Голос на том конце провода

Здесь повсюду стёкла. Стеклянные перегородки, стеклянные окна, стеклянные двери, на которых закреплены жалюзи и которые никогда не завешивают, будто всем жизненно необходимо следить за коллегами. Раньше Коутона это не беспокоило. Раньше он этого не замечал. Принимал планировку, в чью основу заложено нарушение личных границ, как должное. Теперь пристрастие дизайнера к стеклу начинает его напрягать. Он выцепляет тёмную тень в одном из них, когда проходит по коридору. Шарахается, чувствуя, как сердце застревает в середине горла. На Скотта смотрит его отражение. Расплывчатое, с едва приметными и едва ли различимыми очертаниями. Поза скованная, выдающая страх. Мгновение тень не шевелится. Затем наконец отмирает и следует за Коутоном, в точности копируя его движения. Скотт злится. Велит себе собраться и надеется, что никто не увидел, как он испугался воздуха. А ведь только утро. Впрочем, день проходит не лучше. Хуже. Гораздо хуже, принимая ужасающий, но закономерный для последних событий поворот. На письменном столе, стоящем в дальнем углу, сидит застывшая фигура. Размазанная, неестественная. Это не отражение: рядом нет ни стеклянных стен, ни зеркал, где она бы поселилась. Да и кто будет садиться прямо на стол? Скотт моргает. Моргает, и дурной мираж растворяется пустотой. Скотт трёт переносицу, пытаясь объяснить увиденное рационально и параллельно не зарыться в презрении к самому себе. Он просто переработал. Не выспался. Трудно выспаться, когда под веки всю ночь лезут образы обезображенных, изувеченных тел, а просыпаться заставляет вопль — собственный, чужой, не важно. По прошествию получаса тень появляется снова. Галлюцинации рекомендуется игнорировать, не переносить их в реальность, но Скотт хочет её изучить, ведомый банальным любопытством. Оказывается, тень не приветствует излишнее внимание. Стоит посмотреть на неё в упор, она пропадает. Заденешь её краем глаза — тёмные контуры станут рябить, рассеиваться, пока не исчезнут вовсе. Скотт знает, кто она. Знает, как она говорит. Он ждёт, когда она наберёт ему по телефону — сегодня пятница. Сегодня черёд очередного «представления». Главная интрига: что включат в развлекательную программу на сей раз. Может быть, Винсент был шоуменом? Вряд ли. Но он явно умеет играть на публику и получает удовольствие от зрителей, пускай и незримых. Хорошо с одной стороны. Серийным убийцам часто нравится возвращаться на места преступлений, глумиться над следствием, держаться у всех на виду, но не давать себя поймать. Кто-то стремится нырнуть в эмоции, что испытал при убийстве. Кто-то упивается мнимой властью и потешается над бессилием закона. А кто-то наблюдает за реакцией на свои «творения» — чудовищные инсталляции, созданные, чтобы донести послание равнодушному миру. В случае Винсента это крик. Крик о помощи, о превосходстве, о ненависти, обо всём сразу. И, пожалуй, помощь — связующий элемент в бесконечной цепи туго переплетённых звеньев, центральный, пусть Винсент и отрицает нужду в нём. Из-за чего бы? Боится, что его упрекнут в слабости? Не привык делиться личным, потому что никто никогда не интересовался? Скотт хочет об этом спросить, получить исчерпывающие ответы, но проблема в том, что Винсент не любит откровенничать. Он будет водить тебя кругами вокруг заданной темы, пока голова не закружится и ты не забудешь, о чём вообще выпытывал. Он любит другое. Убивать. И его нездоровая одержимость всё чаще пробуждает у Скотта гнев. Вместо неверия, шока и сострадания наступает злость. Вместо вежливости, диктуемой телефонным этикетом службы, рождается желание выплеснуть через грубость и оскорбления всю накопившуюся боль. К сожалению, у Скотта нет права своевольничать, как и повернуть беседу в нужное русло. С самого начала она идёт не совсем гладко: Винсент опять звонит на порядок раньше обычного, к тому же Скотт подмечает, что Бишоп как-то странно дышит. Его дыхание чуть сбито, будто он вернулся с пробежки в парке. Или перетаскивал туда-сюда увесистый груз. Ничего кроме трупа в мысли не приходит. — Скотти, у меня к тебе срочный вопрос! — Голос Винсента звучит бодро, резко контрастируя с его обычной невозмутимостью. Сейчас он искрится игривыми нотками, словно шипящая газировка, вылившаяся за края стакана. На заднем плане хлопает багажник, и наушники наполняет шуршание, когда Винсент перекладывает телефон в руку. — Вопрос? — Скотт кашляет, заранее готовясь к худшему развитию событий. Воодушевление Винсента, его почти окрылённый настрой, настораживают Коутона несравненно сильнее хладнокровия. — Да, сладкий. Ты привлекаешь меня, интригуешь, и я хочу разузнать о тебе побольше. От полицейских настроение Винсента не укрывается, и они долго не могут понять, чем оно обусловлено. Скотт спиной ощущает на себе их недоумённые взгляды, а после комплиментов, что Винсент недвусмысленно отвешивает Коутону, коллективное замешательство буквально приобретает материальную форму. Неожиданно Фритц замечает, что Винсент не глушит сигнал мобильного. На экране появляется панель загрузки, когда устройству удаётся определить источник передачи и запустить подключение. Фритц удивлён, что Винсент не использует заглушку: либо он забыл о ней, что маловероятно, либо рассчитывает, как и в прошлый раз, остаться безнаказанным. Радоваться рано, но они по крайней мере выяснили, в каком районе он находится. Как только сигнал стабилизируется, Фритц вызывает на адрес патруль. Медлить нельзя. Однако Винсент отбирает шанс на мизерный успех — на том конце линии раздаётся урчание разбуженного двигателя. — Какой твой любимый цвет? — внезапно любопытствует Винсент. Скотт замирает, решив, что ему почудилось. Винсент серьёзно спросил это? Скотт фантазирует о том, как Винсент лежит где-нибудь на кровати, зажимая телефон плечом, словно типичная героиня романтических фильмов. И то, с какой лёгкостью нелепая сцена вырисовывается в его воображении, пугает. Потому что по тону Бишопа всё так и есть. Коутон измученно выдыхает, заставляя себя вспомнить, с кем он говорит. Но проще не становится. — Красный, — выпаливает он наобум. — Почему ты спрашиваешь? — Ну как же? Вдруг я соберусь преподнести тебе цветы и не буду знать, какие выбрать? На Скотта обрушивается непрощенное смущение, хотя на его месте было бы логичнее испытывать страх. Его будто засасывает в кошмар наяву, и он едва слышит Бишопа, когда тот с тревожащей беспечностью начинает рассказывать о цветах и других атрибутах романтики. Коутон чертыхается, оправдывается тем, что смущается не Винсента, а присутствующих в комнате, которых мотивы убийцы, мягко выражаясь, удивляют. И напрягают. — Этого ещё не хватало, — буркает Майк, перекидываясь с Фритцом и Джереми сердитым взглядом. — Нам что теперь охрану к Скотту приставлять? Зуб даю, этот псих вознамерится до него добраться. Фритц пропускает негодующее шипение Шмидта мимо ушей — у него появляется идея. — А как насчёт того, чтобы сыграть на его одержимости? Загнать в ловушку. — Ага, а Скотта использовать как приманку. Подумай ещё. Или ты хочешь потом спасать его, как заложника? Помнишь, сколько раз Винсент нас дурачил? Да у него грёбанная удача постоянно выходить сухим из воды. — Я согласен с Майком, — подключается Джереми. — Это опасная затея, — он наклоняется ближе к столу, прикрывая рот рукой. — Скотт, скорее всего, не откажется от неё, но мы всё равно не вправе рисковать его жизнью. — Я предлагаю единственный доступный нам вариант. Мы будем вечно ходить у Винсента на поводке, а он будет вечно убивать. Дальше так продолжаться не может. — Слушай, ты бесишься, потому что Винсент обходит твою технику, и всё такое… — Майк обрывает предложение небрежным жестом. Брови Фритца негодующе ползут вверх, на что он поясняет: — Я тоже мечтаю его прибить, но нам надо подумать, как следует. — Да? С каких пор ты и думать вообще коррелируются? — Эй, умник… Блеск недовольства вспыхивает в острых зрачках, и Шмидт поддаётся к Фритцу, но Смит сидит неподвижно, не изменившись в лице. Он не смотрит на коллегу, показательно сосредоточившись на экране компьютера. — Майк, потише… — Джереми пробует осадить Майка, касаясь его плеча. — Делаешь вид, что работаешь? — Майк игнорирует нетвёрдую хватку, ещё не закончив излагать претензии. — А ты, я полагаю, уже поработал? Сядь и не мешай следить за картой. Пожалуйста. Как ни странно, но Майк и правда садится, скрещивая руки на груди и ворча от раздражения. Джереми расслабляется, благодарный, что не пришлось разнимать их. Эти двое всегда отыщут повод затеять перепалку, грозящуюся перерасти из словесной стычки в драку, даже если к конфликту не располагает ни место, ни время. Фицджеральд давно привык к их специфическому общению. И научился, в случае крайней необходимости, тушить разбушевавшееся пламя до того, как оно спалит всё дотла. — Зачем тебе покупать мне цветы? — Скотт вторгается в монолог Винсента о красных розах. — Зачем люди дарят друг другу подарки? Выразить симпатию. Они ведь до сих пор так делают? — Бишоп усмехается, забавляясь вопросами Скотта и его волнением, скрытым в них. Снова эта тема. Отталкивающая, скользкая и абсолютно неприемлемая. Скотт открещивался от неё ещё тогда, у себя дома, и, если бы Бишоп не принялся сейчас осыпать его намёками, забыл бы страшным сном. Обсуждать с Винсентом подобное сложно. Ещё сложнее не размышлять о похищенном ребёнке у него в машине. А смириться с тем, что этот ребёнок через пару часов практически наверняка будет мёртв — невозможно. Но Скотт старается. Абстрагируется от происходящего вокруг, полностью сконцентрировавшись на диалоге с Винсентом, и надеется, что пока он забалтывает его, полиция сядет убийце на хвост. Как сказал Джереми, иного выбора у них нет и плясать под дудку больного психопата — единственный выход. — Я больше не в силах держать чувства к тебе внутри, их слишком много, и ты не представляешь, насколько они настойчивы. — продолжает Винсент меж тем. — Так что жди, я непременно навещу тебя. Флирт Винсента сбивает с толку. Скотт обречённо гадает, что это: очередная манипуляция, попытка отвлечь от важного или нечто хуже. Искренних, человеческих эмоций Винсент не испытывает, они атрофированы, вырезаны из тела, точно бесполезный, лишний орган. Скотт повторяет это себе безустанно, лишь бы перестать видеть вместо безжалостного маньяка травмированную душу, которую ещё не поздно вытащить из бездны. Грёбанная совесть. — Но… — Скотт запинается. — Ты не знаешь, где я живу, — в голосе почти читается обречённое «не так ли?» Он не уточняет только потому, что боится ответа. — Оу, поверь, раздобыть чей-то адрес не так уж и сложно. Я решал проблемы и посерьёзнее. Точка на карте мигает, ползёт по шоссе, ведущему на окраину. Если Винсент свернёт с главной дороги и направится к отдалённым постройкам, куда никто не приезжает, патруль настигнет его. Наушники вновь разрывает шуршание, и Бишоп отзывается спустя пару секунд: — Что ж, Скотти, пожалуй, это всё, что я хотел выяснить. Радуйся: на сегодня я тебя покину, мне нужно кое-что сделать и кое о чём поразмыслить. Скотт выпрямляется натянутой пружиной. Эмоции на его лице едва успевают перейти из растерянности в удивление, а затем в тревогу. Коутон оборачивается, и озадаченный взгляд падает на губы Фритца, читая по ним строгое «держи его». — Постой, Винсент. Ты не можешь звонить сюда только за тем, чтобы спросить мой любимый цвет, — Скотт контролирует, чтобы тон его был ровным, но достаточно требовательным. — Это служба доверия, мы здесь говорим о тебе. — Ты правда хочешь поговорить обо мне? — скептицизм Бишопа непередаваемым образом сочетается с интересом. — Или ты хочешь поговорить о куколке, которая лежит в моём багажнике? Винсент усмехается, словно вспоминает остроумную шутку. Его голос приобретает знакомые оттенки садизма, становясь ниже: — Обожаю детей в этом плане. За их компактность. Спрятать легче, перенести легче. Со взрослыми гораздо сложнее: приходится изощряться, чтобы замести следы и избавиться от останков. Однако, на такой случай всегда можно отрезать голову и кисти рук, чтобы убитого опознали с меньшей вероятностью. Скотт не понимает, почему Винсент постоянно описывает ему одну вещь отвратительнее предыдущей. То ли для Бишопа издевательства над Скоттом уже как наркотик с непрерывным увеличением дозы, то ли из его искалеченного сознания выпотрошили все приемлемые мысли, оставив голодную, первозданную тьму. И этот человек смеет распинаться о любви? Бред. Какие бы чувства он не испытывал к Скотту, они далеки от светлого и невинного. С другой стороны, стал бы он разбрасываться громкими заявление без причины? Скотт трёт переносицу, пытаясь разобраться в том, как ему относиться к Винсенту. Несмотря на всё произошедшее в его сердце до сих пор зиждется крохотная надежда на то, что глубоко внутри Винсента зарыта хотя бы капля сострадания. Но с каждым следующим словом, доносящимся из наушников, безумная, отчаянная надежда тлеет, сжимаясь в утробе умирающим эмбрионом. Скотт твердит себе, что должен прекратить цепляться за неё. Так будет проще, безопаснее. Перестань тешиться иллюзией, что Винсент способен измениться. Перестань допускать, что спасёшь его. Нет. Плевать на его похвалу и лесть, они не имеют смысла, они — горькая насмешка. Игнорируй их, отрицай до последнего. Винсент урчит в трубку, точно лишь упоминание трупов доставляет ему неимоверное удовольствие. — Ну что? Ты все ещё настаиваешь на том, что твои нравоучительные лекции помогут мне? Починят меня? Вытянут из меня «хорошее»? — Винсент фыркает, источая неприязнь. — Это было забавно по первой, но сейчас ты зря тратишь время. Скотт хочет ответить честно. Будь они простыми знакомыми, не сковывай их обстоятельства и долг, он бы давно взорвался пороховой бочкой, перейдя к выражениям за гранью этики и рабочей вежливости, пусть гнев ничего бы и не решил. — У каждого есть положительные качества, даже у тебя. — Сказанное жалит губы Скотта ложью, а для ушей Винсента звучит ещё нелепее, но Коутон вынужден. Он уже не понимает, верит ли себе. Верит ли в ценности, годами служащие нерушимым постулатом, или Винсент перемолол их в труху и сжёг. Галлюцинация спрыгивает со стола, рывком появляясь сбоку от Скотта. Её ядовитый упрёк будто бы доносится прямо из телефона: «Ничего лучше не придумал?» Настоящий Винсент меж тем язвит: — В тебе говорит твоя бесконечная наивность или твоё непробиваемое упрямство? Жаль рушить твою безоблачную картину мира, но хороших людей не существует. Дети не исключение. Особенно дети. Это жестокие, беспринципные существа: они лишены базовых представлений о добре и зле, им неизвестны законы, коим подчиняется социум. Чистый лист, верно. Лист, на котором отпечатывается всё, включая самые незначительные вещи. На ребёнка можно навесить всё, что угодно, сделать его, каким угодно — дай фантазии волю. Так как ты считаешь, что с ним случится, попади он в грязную, насквозь прогнившую среду, где милосердие и забота равносильны пустоте? Как быстро он начнёт разлагаться? Это билет в один конец. — В такой среде тоже найдутся те, кто отличаются от остальных. А те, кто казался потерянным для общества, могут исправиться и в корне изменить свою жизнь, — Скотт продолжает повторять заученные фразы, словно в дне сурка, лишь бы до Винсента дошла хотя бы треть из них. — Ты бы мог измениться, если бы захотел. Винсент не сдерживает смеха. — Оу, ты просто чудо. Так складно поёшь и до сих пор притворяешься, что веришь собственному бреду. Но в глубине души ты знаешь — я прав. Ты ломаешься, Скотти. Ты тянешься ко мне, потому что мы похожи, как бы ты ни отрицал. Ладно, спасибо, что скрасил мою дорогу своей компанией. Я скоро приеду, а у тебя наверняка есть дела поважнее, чем болтать со мной, мм? Созвонимся позже. — Винсент, подожди-! Сигнал пропадает внезапно, повисая на линии тишиной. Сорвался. После завершения звонка никто не двигается с места, разделяя смятение, досаду и переживания друг друга. Скотт перезванивает на номер Винсента, но спотыкается о бесстрастный голос диспетчера и ненавистное «абонент находится вне зоны действия сети». Они застряли. Застряли в тупике из мыслей о несчастном ребёнке, чья судьба, если Винсент не выйдет на связь в ближайшее время, останется неизвестной. Скотт надеется, что Бишоп шутил про багажник: прямых доказательств похищения сегодня не было. Мало ли, он правда позвонил только за тем, чтобы позадавать глупые вопросы, хоть это и дикое предположение. Майк резко встаёт, напугав Скотта скрипом ножек стула об пол. — Дай мне координаты, откуда он уехал, — командует Шмидт и заходит Фритцу за спину, заглядывая через его плечо в монитор. — Поеду туда, проверю, вдруг попадётся что-то. — Будешь искать иголку в стоге сена? — Фритц хмыкает, но просьбу выполняет, застучав по клавишам и выведя на экран карту области. Шмидт отмахивается от замечания, схватив стикер и ручку. Колпачок от ручки летит прочь, когда он торопливо записывает на листке названия улиц. Нетерпение и злоба пылают в нём, как угли в печи несущегося по рельсам поезда. — Уж лучше сено, чем бездействие, — засунув бумажку в карман, Майк берёт с крючка потрепанную куртку. — Мне поехать с тобой? — предлагает Джереми, но даже не успевает подняться. — Нет. Нечего тебе мотаться, — заявляет Шмидт категорично, а затем, смягчившись, добавляет: — Будь здесь. Если снова поступит звонок, твоя помощь не будет лишней.

***

Один эпитет, и картина района вырисовывается в самых ярких красках. Неблагополучный. Копов тут не жалуют. Майк рад тому, что взял свой личный автомобиль вместо служебного. Не хватало ещё ввязаться в перепалку — чересчур много забот для простой разведки. Курсируя по запутанным дорогам, с каждым поворотом он глубже и глубже погружается в давящую отчуждённость. В воздухе пахнет бедностью, болью, горем. Зимой и поздней осенью затхлый, удушающий запах лишь нарастает, и весь район превращается в старое, заброшенное кладбище, огороженное решётчатым забором, чей проклятой земли сотни лет не касались живые. Голые деревья, утопающие в мусоре улицы да ветхие, убогие дома. Полный набор. Чуть снизив скорость, Шмидт проезжает очередной переулок, зорко осматриваясь. Нарезает круги, как белка в колесе, пускай в его действиях мало проку и они вряд ли вообще приведут к результату. Он не знает, что конкретно ищет, пытается наугад выцепить что-нибудь странное, выбивающееся на фоне всеобщей разрухи и увядания. Последнего ребёнка похитили именно здесь, неужели его исчезновение не оставило никаких следов? Какой дом приметил Винсент в качестве цели? Вон тот маленький с заросшим, неухоженным садом? Или вон тот с покосившейся пристройкой? Или этот, самый запущенный и отвратительный из всех? А может, наоборот, тот, который не заметишь, потому что он укрылся в гуще остальных построек? «Как ты их выбираешь?» — Майк стискивает руль, мрачно размышляя, куда направиться дальше. Основное правило расследований: собрался поймать убийцу — начни думать, как убийца. Охоться. Прячься. Перевоплотись в него. Однако, когда встречаешься с настоящим психопатом, данный принцип разбивается вдребезги о непреодолимый барьер тайн его больного мозга. Влезть в чужую шкуру становится значительно сложнее. Внезапно Майка привлекает невзрачное, ветхое здание на противоположной стороне улицы. Наверху из окна свисает белая занавеска, флагом колыхаясь на ветру. Рамы распахнуты настежь. Они то ударяются о стены с шумным грохотом, то захлопываются обратно, зажёвывая мятую ткань. Внутри должна стоять жуткая холодина, особенно сегодня, когда шкала термометра опустилась ещё на пару градусов. И никто из соседей не обращает внимание? Майк закатывает глаза. А не всё ли равно ему? Всё равно. Но дурацкие занавески по какой-то причине не дают покоя. Затормозив, Майк паркуется и глушит мотор. Хлопает дверцей, идя по потрескавшемуся асфальту. Промозглый ветер набрасывается на него, заставляя вздёрнуть воротник куртки и прикрыть шею. Благо Майк переоделся в гражданскую одежду, сняв дурацкую униформу. Опять же, сделано это было не только для того, чтобы не окоченеть к концу рабочего дня. Если богатые представителей закона считали надоедливыми, то бедные их в открытую не переваривали. Взлетев по крыльцу, Шмидт буквально наваливается на кнопку звонка. Пронзительная трель гремит секунд пять, сотрясая вибрацией картонный фасад. Затем повторяется. Шмидт ждёт ровно столько, сколько ему позволяет треснутая чаша терпения. Не дождавшись ответа, он стучит кулаком о дверь. Сложив пальцы треугольником, Майк припадает к окошку. По ту сторону царит бардак и запустение, а едкий смрад липкой массой просачивается наружу. На стук предсказуемо не отзываются, и он дёргает за ручку. Замок вскрыт. Шмидт хмурится и бегло изучает повреждения от взлома, понимая, что попал по адресу. — Полиция! — предупреждает Майк, перешагнув порог. Крик встречают ожидаемым молчанием. Мужчину обдаёт морозом, ещё более колючим, чем снаружи. Отопления со светом нет. По помещению гуляет ветер, словно полноценный хозяин обветшалого жилища. Майк рассматривает разбитую лампочку без абажура под потолком, пока взгляд его не опускается. На кухне лежит тело. Болезненного цвета, но живое. Майк приближается к нему, упорно подавляя нахлынувшее раздражение и омерзение. Женщина, развалившаяся перед ними, походит на скелет, выпавший из гроба. Худоба, тяжёлые скулы и бесчисленное количество морщин на иссушенном лбу. Подле неё валяются опустошённые до капли бутылки. Точно такие же расставлены вдоль батареи. Майк задевает одну из них носиком ботинка, и та с лязгом прокатывается по полу. Женщина вздрагивает, зашевелившись. — Люси, это ты? — скрипит она прокуренными связками. Затуманенные глаза скользят мимо Шмидта. — Иди к себе. Мамочка… устала. Вдруг женщина сгибается по полам, и её вырывает. Она блюёт прямо на пол, а после скрючивается в приступе лающего кашля. Майк отворачивается от неё, ступая на лестницу. Тело позади него возится и кряхтит, бормоча невнятные ругательства. Комнату с занавесками он находит быстро. Они по-прежнему колышутся белом флагом на захваченном корабле. Детская. Из всего дома самая ухоженная, почти нормальна, если не знать, что творится за соседними стенами. Даже игрушки есть. Игрушки, в которые впредь не поиграют. Майк изучает обстановку, но чего-то примечательное, намекающее на недавнее присутствие постороннего, не обнаруживает. Надо вызывать криминалистов. Больше он ничего не сделает. На шкафу сбоку висят рисунки, неаккуратные, потёкшие, но выведенные с явным усердием. Майк непроизвольно протягивает руку к тому, что потрёпан сильнее всего. Касается пожелтевшей бумаги с оборванным краем. На него смотрит солнце с лучами-треугольниками и приветливо улыбается. Майка берёт ярость. Он спускается обратно на первый этаж, и ступеньки жалобно скрепят под подошвами. Он хочет пройти мимо кухни: разговаривать с человеком в запое бессмысленно. Хочет, но эмоции перевешивают. Он грубо хватает женщину, выдёргивая её из полусна. — Где твоя дочь?! Где она?! Женщина не реагирует, и он как следует встряхивает её. — Когда ты видела её в последний раз? — Люси? Что с Люси? — женщина моргает, и в узких зрачках будто бы мелькает осознание, пока алкогольный дурман вновь не поглощает её, разливаясь ядом в сознании. Всё. Информации от неё не добиться, точно не в полумёртвом состоянии. Майк порывается влепить ей пощёчину, но проглатывает злость. Избивать потенциального свидетеля на месте преступления — плохая идея, у него и без того выговоров от начальства накопилось. Вместо заплывшего лица кулак врезается в холодильник, и Майку становится чуток легче. Слушая гудки в трубке по пути к машине, он признаёт бессилие перед их неуловимым убийцей. Бессилие провоцирует бешенство и желание пристрелить подонка при встрече. Он ворочает ими, как пешками, веля слепо метаться из угла в угол. Треплет им нервы, измывается, а у них до сих пор нет ни единой толковой зацепки. Четыре трупа. Четыре загубленные по зверской прихоти судьбы. И страшно вообразить, о скольких им ещё попросту неизвестно. Майк надеется, несмотря на дурное предчувствие, что ни в пустую потратил время. Им нужны улики. Нужен крючок, на который они подцепят убийцу и вытянут Бишопа из тени.