Голос на том конце провода

Винсент не выходит на связь ни вечером, ни днём позже. Скотт с полицией сидит в колл-центре почти безвылазно, но звонка так и не поступает. Еда из кафетерия, потёртый диванчик для сна в комнате отдыха, тикающие под ухом часы — Скотт не уходит. Ждёт. Умоляет. Проверяет свой личный телефон, чтобы снова не получить никаких новостей. С каждой минутой, проведённой наедине с неизвестностью, ему становится всё хуже, а когда Майк рассказывает о пьяной женщине, которую он нашёл, хрупкая вера в то, что никакого ребёнка в багажнике не было, обрастает отчаянием. По приезде домой Скотт выпивает таблетку. Две таблетки. Он бы мог покопаться в бумагах, найти среди них скомканный рецепт и принять их как положено, но не видит смысла. Дозировка, побочные эффекты — это то, на что ему плевать. Главное — избавиться от тревоги, остальное потом. Скотт впервые жалеет, что не пьёт. Напейся он один раз до беспамятства, проведи он одно утро в обнимку с унитазом, наверняка, ему бы стало несравнимо легче. Может сделать это сейчас? Соблазнительная идея зудит под кожей химическим ожогом, но Скотт знает — вместе с выпитым лекарством алкоголь станет для него кислотой. Он выжидает, пока таблетки подействуют, отвлекаясь на бытовые обязанности. Тревога неустанно следит за ним. Наседает, подходит вплотную, сжимая громадными клешнями до хруста костей. «Ну и что ты, по-твоему, делаешь?» — бормочет голос ни то раздражённо, ни то насмешливо. Скотт моргает. Он в гостиной, а вместо вымытых тарелок и полотенца в его руке пачка таблеток. Чисто теоретически, если он выпьет ещё половинку, тогда ничего фатального не произойдёт. Но успокоится ли его сердце? Нет. Ему не нужно успокоение. Ему нужно, чтобы его выключило, как грёбанного робота. Тишину нарушает шелест от блистера, затем ещё и ещё. Будь звук громче, Скотт бы одумался. Но его некому остановить. Никто не спасёт, никто не выудит капсулу с лекарственным ядом у него из горла. Он глотает гораздо больше, чем в прошлый раз. В прошлый раз его стошнило, в этот, да будет бог благосклонен, он не проснётся. Эффект наступает не сразу, словно его не предвидится вовсе. Затем на мгновение, чёрт пойми сколько длящееся, всё теряет значение, отодвигая реальность на второй план, туда, где её не достать. И в этот промежуток, когда сама вселенная застывает, выключаясь, Скотт осознаёт, что натворил.

***

Это сродни взрыву. Взрыву, разделившему на до и после. Мир съёживается до размеров крохотной точки, а затем увеличивается, и прессом обрушиваясь на черепную коробку и расплющивая её содержимое в кашу. Мир вспыхивает, вспыхивает, заходясь сотней чёрных и тошнотворно-жёлтых бликов. Они слепят, отпечатываются прямо на зрачках и искрятся, точно личинки мух копошатся внутри, вгрызаясь в глазные яблоки. В голове пламя. Раскалённая, густая жижа, будто из адского котла. Это его мозг. Сваренный, бесполезный, уничтоженный. Скотт давит на виски, наматывает волосы на пальцы, словно намеревается содрать с себя скальп. Сделать что-нибудь. Сделать хоть что-нибудь, чтобы это прекратилось. Он хочет срезать свою кожу. Хочет вырваться из этого тела, которое сейчас беспомощно корчится на полу, пронзённое агонией. Тёмная фигура маячит рядом, не затыкаясь ни на секунду. Винсент. Скотт слышит каждое его слово, но едва ли различает. Между ними нет пауз, в них нет последовательности, нет логики. Они несутся неукротимым вихрем, точно взбесившееся торнадо, состоящее из мусора, песка и обломков чужих зданий. Он бредит. Его накрывает жаром. В лёгких катастрофически мало воздуха, и он не может ничего поделать, а может только задыхаться. — Посмотри на себя, — говорит фигура, когда Скотта чуть отпускает. — Ничтожество. И ты правда веришь, что способен кому-то помочь? Ты не достоин ничего из того, что у тебя есть. Твоё существование — шутка, не имеющая смысла. Она ходит туда-сюда. Вернее, телепортируется — доходит до одного места и невидимым скачком оказывается в другом. В её речи перемешаны мысли Винсента с мыслями Скотта. Мысли убийцы с мыслями праведника. — Насколько же ты жалок. Неужели прошлого случая не хватило, чтобы усвоить урок, тупица? Скотт не отвечает, не спорит, принимая оскорбления как само собой разумеющееся. Петля на шее ослаблена, и у Коутона есть минута-две прежде, чем она затянется опять. Он замирает, стискивая зубы от неизбежного. Рядом с открытой крышкой лежит брошенный телефон, высвечивая последний набранный контакт — скорая. Это он им звонил? Нужно дышать, нужно дышать. Нужно потерпеть. Главное, чтобы сердце не взорвалось. — Знаешь, — Винсент ухмыляется, кровожадно скалясь. И бьёт в уязвимую точку: — Пока ты будешь валяться под капельницей, я пойду и расчленю какого-нибудь бедолагу. По комнате волной прокатывается клокочущий смех. Как пощёчина. — Нет! Не смей…! — Скотт вдруг делает выпад вперёд, тянется к Бишопу, пытаясь поймать. Пальцы почти касаются ботинка, но размазанный силуэт вновь «прыгает», появляясь в дальнем углу. Винсент оборачивается через плечо, демонстрируя ни то притворное сочувствие, ни то презрение. Он удивлён реакцией Скотта, хотя и ждал её. — Ты всех ставишь превыше себя, не так ли? — Усмешка. — И на жизнь свою тебя плевать. Сколько раз мы здесь были? Винсент появляется позади Коутона. Берёт за волосы и грубо дёргает вверх. Скотт ощеривается от боли, но сопротивляться не выходит. — Чего стоит человек без самоуважения? Вещь, машина. А могу ли я вообще до тебя достучаться? Свободная рука ложится Скотту на горло, обхватывает под подбородком и сдавливает, заставляя приподняться ещё выше. — Ты фактически убил человека, Скотти. Слышишь? Невинного ребёнка. Да, ты стараешься казаться правильным, потому что всегда привык оправдывать чужие ожидания, но в глубине души ты понимаешь — мы похожи. Все люди эгоисты. Подонки. Все ищут выгоду для себя. И ты такой же. — Нет… Ты ошибаешься… Тело заходится судорогой, что из-за неудобной позы лишь нарастает, прошивая разрядом тока. Скотт слабо дёргается. Пробует опуститься обратно на пол, но Винсент не позволяет. Давление на шее усиливается, и Скотт мычит, прерывисто всхлипывая. Он знает, что Винсента здесь нет. Знает, что происходящее — просто последствия передозировки. Это приход. Это воспалённая фантазия искалеченного разума. Но цепкие пальцы вплотную к коже ощущаются более чем реально, а боль, когда они сжимают трахею, откликается парализующим страхом. — Отпусти… — выдыхает Коутон. — Зачем? Тебе ведь всё равно, сдохнешь ты или нет. А так я наиграюсь с тобой напоследок. Глаза щиплют слёзы. Скотта душит стыд и злоба. Он хочет посмотреть на Винсента, взглянуть ему в лицо, но повернуться не дают. Только шёпот в самое ухо. Только ледяные ладони, которые держат, как личную собственность. — Пока не приехали медики, у нас есть время выяснить, от чего ты вырубишься быстрее — от передозировки или от боли. Что бы ты предпочёл, а? Скотт тонет. Уходит на дно. Вода проникает ему в рот и заполняет лёгкие. Неожиданно хватка с волос пропадает. Как и Винсент. Скотт стукается лбом об пол, и долгожданная темнота, без ярких искр под веками, захлёстывает его. Вдали надрывно гудят сирены, и Скотт не разбирает, звучат ли они с улицы или у него в воображении.

***

В голове каша, а в глазах свет — недостаточный для света в конце туннеля, но достаточный для того, чтобы раздражать. Из вены торчит капельница, нос забит запахом лекарств, а под ухом пикает кардиомонитор, выводя на пыльный экран сердцебиение и пульс. Полный набор. Почему он вообще здесь? Ах, да. Глупость и склонность к саморазрушению, вытекающая из этой самой глупости. В горле пустыня. Он пытается сглотнуть, но мышцы не подчиняются, ноют, будто их царапают стеклом изнутри. Пиканье становится монотонной нотацией — бип, бип, бип — капли воды из китайской пытки, капающие на макушку. Скотт невольно жмурится от мерзкого звука. Но по крайней мере он не слышит хриплого голоса — ехидного и поучающего. В палате неуютно, несмотря на белые стены и обеззараженную чистоту. Сознание блуждает в гнетущей неизвестности, цепляясь за обрывки сна или, быть может, воспоминаний. Таблетки. Боль. Заветная тьма. Умереть не вышло. Упущение. Радость. Сухой факт. Видимо, хитрое, безжалостное существо на небесах любит его чересчур сильно, чтобы позволить эту маленькую блажь. Снаружи раздаются шаги, шелестят по гладкому полу, неумолимо приближаясь, пока тонкая тень не облизывает порог. Чёрт. К нему. Дверь открывается, и из общего коридора в помещение проникает суета больничной жизни, не очень обнадёживающей и красивой, но всё же жизни, от которой Скотт отрезал себя по собственной воли. Снова. Медсестра проверяет его основные показатели, занося их в карточку, и ручка бесшумно стучит по пластиковому планшету. Скотт норовит сказать ей выметаться отсюда, но не может, он ведь вежливый, порядочный мальчик. — Как вы себя чувствуете? — её ровный тон пропитан профессионализмом. — Вас привезли сюда вчера. Скотт не произносит ни слова — язык словно прилип к нёбу — лишь качает головой, надеясь, что его побыстрее покинут. Ему не нужны бесполезные нравоучения и клишированные вопросы о самочувствии, которые слишком поверхностны, чтобы докопаться до корня проблем. Однако, девушка не уходит. Наклонившись, она поправляет подушку и смявшееся одеяло. В мутном взгляде нет укора, только усталое сострадание. — Вам повезло, — говорит она. — Очень повезло. Настоящее чудо, что вас удалось спасти. Для него это не облегчение и уж точно ни чудо, что бы там не утверждали. Он просто хотел, чтобы Винсент в его мозгу заткнулся, а настоящий забыл его грёбанный номер. Он просто хотел тишины. — Вы не… — Скотт кашляет, глухой голос пробивается из долгого молчания, словно из липкой трясины. — Вы не принесёте мой телефон? Пожалуйста… На него смотрит будто не медсестра, а её впалые, тёмные круги под глазами. Она не переспрашивает, хоть здесь ей спасибо, и выходит, бросая Коутона в раздумьях. Когда ждёшь, время растягивается вдвое. Когда ждёшь в напряжении, оно не двигается вообще. Через пять вечных минут она возвращается с прозрачным пакетом, шуршание пластика приглушённое, точно доносится сквозь вату, как и всё сейчас. — Прошу, — медсестра вытаскивает телефон и протягивает ему, а после добавляет мягче: — Не перетруждайте себя. Скотт игнорирует её. Звонков, к счастью, нет, только сообщение от Джереми — интересуется, как обычно, всё ли в порядке. Вдавливая клавиши, Скотт печатает оправдание, которые не казалось бы подозрительным, но избавило бы от дальнейших расспросов. Он выключает телефон и пытается положить его на тумбочку — рука трясётся, и медсестра заботливо выручает его. — Отдыхайте. Я приду к вам позже. Если что-то понадобится, нажмите на кнопку, хорошо? — она похлопывает по одеялу и наконец уходит. Когда его оставляют одного, Скотт замирает и долго пялится в потолок, будто потрескавшаяся штукатурка даст ему недостающие ответы. Белизна кажется почти оскорбительной — холодная, стерильная, бесчеловечная. Пустая. А в голове точно так же.

***

Лежать без дела — хуже физической пытки. Ответственность сугубо на нём, но нести её с каждым часом всё сложнее, особенно в маленькой изолированной палате, где даже телевизора не поставили. Скотт послушный мальчик, но совесть и вина не дают расслабиться, двумя клещами выгрызая ошмётки плоти, чтобы залезть поглубже. Да и галлюцинация в уединении отказывает, беспрестанно следя за Коутоном и поучая. Она опять с ним — сидит, покачивая ногой и храня на губах снисходительную улыбку. К чёрту всё. Скотт выдёргивает иглу из вены, поморщившись от боли. Садится, тщетно борясь с дрожью. Конечности протестуют, гудят, будто под рёбрами вибрирует поломанный механизм, коробочка с щёлкающими шестерёнками, вшитая среди мышц и органов. Скотт с упрямством цепляется за край кровати, проглатывая тошноту, пока в груди что-то сжимается — то ли лёгкие, то ли страх вернуться в кошмар наяву. В шкафу аккуратно развешана его одежда. Скотт быстро одевается, лишь бы дольше не болтаться в стенах, точно марля, пропитанных вонью медикаментов. Предательская дрожь, которую он не может контролировать, сопровождает его до самой двери. Скотт думает, что он не должен быть таким слабым. Это смешно. — Ты идёшь ко мне? — Винсент встаёт с соседней кровати, и его черты немного ребят при движении, как у персонажа из аркадного автомата. Скотт ужасается, когда понимает, что почти привык к назойливому присутствию, а от мысли, что теперь так будет постоянно, его накрывает паника. Забрав телефон и куртку, Скотт идёт к лифту, однако ускользнуть незамеченным не получается: его ловят в главном холле, словно воспитанника школы, отхлынувшего от занятия. Удивительно, но неприметная одежда и скопление суетящихся вокруг тел не спрятали его. Неужели он так сильно отличается от остальных? Или просто сбегает слишком часто? Скотт потом весь день прокручивает в памяти беседу с доктором — как он заученно кивал и прилежно отвечал на вопросы, надев маску адекватности и спокойствия. Всё как по бумажке. Нет, он не пытался покончить с собой. Да, он помнит дозировку. Конечно, всему виной невнимательность и спешка. Вот, этого должно хватить. Скотт отдал им сумму, равную молчанию. Деньги, как напоминание, что врачи обязаны хранить тайны своих пациентов. Медсестра всю дорогу до выхода порывалась ему что-то сказать, но не осмелилась. Остановить. Образумить. Убедить остаться. Будь у неё в кармане верёвка, Скотт уверен, она бы привязала его к кровати и не отпускала до тех самых пор, пока он не излечиться. Но Скотт знает: это столь же тяжело, как отговаривать самоубийц. Если человек взаправду вознамерился покончить с собой, выкорчевать разросшуюся опухоль — задача не из лёгких. Практически невозможно. Решение уже сидит у него внутри, единственное, чёткое, даже если он сам спрашивает чужое мнение, отрицая, будто это не так. Чудом, но Скотту удаётся замять эпизод с госпиталем и притвориться, что его никогда и не было. Полиция не подозревает о случившемся, как и Босс, который, наоборот, хвалит Коутона за сознательность, радуясь, что он последовал совету и взял пару выходных. Ближе к вечеру Майк присылает короткое сообщение, между крошечных букв угадывается злость и негодование: от найденной им свидетельницы никакой пользы. От штурвала на тонущем корабле толку больше, чем от неё. Неуловимого призрака в обличии Винсента она не видела, а на месте преступления от него остались следы и отпечатки пальцев, которые уже есть среди скудных улик и которые никуда не ведут. Дома автоответчик вместе с гудками выплёвывает Скотту несколько несостоявшихся звонков от Джереми. Похоже, лаконичного и исчерпывающего «заболел, до пятницы приду в норму, не волнуйся» оказалось недостаточно для успокоения души. — Хей, ты как? Просто хотел убедиться, что у тебя всё хорошо. Если нужно, я приеду, только скажи. Буду тебя мёдом кормить, как в студенческие годы. — Скотт слушает голос Джереми из динамика, разматывая длинные бинты. Ободрение и забота заполняют гостиную, создавая хлипкое подобие уюта. Латают по кусочкам расстроенные нервы, пользуясь тем, что Скотт отвлечён и не противится. Он ещё не до конца очнулся от больничной апатии и фрустрации, сопровождавшей его по дороге сюда. Но секунды бегут, и мрачные краски реальности вновь проступают, уродуя холст. — Позвони, как сможешь. Я правда беспокоюсь, и не только о твоём здоровье, — говорит Джереми. Его тревогу хоть на хлеб мажь — настолько густая, пускай и приправлена добродушием для маскировки. Скотт рассматривает взбухшие вены и отметины на истыканной иголками коже. Тело будто и не его вовсе. Как и жизнь, пусть и была такой, сколько он помнит. Или было лучше? Точно по-другому. До того, как появился Бишоп и столкнул наивного Скотта в пропасть. А столкнул ли, или вернул туда, где им обоим предначертанного быть? Пожалуй, у Джереми действительно есть повод переживать. — Наверное, глупо, ты ведь сам оператор… но я всё равно скажу. Если придут дурные мысли, я всегда готов выслушать. Любой из нас. Ты не поверишь, но даже Майк умеет слушать. Поэтому… не держи в себе, окей? Сейчас всем тяжело… Сгусток непрерывно жужжащих пчёл. Почему-то именно в него превращается бубнёж Джереми, начиная действовать на нервы. Пчёлы разгрызают череп Коутона и гнездятся в кровоточащей коре, заползая глубже. Заткнитесь… Боже, когда же вы заткнётесь? Почему вам всем так сильно надо поговорить? — Ты всегда взваливаешь на себя слишком многое. Но иногда нужно уметь брать перерыв. Нет ничего страшного в том, чтобы… Скотт хватает гарнитуру и швыряет её в стену быстрее, чем успевает опомниться. Корпус трескается, в стороны летят куски пластика. Аппарат с грохотом стукается об пол, мгновенно погрузив дом в тишину.

***

Скотт решает прогуляться. Оставляет машину нетронутой у гаража и идёт куда попало. Если не пройдётся, не займёт себя, хлипкий мостик над бездной не удержит груз бурлящих, свербящих мыслей. Куртка на нём не по погоде, а ботинки едва справляются с парочкой луж, но да ладно. Простуда не самая страшная напасть: лишь бы мозг не начал сдавать позиции и загнивать, всё остальное можно вылечить. Ноги несут на соседнюю улицу, в соседний район, в соседний квартал. Он не остановится, пока не окоченеет окончательно. Или пока не затеряется в городском лабиринте до такой степени, что и по картам не отыщешь путь обратно. Вокруг бушует ветер, распугивая и подгоняя редких прохожих. В этом году осень холоднее, чем обычно, а тучи темнее и гуще — прячут город под тяжёлый, непроницаемый купол. Харрикейн постепенно начинает походить на кокон — серый, замёрзший — его крепко обвивает паутина, превращая в сгусток из грязи, мёртвых насекомых и гниющих листьев. Скотт расправляет воротник куртки, взглядом скользя по блеклым фасадам, переполненным мусорным контейнерам и по запачканным, спящим автомобилям. Фонарные столбы, будто забитые татуировками подростки, обклеены объявлениями и рекламными вывесками. Многие стёртые и выцветшие за исключением одного, вывешенного буквально на днях. Оно чуть колышется на ветру, печально шурша. Чёрно-белая, зернистая фотография мальчика. Разыскивается. Скотт подходит к столбу. Касается трепыхающегося листа, проводит по нему подушечками пальцев, словно в трансе. Застывшие, бездонные зрачки впиваются ему в душу. Там, где должна быть детская улыбка, полоса, как резкий штрих чернил. Неужели это работа Винсента? Так близко. Ближе, чем Скотт полагал и хотел. Опасность дышит ему в затылок, напоминает о себе и рушит иллюзию защищённости. Скотт срывает объявление. Нужно увидеть семью: если будет портрет нищеты и моральной деградации, шансы того, что замешан Винсент, увеличатся. Насколько верны наблюдения и его собственные слова, именно образцы неблагополучия представляют для него первостепенный интерес. Не теряя времени, Скотт идёт домой и на сей раз берёт автомобиль — ехать в противоположную часть города. Нужный адрес он находит быстро, и его опасения обретают материальную форму, сотканную из старых построек, заваленного мусором асфальта и безмолвного запустения. Припарковавшись, он поднимается по обветшалым ступенькам крыльца, рассуждая, как объяснить свой приезд, чтобы его не сочли сумасшедшим с большим количеством свободного времени. Трель звонка игнорируют, но отзываются на стук. Немолодая женщина «приветствует» Коутона через щель: — Вам чего? Вероятно, он представляется ей излишне вежливо, от чего его принимают за чужака. — Вы из полиции? — спрашивает женщина в лоб, вцепившись в Скотта недоверчивым, колючим взглядом. Ржавая цепочка удерживает её в доме, отгораживая, точно прутья тюремной камеры. — Нет, я… — Из опеки? — перебивает она, и взгляд становится острее. — Нет. Я просто пришёл поговорить, — Скотт поднимает объявление на уровень груди, надеясь переключить внимание женщины с его профессии на её проблему. Трюк срабатывает. Она отвлекается на фотографию, словно мотылёк на зажёгшийся в тусклом помещении фонарик. На миг её лицо смягчается. Если бы не осунувшиеся щёки, морщины и впалые синяки, её можно было бы назвать красавицей. — Я живу неподалёку, — импровизирует он, и подлинное сочувствие разбавляет горькую ложь мёдом. — Хотел узнать подробности, вдруг помогу чем-нибудь. Женщина резко закрывает дверь — цепочка с металлической тяжестью стукается о косяк — а затем открывает её снова. — Проходите. Затхлый воздух шевелящимся организмом заползает в ноздри. В узком коридоре темнее, чем на улице — Скотт едва не спотыкается о табуретку, пока следует за хозяйкой. Она не предлагает гостью ни чаю, ни стакана воды, чтобы не дать повода задержаться дольше положенного. Пока он занимает пыльное кресло, она становится напротив, облокачиваясь на обшарпанную тумбу. И ждёт в нетерпении. Скотт невольно изучает её бледные запястья и локти: кости отчётливо проступают сквозь кожу, а рядом с пигментными пятнами видны отметины от уколов. Женщина замечает его неодобрение. Сжав зубы, она сбивчивыми движениями поправляет рукава, преисполненная ни то раздражениям, ни то стыдом. — Меня тут не было, я ходила в магазин за продуктами, — выплёвывает она, кутаясь в кофту не по размеру. Соврать проще. Неоценимо проще, чем признать: «Я валялась в отключке от наркоты, пока кто-то проник в мой дом и похитил моего ребёнка. Да, я не достойна права называться матерью». Скотт не комментирует её обман, опасаясь, что гнев побудит выставить его прочь. Да и слова впредь бесполезны. — Когда я вернулась, Стивен исчез. Я поискала его во дворе и обошла пару мест, но без толку. В проходе силуэт. Скотт ловит его краем глаза и вздрагивает, хотя уже должен был привыкнуть. Возможно, от того, что на сей раз это не Винсент. Худая девочка наблюдает за ним из полумрака спальни. Немая фарфоровая кукла. Не приближается и сохраняет дистанцию, но следит за каждым действием, подмечая малейшие жесты. Скотт прокашливается, стряхнув неловкость с плеч и вновь обращается к женщине: — Вы звонили в полицию? Женщина усмехается, коротко, враждебно. — Нет. — Вы думаете, что Стивен сбежал, или…? — Я думаю, что его похитили. — Голос грубеет, будто её злит не столько произошедшее, сколько предположение, что её сын сбежал отсюда добровольно. — Замок сломан, а в прихожей были следы. Скотт рассматривает эту комнату, этот дом — немые свидетельства того, как разлагаются люди, когда им не подают руки. Он не обвиняет, не осуждает, просто испытывает странную смесь сопереживания и злости. Жизнь здесь не всегда была такой, она не остановилась внезапно, а медленно умирала, день за днём. От глупости, от безразличия, от безысходности. Скотт вздыхает, размышляя, как изменились бы дела, если бы в семье был любящий, заботливый отец. Если бы соседи однажды постучали. Если бы кто-то просто зашёл и спросил: «Всё в порядке?» — бедный ребёнок уцелел бы. Скотт мельком глядит на девочку. Она смотрит куда-то рядом с ним, но мимо, мимо всех предметов и мебели. Ей явно интересен визит Коутона, но внешне любопытство она не проявляет. — Она могла видеть похитителя? — Скотт кивает на девочку. Смутная надежда вспыхивает в сердце, но женщина беспощадно топчет её, вдавливая каблуком ботинка в грязь: — Наверное. Но она не скажет. Она почти не говорит. Иногда мне кажется, что Элли живёт там, куда даже мне не пробиться, а постороннему и подавно. Когда… всё случилось, я нашла Элли в шкафу. Она часто прячется там. Видимо, похититель не заметил её, или… — женщина прерывается, сглатывая те капли эмоций, которые не иссушили вещества. — Почему вы не обратились в полицию? — Скотт наконец задаёт этот вопрос. Он предугадывает единственный верный ответ, но жаждет услышать, какую причину выберет она. Из одной травмирующей темы в другую, но, когда всю жизнь сознательно проводишь в болоте, выбирать не приходится. — Полиция не станет помогать. Таким, как мы, тем более. Знаете, сколько пропавших без вести было за последний год? Детей в том числе. А о скольких не сообщили? Всем по боку. — И вы считаете, расклеенные повсюду объявления помогут в этой ситуации лучше? Вы считаете, что найдёте его сами? — Я делаю хоть что-то, в отличие от них. Знакомая точка зрения, которую совершенно нельзя ни оспорить, ни переменить, а разводить полемику бессмысленно. Уверенность упёртой, отчаявшейся женщины пошатнётся лишь в том случае, если люди в форме приведут ей Стивена, невредимого физически и ментально. Вот только как, если она их даже в известность не ставила? Скотт благодарит её за уделённое время, с горечью понимая, что ничего путного не добьётся. По крайней мере, он попытался. Объявление он забирает с собой, мало ли. Проходит к выходу в одиночестве: женщина не провожает его, оставшись стоять на прежнем месте в молчании и самоненависти. Снаружи дует ветер. К ночи погода обещает совсем испортиться и прополоть небо остриями молний. Прежде чем уйти, Скотт оборачивается, спиной ощутив чужое присутствие. На пороге недвижимая скульптура. Девочка жмётся к дверному косяку, прячась за ним, но теперь глядит пристально, прямо, даже слишком пристально, словно настороженный совёнок, протягивая листок бумаги. Скотт подходит к ней и, не встретив испуга, осторожно забирает цветастый, кривой рисунок. В обрамлении теней изображены двое. Фиолетовая фигура держит за руку другую — заметно ниже ростом и раскрашенную в оранжевый цвет — уводя её прочь. Скотт указывает на ту, что поменьше: — Это твой брат? Девочка отрывисто кивает, обнимая себя за плечи и покачиваясь на пятках. — А это, получается, тот, кто его забрал? Скотт хмурится, сдерживая разочарование. К сожалению, детские каракули расследованию не пригодятся, а конкретных показаний он из ребёнка не вытянет. К тому же это похищение может вообще не иметь отношение к Винсенту. На улице моросит дождь. Скотт забирается в машину, стряхивая крупные капли с волос. В нём вдруг закипает ярость, а дыхание сбивается. Он сжимает кулаки и сминает рисунок, не совладав с нахлынувшими эмоциями. Ударяет по рулю. Пронзительный крик гудка взрывается в салоне, на мгновение отрезвляя. Скотт трёт переносицу и долго смотрит на помятый листок. В голове пустота. И ни одной толковой идеи, как добраться до Винсента.