впечатление, будто на всём теле разом. Рёбра сдавливает, словно под тяжестью глыбы, взваленной на грудь. Но главная странность заключается в ином. Скотт не может двинуться. Руки и ноги парализованы — ими не пошевелить. Лишь страх ощущается неизменно. Плотный ком, который ни проглотить, ни выплюнуть. Скотт надеется, что Винсент убьёт его быстро, если он пришёл за этим. — Ты ищешь смерти, Скотти? — в тоне убийцы сквозит удивление. — Чем же ты заслужил её? — Я не могу остановить тебя. Не могу расквитаться с тобой за убитых детей. Улыбка Винсента преображается, становясь снисходительной, почти родительской. — Хм, а вдруг это не совсем то, чего ты желаешь? Меня ты провести способен, но вот своё подсознание — нет, так давай обойдёмся без глупых сказок. Скотт содрогается от сходства Винсента с дьяволом. С худшим из грешников, что по капле склоняет ко злу рассеянные души. Скотт намеревается заткнуть уши, огородиться от сладких, обольстительных речей, но Винсент считывает его, перехватывая тонкие запястья. — Ты хочешь помочь детям, Скотт? Или ты хочешь помочь мне? Насколько твои заверения на сей счёт были правдивы? Тобой руководит кодекс ответственного работника, или ты солгал, избрав ложь в качестве удобного предлога подобраться ко мне? Наладить связь. Только не говори, что у меня появилась веская причина разочароваться в тебе. Монолог Винсента льётся бесконечным потоком, вынуждая Скотта захлёбываться. Он не сразу находится с ответом, в конечном счёте наиболее простой и обезличенный. — Я хочу помочь всем вам. Бишоп клонит голову сначала на один бок, а затем на другой, размышляя. Скотту кажется, что он лежит у него под микроскопом, вспоротый и распятый под прозрачным стеклом. — Не много ли ты на себя взваливаешь? Ты не всемогущ, чтобы за всем угнаться. Винсент касается его лба. Растопыривает пальцы и надавливает, заставляя Скотта тонуть в подушке. — Больше некому, — произносит Скотт шёпотом, внимая настойчивым прикосновениям. — А если я не справлюсь, кто-нибудь пострадает. Я не допущу… — Ты меня не слушаешь, — перебивает Винсент. — Давай же, напрягись и пойми, что я пытаюсь донести. Неужели задачка слишком сложна для того, кто ежедневно копается в людских душах? Что я для тебя, Скотт? Имею ли я какое-либо значение? Скотт моргает. Винсент не отрывается от него ни на миг. Его взгляд требовательный, немигающий, будто на Бишопе глиняная маска, размывающая любую эмоцию. Лик бесстрастного судьи, что каждое действие Коутона рад положить на весы. Преступник. Убийца, чьи представления о правильности мира перевёрнуты и извращены до безумия. Скотт останавливается. Замечает что-то неизвестное в Винсенте. Что-то новое. Надежда? Нужна ли Бишопу надежда? И если да, на что именно? — Ты мой клиент. И мой долг — разрешить твои проблемы. Винсент собирается оспорить сказанное, но Скотт опережает его: — Нет, это не вопрос работы. Это вопрос личного интереса и принципов, которыми я не стану пренебрегать. Винсент хищно сощуривается. — Интереса, значит? И почему он ставит акцент на самом неудачном слове из всех, что Скотт адресовал ему? Слове, в котором Коутон не уверен. Зависающий абонент. Абонент, который постоянно обращается в службу доверия с одной и той же темой. Либо названивает конкретному оператору ради целей, не всегда имеющих отношение к изначальному обращению. Вероятно, похожий термин существует и в криминалистике, применимый к преступникам с манией. Потому что Винсент на нём явно помешан. И Скотт теряется по поводу того, как реагировать. Он порывается спросить, чем обусловлена зацикленность Винсента и с какой точки зрения её трактовать, но Бишоп не позволяет. Левая рука скользит вниз, ложась Скотту на горло. Пальцы смыкаются. Скотту тяжело дышать, а теперь не сделать и вдоха. Перспектива быть задушенным в собственной постели мурашками доходит до затылка, но это лучше, чем смерть от изощрённых пыток на каком-нибудь заброшенном складе. — Ты очарователен, — мурлычет Винсент в садистском восхищении. — Ты собираешься убить меня? — спрашивает Коутон. Вслух или нет — неважно. Винсент слышит. Слышит, но молчит. Он поудобнее устраивается на чужих бёдрах. Стискивает гортань с новой силой, отточенным движением перекрывая кислород. Скотт цепляется за руки Винсента, цепляется за одежду, пытаясь отстранить его от себя. Страх вонзается когтями, приказывая бороться, кричать, звать на помощь, но Коутон не может издать ни звука. Он сипит что-то невнятное. Брыкается, бьёт ногами по кровати, чувствуя, как хватка неумолимо усиливается, оставляя на коже багровые синяки. Губы дрожат, пока Скотт тщетно старается глотнуть хотя бы каплю воздуха. В тишине комнаты раздаются его судорожные хрипы. Тёмный силуэт покрывается рябью. Скотт не отрывает от него помутневшего взгляда, начиная терять сознание. Глаза закатываются. Пальцы подрагивают, и Скотт отпускает Винсента, не в силах более сопротивляться.

***

Реальность разрывается на части. Ослепляет белой вспышкой и накрывает волной, ударяя о дно. Скотт вскакивает на постели, не соображая, где он. Шею что-то сжимает. Одеяло. Точно огромная змея, оно обвивается, закручивается, удушает. Скотт лихорадочно выпутывается из него, и когда ткань наконец оказывается на полу, он жадно втягивает ртом воздух, просыпаясь окончательно. Лежа на спине, Коутон расфокусировано смотрит в потолок, сбито дыша. Озарение. Внезапное озарение пронзает стрелой, и Скотт рывком приподнимается на локте, переворачиваясь на бок. По спине пробегают мурашки. В спальне пусто. Никого постороннего. Тихо, привычно. С одним отличием — темень за окном гуще. Снаружи разливаются реки вязкой, чёрной жижи, текущей на землю с беззвёздного неба. Они окрашивают облака, заражают почву, затопляют дома. Скотт испуганно вглядывается во тьму. Дрожит ни то от смятения, ни то от озноба, пробирающего до костей. Винсент. Он был здесь? Не мог ни быть — Скотт с ним разговаривал. Коутона трясёт. Он весь съёживается, не понимая, что с ним творится. Он будто превращается в маленького мальчика, брошенного наедине с жутким, враждебным миром. Вдруг он резко свешивается с кровати, и его вырывает прямо на пол. Чёрт… Видимо, не стоило глотать столько таблеток. Да ещё и после длительного перерыва, когда организм сто раз успел от них отвыкнуть. Скотт замирает, сосредотачиваясь на ощущениях. Внутренности сдавливает в колючий комок, а невыносимая жара медленно плавит мозг. Как же душно. В черепную коробку точно насыпали раскалённый песок. Только бы не пришлось ехать в больницу с подозрением на передозировку. Не хватало ещё попасть под капельницу и под строгий надзор врачей. Ни снова. «Ни о том думаешь, Скотти». — Заткнись, — бормочет Скотт, игнорируя, насколько голос в его голове живой. — Не до тебя. Работа. Проклятая работа. Когда-нибудь оно доведёт до ручки, особенно если Винсент продолжит мучить его звонками или вынудит приезжать на места преступлений. Следователям, конечно, хорошо — чем больше зацепок будет у них в распоряжении, тем быстрее Винсента покарает правосудие — но вот психику Коутона никто не починит. Знал бы он сразу, устроился бы в органы: там с самого начала приспосабливаешься к чернухе. Убийства. Насилие во всех его проявлениях. Грабежи. Налёты. Сломанные, истерзанные души. Скотт имел с ними дело, но не в таком количестве, не в таких масштабах и не с такой степенью серьёзности. Что уж говорить — до вчерашнего дня он никогда не видел трупов. Он касался лишь верхушки айсберга. Той стороны человечества, которую любят игнорировать и одновременно любят обсуждать. Скотт приоткрывал корзину с грязным бельём, но не копался на дне, не выуживал на свет то, что принято держать в тайне от пытливой публики. Человечество — зверь. Голодный и ненасытный зверь, чьё чрево наполненно собственной плотью и кровью. Винсент напоминает об этом Скотту постоянно, будто тот вообще когда-либо забудет. Напоминает не только словами, которые Скотт не хочет слышать, но и действиями, на которые он не хочет смотреть. Винсент берёт его за плечи и разворачивает в нужном направлении, не отпуская, пока Коутон не увидит. Не примет реальное положение вещей. Не перестанет отрицать, что существуют люди, недостойные прощения. Они есть. Монстры. Чудовища, не поддающиеся исправлению. Чудовища, что плюют на свою жизнь и губят чужие. Скотт — дурак, если отрицает это. Впрочем, он и сам понимает: его точка зрения — откровенный, непростительный самообман, но ничего не может поделать. Как не может отделаться от веры, что спасёт всех несчастных, если спасёт Винсента. Наивная идея. Крайне наивная. И, в чём Коутон себе не признается, донельзя эгоистичная. Скотт словно играет в супергероя, наивно полагая, будто не способен умереть. Повезёт, так и выйдет. Повезёт, и Винсент не прикончит его ради мимолётного насыщения неутолимой жажды к кровавым расправам. Неожиданно окружающее безмолвие прерывает звонок телефона. Скотт нервно косится на тумбочку и выжидает ещё мгновение прежде, чем подползти на кровати к ней поближе. От увиденного его мутит сильнее, чем от лекарства. По крышке плывут цифры, складываясь в знакомый номер. С его владельцем Скотт вчера разговаривал в машине. Блять. Скотт сглатывает. Сердце вторит оглушительному звону болезненным покалыванием — ещё немного и Коутона точно настигнет инфаркт. Он хватает телефон. Как прыжок в бездну — быстрый, неизбежный. — Винсент? Звон обрывается, а вот сердце успокаиваться не думает. — Здравствуй, Скотти. Как ты себя чувствуешь? «Не делай вид, что тебя волнует моё состояние. Тебе плевать. Плевать на всех». Скотт молчит. Произнести слово — пытка. Они цепляются за гортань крючками, оставляя рваные, кровоточащие полосы. Тошнота скапливается в склизкий, шевелящийся ком. Скотт задохнётся, если не выплюнет его. — Скотти? Ты здесь? В ответ — невнятный звук. Короткое мычание. Воздух, вытолкнутый наружу из лёгких. На большее Коутон не способен, ему нужна хотя бы минута, чтобы собраться прежде, чем включиться в диалог. И Винсент, хоть тут ему спасибо, даёт эту минуту. — Можешь не говорить. Должно быть, до сих пор отходишь, мм? Немудрено. У человека, не сталкивавшегося с жестокостью, мои экспонаты резонно вызовут шок. Звонки — одно, личный опыт — совсем иное. «Ты ничего не знаешь». — Ты ведь ещё неразумный новичок, не так ли? Тепличный цветок. Ну да ладно, будем понемногу вытаскивать тебя из твоей тюрьмы. Но сегодня я звоню по другому поводу: мне вдруг захотелось тебя поблагодарить. Выразить признательность. — Признательность? Скотт откашливается. Голос наконец возвращается, обретая форму из любопытства и опасения. — Да, я признателен за искренность по отношению ко мне. Ты не прячешь своих чувств и не боишься спорить, когда наши взгляды не сходятся. Ты честный, настоящий. Дорогого стоит отыскать кого-то под стать тебе. Я высоко ценю людей, имеющих чёткую позицию и не боящихся её продемонстрировать. Когда я впервые обратился в вашу службу, то и предположить не смел, на какой алмаз наткнусь в итоге. Странная. Речь Винсента странная, пропитанная диссонансом. Скотту никогда не доводилось принимать столько комплиментов разом, сколько за прошедшие пару секунд. Сказанное Винсентом практически ода. Песнь обожания, восхищения и нездоровой одержимости. Лейся она не из уст маньяка, всё было бы хорошо. Скотт бы даже поверил. Но её поёт Винсент, а потому Скотта разрывает от недоумения и отрицания. Откровения Бишопа кажутся ему плодами лжи. Порождением фальшивой лести, служащей неясной цели. — Я не особенный, Винсент. Мои коллеги точно так же заботятся о всяком, кому необходима поддержка. И они делают это не только из-за служебного долга, и совершенно не из-за того, что хотят потешить свой эгоизм. Я знаю, потому что лично видел, как они буквально спасают жизни. — Наверное, ты прав. Но выбрал-то я тебя. — Выбрал? — Скотт стискивает телефон в ладони, то ли от испуга, то ли от волнения. Настырная мысль, что убийца затаился у него во дворе или хуже — прямо в доме — вгрызается в кожу клещом. — Да. Я слишком часто думаю о тебе в последнее время. И поверь мне, раньше подобного не случалось. Мне и в голову не приходило, что судьба подкинет мне нечто новое. Так что я заинтригован. С каждой фразой в грудной клетке Скотта растёт напряжение. — И чувства эти, к тебе, столь противоречивы, что ставят в тупик. Я будто бы стою посреди развилки, не представляя, куда идти. С одной стороны — знакомая дорога. Было бы логично предпочесть её, но ноги немеют. Другая же неизведанная, поэтому на неё тоже не сразу решишься ступить. Скотту надо спросить, о каких именно чувствах распинается Винсент. Это важно. Но он бы с удовольствием отвёл тему куда-нибудь подальше, только бы не развивать ту, что задал Винсент. — Какие чувства тебя беспокоят? — Скотт напускает максимально нейтральный тон. Тон психолога, проводящего консультацию. И притворяется, что Винсент говорит ни о нём, вычёркивая себя из незримого уравнения. — Трудно описать. Они настолько многогранны, что не поддаются характеристике, — голос Винсента звучит по обыкновению нейтрально, отдалённо намекая на предвкушение. Остальные эмоции скрыты, и Скотт пытается вытащить их наружу. Винсент общается с ним на равных? Или просто играет, потешаясь над наивностью Коутона и водя его за нос? Насколько он правдив в своей честности? — Ты хочешь убить меня? — спрашивает Скотт, и его одолевает дежавю. Винсент фыркает. Возможно даже закатывает глаза. — Ты умнее, чем выставляешь себя сейчас. Я убиваю плохих людей. И тех, кто срывает мои планы. Под первую категорию ты не подходишь, и, я надеюсь, не попадёшь во вторую. — Тогда похитить? — Хм, заманчивое предложение. — Это не предложение. Всего лишь вопрос, — спешит поправить Скотт, выдавая тревогу, на что Винсент усмехается с весельем. — Скажем… идея забрать тебя к себе, туда, где никто не найдёт, крайне притягательна. Мне нравится твоя душа, я бы долго наслаждался ею. В горле скапливается ком. Скотт проглатывает его, на что Винсент издаёт странный звук. Восторга и вожделения. — Скотти, ты боишься меня? — интересуется он, и речь его становится непривычно сладкой. Скотта передёргивает. Он не должен отвечать. Не должен давать убийце повод. Но разве у того вообще есть сомнения на сей счёт? — А это не очевидно? — Я слышал твой страх, да. Неоднократно. Но в те разы ты боялся не меня. Ты боялся за детей и за то, что я с ними сделаю. А конкретно меня ты боишься? Хотя нет, молчи. Будет лучше, когда я сам увижу этот страх. Два слова, и Коутона объял липкий ужас. Два слова, и инстинкт самосохранения сошёл с ума, вопя немедленно звонить в полицию. «Когда» вместо «если» и «увижу» вместо ожидаемого «услышу». Винсент заканчивает разговор на обещании Скотта как обычно не посвящать никого в их беседу.

***

В кол-центре шумно, душно и многолюдно, как в огромной колонии суетящихся, встревоженных муравьёв. Скотт рад, что его не заставляют ехать в полицейский участок, а привозят сюда всё необходимое. Родные стены — хрупкий купол, до сих пор отгораживающий Коутона от полной безнадёги и ужаса. Пока они не начнут трескаться, у него останется хотя бы частичка здравомыслия. Скотту плохо, невыносимо тошно и дурно. Он почти не спит. Не может нормально есть. Ему нужно сходить к врачу. Вернуться к таблеткам, пропить курс и полежать недельку-две неподвижным, безэмоциональным овощем. Делает ли он хоть что-нибудь из списка «ментально здоровая жизнь»? Нет. Он поглощает литрами кофе и надеется, что само обойдётся. Из крайности в крайность. Когда Скотт выуживает из цепких лапок очередной пластиковый стаканчик, ему кажется, что кофейный автомат глядит на человека осуждающе, с долей сожаления: даже в его механических внутренностях меньше кофеина. Скотту в последнее время вообще много чего кажется. И каждое такое «кажется» всё жутче и настырнее предыдущего. Чего стоит голос, порой звучащий не только в наушниках или телефонной трубке, но и в голове. Хриплый шёпот. Фоновый шум, что иногда перекрывает реальность. Давит на мозги и не рассеивается, словно привязчивая композиция, от которой не отделаться. Воу, да это звоночек. Звоночище, что Скотт упрямо игнорирует, добровольно выставляя себя легкомысленным глупцом. Он списывает галлюцинацию на слишком частое общение с Винсентом, неизменно заканчивающееся очередной психологической травмой. Винит Бишопа. И себя, за то, что постоянно думает о нём, особенно когда находится в одиночестве и ничто не отвлекает. Да он буквально помешался, а ещё удивляется, что голос убийцы не исчезает, стоит повесить трубку. Сегодня полицейские собрались для того, чтобы разобрать отчёт об инциденте в пиццерии. Скотт наблюдает за тем, как Майк прикрепляет булавками различные записи и медицинские заключения. Когда на пробковой доске появляются чудовищные, зернистые фотографии, он разворачивает кресло, подавляя тошноту. Майк принимается рассказывать о том, что им известно на данный момент. — Криминалисты нашли отпечатки пальцев, принадлежащие убийце, а также следы от ботинок. Отпечатки проверили — результатов никаких, в нашей базе их нет. Что касается убитого, его личность опознать не удалось из-за… — Шмидт бросает взгляд на ссутуленную фигуру Скотта. — …состояния тела. Личных вещей при нём не было… Пугающие картины заполняют сознание. Вспышки, образы, видения — они закручиваются безумным калейдоскопом, попеременно расширяя и сужая восприятие действительности. На мгновение Коутон теряется, пленённый собственным напуганным разумом. Он пытается выровнять дыхание, пытается не заблудиться в петляющем, перекошенном лабиринте кошмаров. Сосредоточься. Ну же. — …в грудном отсеке робота, брошенного в потайном помещении, обнаружили скелет. Скотт хочет уволиться. — Скелет ребёнка. Скотт хочет сбежать отсюда прямо сейчас. — Теперь не определишь, но я склонен к версии, что это тоже дело рук Винсента: убийцы часто возвращаются на места преступлений. К тому же нам и одного психопата достаточно. Пока Фритц слушает Шмидта без внешней вовлечённости, но внимательно, как и любой отчёт о расследовании, Джереми не скрывает эмоций. Нахмуренное лицо кривится то от отвращения, то от страха, то от сострадания. Скотт сидит к присутствующим спиной, массирует виски, стараясь успокоиться и найти баланс, что сбит к чертям. Он не желает слышать ни слова про Винсента. Ни слова про его извращённые убийства. Ни слова о том, как он видит мир, на который ему плевать. Если бы не совесть, Скотт бы уже тут не сидел. Он бы ушёл, спихнув обязанность разбираться с умалишённым на кого-нибудь другого. Но он обещал. Себе, служебному долгу, безвинно замученным детям. Винсенту. — Скелет еле достали. Он застрял во внутренних креплениях. Некоторые кости были раздроблены. Хрен знает зачем, но в роботов понапихано куча острых штыков. Мне сказали, их можно надевать, как костюмы, но что за психом надо быть, чтобы лезть туда? Лишнее движение — и ты труп! — Получается, Винсент поместил свою жертву в робота? Но как давно? — спрашивает Джереми, постукивая карандашом по блокноту. — Судя по скелету, ему более пяти лет. Мы проверили, в каком году закрылась пиццерия — всего два года назад. Либо ублюдок специально пробрался туда, чтобы спрятать труп, что маловероятно, либо он там работал. — Соглашусь, — добавляет Фритц. — И предположу, что он отвечал за роботов, раз имеет отличное представление, как они устроены. Значит, нам нужно искать среди соответствующих работников. Винсент упомянул, что был механиком, видимо, подразумевая именно это. Скотт вдруг еле заметно меняется, точно поймав важную догадку, что крутилась в зыбком тумане, не давая себя ухватить. — Боль… Он сказал, что однажды испытал очень сильную боль, пока его не вытащили, — бормочет Скотт, ни к кому не обращаясь. — Думаешь, его сдавило штырями? — выдвигает гипотезу Фритц, озарённый слабой надеждой. — Не знаю. Просто мысли вслух. — Если ты прав, нам будет проще его вычислить. От подобной травмы на теле должно остаться большое количество отметин. Скотт вспоминает об «особенности» Винсента, которую он отказался называть. Наверное, Бишоп и правда имел в виду шрамы от механизмов. — Если мы выбираем версию, что он работник пиццерии, у нас появляются две проблемы. — Фритц вновь перехватывает разговор. — Первая — количество подозреваемых. Мы не сможем их сократить, пока из примет у нас есть лишь голос и, скорее всего, фальшивое имя. Вторая проблема — само заведение. В ходе проверки выяснилось, что за документами в нём никто не следил, некоторых из сотрудников нигде не фиксировали и не заводили на них дела. — У меня ощущение, что такая хрень творилась не только в этой пиццерии, но и во всех остальных, — фыркает Майк, скрещивая руки на груди. Коллеги ведут обсуждение дальше, но Скотт перестаёт концентрироваться. Он поворачивается к стопке со старыми файлами, принесёнными из злосчастной пиццерии. Берёт несколько из них и пролистывает, скользя отсутствующим взглядом по фотографиям и пожелтевшим листам. Понять что-либо по внешности нереально, а интуиция у Скотта, обычно выручавшая во многих ситуациях, будто бы спит. «Любишь пазлы, Скотти? Интересно, сколько времени у тебя займёт, чтобы решить этот», — говорит Винсент в его голове с насмешливым любопытством. Коутон смотрит в пустоту, пробуя дать голосу лицо и представить, какая внешность ему подойдёт. Кроме лика дьявола на ум ничего не приходит. Но что-то подсказывает Скотту — скоро он его увидит.