Голос на том конце провода

Темнота застилает глаза и льётся в горло. Темнота парализует: широкие, тяжёлые цепи сковывают грудь, плечи, ноги, придавливая неподъёмным весом к стулу. Когда мрак немного отступает, вырисовывая очертания обшарпанной, прокуренной комнаты, легче не становится — Скотт по-прежнему не может двинуться. Он на кухне. Обстановка знакома — словно уже где-то видел её — отдаёт образами запустения и одиночества. Воздух пропитан терпкостью и тревогой. Запах табака и еды, пригоревшей к сковородке и забытой на конфорке не первый день. Аромат почти живой, как заплесневевший ломтик хлеба, в котором вот-вот размножатся личинки. Отвращение сороконожкой заползает в рот, но приходится давиться и терпеть. Выбор давно отняли. На столе рядом с поколотыми стаканами и испачканными тарелками разложены папки документов. Скотт изучает одну из них, но прочесть не может: буквы вроде известны, но сложены будто не по порядку, в бессмысленной каше. Винсент заходит с подносом. Внутри Скотта бурлит неприязнь и смирение, борясь за первенство, и лишь отчаянный вопрос — когда его оставят в покое — затмевает их, отвлекая. — Что тебе нужно? Винсент не отвечает, хрипло и неразборчиво напевая себе под нос. Он ставит поднос на стол и наконец ловит взгляд Скотта — измученный, раздражённый. — Я приготовил тебе подарок, — говорит он и театральным движением снимает крышку, она ударяется об пол со звоном церковного колокола. Сердце. На подносе лежит сердце. Настоящее, человеческое. В подлинности сомнений нет, оно выглядит так, будто сейчас забьётся, пульсируя и учащённо стуча. Скотт вскакивает, запнувшись о собственные ноги. Смотрит ошалело, едва не согнувшись от тошноты и омерзения. Винсент не комментирует его реакцию, безразлично продолжая что-то бормотать. Длинные пальцы берут вилку и нож, методично начиная разделывать чудовищное блюдо на порции. — Разве оно не прекрасно? Мне его отдала Лиззи. Ты помнишь Лиззи? У неё был такой чудесный голосок, готов поспорить, она могла бы стать звездой. Густая кровь сочится из-под ножа, расплываясь соком на серебряном диске. — Только жаль, что теперь этого никогда не случится. А знаешь, что точно случится, если ты посмеешь мешать мне? Следующее сердце, которое окажется под моим ножом, будет твоё. Отрезав несколько кусочков, Винсент щедро посыпает их солью и перцем, а затем добавляет на край свежую зелень, превращая акт каннибализма в произведение искусства. Кровавое эстетичное блюдо на душной грязной кухне сморится сюрреалистично, но одновременно к месту. — Подойди сюда, — велит Винсент и протягивает Скотту вилку в приглашающем жесте. — Я не буду. Не приближайся ко мне, — Скотт отмахивается от него и отшатывается подальше. — Ты сумасшедший. Винсент ухмыляется. Он перемещается за секунду, точно раскат грома, внезапно оказываясь рядом, и хватает Скотта, толкнув его к плите. Пальцы под подбородком крепко сдавливают стальной клешнёй, не позволяя отстраниться. Он запихивает кусок мяса Скотту в рот, накрывая сверху ладонью. Скотт дёргается, давясь рвотным рефлексом. Пытается выплюнуть, но ему закрывают рот так сильно, будто намереваются вдавить челюсть в заднюю стенку черепа. Он мычит, смотрит на Бишопа, царапая его в тщетных попытках отбиться. — Глотай, — говорит Винсент почти роботизировано. — Я не отпущу, пока не проглотишь. Скотт снова мычит. Тело на мгновение сотрясает в истерике, судорогой прошивая кости. — Давай. В конечном итоге горло расслабляться, совершает быстрое движение, проталкивая мясо в пищевод. Скотт сдерживает слёзы, жалящие болезненной ненавистью, и слушает низкий, рычащий гогот Бишопа. — Хороший мальчик, — Винсент скалится, победно улыбаясь. Скотту хочется раскроить эту улыбку кулаком. Винсент убирает руку от его рта и поддаётся ближе, настойчиво целуя. Кусает губы, пуская кровь. На языке разливается метал и похоть. Хочется кричать и кусать в ответ. Скотт просыпается резко, будто выныривает из ледяной пропасти. Рот всё ещё наполнен вкусом сырого мяса. Он шарит наощупь по простыне, но не находит ничего достаточно тяжёлого, что бы выместило его гнев. В стену летит подушка, шлепаясь об пол с глухим хлопком. В прошлый раз это был будильник, но он так и не купил новый. За окном светает. Он свешивает ноги с кровати и встаёт — всё равно больше не уснёт, а до смены не так далеко. Нужно собираться.

***

Погрузив тело, Винсент захлопывает багажник и облегчённо вздыхает. Самая сложная часть работы выполнена, осталось добраться до места, а дальше наступит черёд веселья. Общение с детьми всегда доставляет неудобства. Одно дело, когда хватает всего пары фраз и они готовы пойти за тобой на край вселенной, но совсем иное, если твоя жертва отличается острым недоверием. Есть такие, которые даже собственных родителей подозревают в том, что те по ночам воруют у них конфеты. Что уж говорить про незнакомцев. Разумеется, Винсент умеет заговаривать зубы при необходимости. Щедрая природа одарила его не только специфическим цветом кожи, но и талантом подбирать наиболее подходящие слова в зависимости от ситуации. Иногда давить на жалость, иногда проявлять настойчивость и не сдаваться до самого конца, а порой идти на уступки, обещая заманчивую награду. Взять того же Скотта. Винсенту приносит необъяснимое удовольствие чуть ли ни каждое взаимодействие с ним. Играть на его нервах, заставлять делать то, что хочется — непередаваемое блаженство. Дети же Винсента выматывают знатно. Задают невпопад глупые вопросы, дурачатся, перебивают, не слушают. А ещё лепечут этими противными, писклявыми голосами. Неужели он тоже так разговаривал, когда был маленьким? Бишопа буквально передёргивает от этого предположения. Он не может вспомнить. Сшивает обрывки из детства, но не может озвучить их. Эпизоды, что всплывают в сознании, блеклые и молчаливые, будто их вырвали из немого кино. Что шепчет ему память? Бишоп прикрывает глаза, ныряет в её тёмный омут, бродя по колючему лабиринту образов. Он таким шумным ребёнком точно не был. Вместо невинных радостей, задорного смеха или глупых, наивных разговоров его детство наполняли крики боли, но в основном — тишина. Одинокая, всепоглощающая, обречённая. Он пробует вспомнить, было ли что-то ещё в гниющей клетке подвала, где его держали, где нутро обрастало ненавистью, как губка, впитывая её от родителей. Наверное. Но если другие звуки и были, то превратились в потерянное и неважное. Да, он позабыл. Воспоминания набиты в мутный, плотный пузырь, и лопнуть его не получится, только выуживать изнутри обрывки — заляпанные и изношенные. Нужно ли ему это? Хочет ли он? Порой полезно вцепиться в прошлое, обдумать, выстроить по нему ориентир или, наоборот, изменить. Нет. Он давно выбрал цель, преисполненный бессильной обидой и злобой. Меняться поздновато. — У меня есть для тебя место, — шепчет Винсент, обращаясь к пока что живому трупу спящего мальчика. — Для всех вас. Он вспоминает про Скотта. Странное чувство — известное, но будто в разы преумноженное — манит самым сладким в мире искушением. Охота, азарт, убийства — всё меркнет перед одним именем. Одно имя, и у Винсента просыпается первобытное желание присвоить себе. Как же, чёрт возьми, нелепо вот так вот терять над собой контроль. Но разве Винсент против? Всё своё детство он провёл в четырех стенах, разбитый и отвергнутый. Запертая, промозглая комната. Он возвращается туда всякий раз, когда окропляет руки кровью. В это безумие, сотканное чужим страхом. Трудно не сойти с ума в таких условиях, не обратится в зверя, вечно голодного до страданий. Он мечтает затянуть Скотта сюда. Заточить его вместе с собой, чтобы было не так одиноко и можно было никогда не вылезать на свет. Любопытно, сколько Скотт продержится, прежде чем оболочка треснет, и тьма заполнит внутренности, потопив их в густой, кипящей смоле. А если он не сломается, будет ещё интереснее. Здесь холодно. Здесь не дышат. И все будут здесь, даже Скотт. Винсент об этом позаботится. Он выуживает из кармана мобильник и набирает номер. Предвкушение от предстоящей беседы скрашивает томительное ожидание. В трубке раздаются гудки, а затем, после щелчка, — знакомый голос, словно музыка. Настроение моментально поднимается. — Винсент? — Здравствуй, Скотти! Слушай, хотел поинтересоваться, в вашей конторе есть окна, или вы там в подвале заседаете? — К чему ты спрашиваешь? — Замечательная погода сегодня, не находишь? — Бишоп запрокидывает голову, вдыхая освежающую прохладу. Морозный воздух отрезвляет, а солнечные лучи бьют в сощуренные глаза, согревая на контрасте. В машину он лезть не торопится. Париться в салоне совсем не хочется, поездка намечается долгая, и он ещё успеет посидеть на провонявшей табаком обивке. — Осенью погода редко бывает настолько благосклонной. Обычно кроме дождей и грязи от неё ничего не дождёшься. — Ты что сейчас на улице? — Ага. Винсенту нечего утаивать и незачем прятаться. Его никто не поймает. Люди слишком глупы и недалёки: они обращают внимание на некоторые вещи, но ни на те, которые важны. Они смотрят на мужчину, беззаботно болтающего по телефону, пугаясь инопланетного цвета кожи, но не замечают ножа у него в кармане. Им невдомёк, что у него в багажнике лежит груз, которому суждено загнуться от колотых ран и переломов. Или от удушья. Бишоп ещё не определился, какому способу отдать предпочтение на сей раз. Фантазия резвится, подогреваемая раскалёнными углями ожидания. Раньше ему приходилось скрываться, находиться во мраке, теперь он действует гораздо смелее, дёргая госпожу удачу за хвост. Играть с судьбой оказывается очень волнующе и увлекательно, особенно, если иногда испытывать её по полной. — Решил устроить себе коротенькую прогулку, а заодно нашёл кое-кого для компании. Ты с ним скоро познакомишься. Губ касается улыбка, широкая, торжествующая. У Бишопа необычно радостное настроение, точно Скотт его гипнотический маятник, не теряющий свойств вопреки расстоянию. — Винсент, скольких детей ты убил? — Давай обойдёмся без сложных вопросов, хорошо? Всех и не перечислить. — Я просто хочу понять, тебе когда-нибудь будет достаточно? О, злость. Раньше она практически не присутствовала, а тут так сразу. Любопытно. Эмоции Скотта бесценны. Стоит упомянуть какого-нибудь бедного ребёнка в контексте убийства, они проявляются во всей красе. — Я не ограничиваю себя рамками, понимаешь? У меня нет какого-то конечной точки, к примеру, отправить на тот свет человек, скажем, двадцать и остановиться. У меня есть цель — сделать мир лучше. А она может потребовать много времени и столько же жертв. — «Сделать мир лучше»? Убийствами и страданиями мир никогда не сделать лучше! — Ошибаешься. История знает немало случаев, когда пролитая кровь приводила к счастливому будущему. Я следую тем же путём, чтобы все— — Прекрати прикрывать свою тягу к насилию благими намерениями! — перебивает Скотт. — Тебе плевать на других. Ты просто сумасшедший, который не понимает элементарных ценностей. Признай это уже наконец! — Да, ты прав, — говорит вдруг Бишоп, став абсолютно серьёзным. — Но не в том, что я сумасшедший. А в том, что мне плевать на других. Но это скорее преимущество, чем недостаток. Знаешь, кто приносит наивысшую пользу? Психопаты. Те, кто видит в остальных расходный материал. Те, кого не волнует чужое мнение и стремления. Только они способны вести общество вперёд, не зацикливаясь на мелочах. Войну выиграет лишь тот командир, который не боится пожертвовать своими солдатами. И уж лучше я буду лишён сочувствия, чем позволю всяким отбросам существовать и дальше. Чем позволю им издеваться над такими, как я, — последнюю фразу Винсент цедит сквозь зубы. Он уже во всю представляет, как будет разделываться с пацаном, пока тот ни охрипнет от воплей и ни умрёт от потери крови. Яркие картинки разбиваются о вой сирены. Поначалу она звучит безобидно, походя на эхо от сработавшей вдалеке сигнализации, но затем неумолимо нарастает, приближается, обрушивается, как удар по затылку. Полиция. Бишоп резко оглядывается, ищет переливающиеся мигалки. В глазах его не испуг, а скорее — недоверчивое удивление. Он не рассчитывал на появление полицейских. Они редко патрулируют неблагополучные районы, по указке и собственной инициативе держась от них подальше. Выезжали только по вызовам или в ночное время, когда обстановка накалялась, вызывая суету, заметную извне. Смысла наводить порядок на территории, полузаброшенной и фактически изолированной, всё равно мало. Если и удастся поймать кого-нибудь, ситуация не изменится. Это всё равно, что выкуривать по осе из гнезда вместо того, чтобы спалить целиком. У города нет столько ресурсов, как людей, так и средств, чтобы разбрасываться ими в никуда. Машина выруливает из-за угла. Едет неспешно, словно ненасытная акула, исследующая морскую преисподнюю в поиске добычи. Винсент не бежит. Облокачивается на багажник, приняв непринуждённую, естественную позу. Если полиция заехала сюда по чистой случайности, нужно оставаться невозмутимым и не привлекать внимание. А если её вызвали? Значит кто-то видел Винсента и то, что он сделал. Бишоп проходится взглядом по близстоящим домам. Задёрнутые шторы, заколоченные окна и никаких признаков оживленной бытовой суеты. — Винсент? Что происходит? Голос обрастает волнением: вероятно, Скотт тоже услышал через трубку характерные звуки правосудия. — Извини, Скотт. Поговорим позже, — бросает Винсент и прячет телефон в нагрудный карман рубашки. Машина снижает газ, тормозит прямо за ним и умолкает, напоследок издав протяжный невнятный гул. Ворча, из неё выбирается полицейский — седой, тучный мужчина в возрасте по имени Джо. Заметив Винсента, он на долю секунды замирает, уставившись на него в замешательстве. То, что кажется трюком света, насмешкой воображения, оказывается жуткой реальностью. Фиолетовая кожа. Действительно. Под тенью капюшона она почти чёрная, неестественная, как театральная маска из артхаусного спектакля. Кашлянув, Джо исправляется, принимая прежний деловой вид. Он планировал просто поживиться. Стандартная процедура: выцепить какого-нибудь бедолагу, отыскать повод, в таких местах даже не прилагая особых усилий, и стрясти с него плату. Никакой маскировки и притворной любви к правопорядку — все всё понимают сразу — ты платишь, я не задаю вопросов сверх необходимого. Ты принимаешь правила игры, я нахожу у тебя просроченные права, но игнорирую свёрток в бардачке. Однако сейчас единственное желание — наплевать на лёгкие деньги и поехать дальше. Он видит его тут впервые, но испытывает настороженность, шестерёнки интуиции со скрипом приходят в движение, предупреждая и подкидывая хаотичные размышления. Приезжий? На местный контингент не тянет: хоть и не далеко ушёл, но выглядит приличнее. Мотор заглох? Джо подходит, останавливается в паре метров, сохраняя безопасную дистанцию. Губы Винсента искривляются в улыбке, вежливой, в меру приветливой, как химическая смесь, выверенная в идеальных пропорциях. — Вы что-то хотели, господин полицейский? Точно не местный. Раньше Джо не доводилось бывать здесь и встречать улыбку. Оскал — да, гримасу — да, но вот добродушную улыбку нет. А от наркоты и бухла она другая, в ней нет искренности, нет безобидного проявления эмоций. — Эм, у вас всё хорошо? — Конечно. Долгая дорога выдалась, поэтому я решил сделать небольшую остановку. Сейчас уже собирался ехать. Джо молчит. Мужчина напротив кажется ему странным. Безумно странным. Что-то не нравится ему в нём, и чутьё, развившееся за годы службы, активизируется на полную, подсказывая не мешкать. — Я могу осмотреть ваше машину, сэр? Вопреки ожиданием собеседник реагирует без агрессии и протестов: — Разумеется, но мне бы хотелось узнать причину. — Обычная проверка, не более. Сами понимаете, какое время — приходится проверять и мирных граждан. Винсент кивает, принимая ленивое оправдание, и смотрит Джо за плечо. Из автомобиля выходит его коллега, на ходу поправляя съехавший набок козырёк фуражки. Молодой парень, недавно получивший разрешение патрулировать улицы, а не просто зависать в участке. Убрать обоих будет сложнее. Ну да ладно, дела порой обстояли куда хуже. — Сэр, отойдите и держите руки на виду. Сэм, присмотри за ним. Винсент не спорит, делая, как ему велели. Он мог бы отсрочить момент. Придумать план, чтобы одурачить полицейских, а после спокойно удрать. Но каждое лишнее движение — лишнее подозрение и повод заковать Бишопа в наручники. Джо открывает багажник. Ступор, потрясение и ярость проносятся на лице за секунду. Он порывисто оборачивается, но Винсент наносит удар быстрее, как кобра, всегда готовая к выпаду. Он швыряет в полицейского нож. Отточено, молниеносно, и лезвие вонзается в мишень, словно наконечник стрелы. Слишком мало времени, что среагировать, а уж тем более достать пистолет. Нож сидит в правой глазнице, пробив её, точно доску для дартса. Из-под него начинает ползти кровь, струясь тонкими дорожками по щеке. Мгновение Джо не шевелится. Затем, пошатнувшись, рухает навзничь. Лезвие входит ещё глубже с мерзким хлюпаньем. Винсент вскидывает голову на Сэма. Парнишка таращится так, будто до сих пор не понял, что произошло, но пустой взгляд Бишопа отрезвляет его, окутав животным, безотчётным страхом. Он в панике тянется к кобуре, не может вытащить пистолет — трясущиеся пальцы мешают ему. Винсент не медлит. Он набрасывается на полицейского и валит на землю, угрожающе щёлкнув ножом. Зрачки Сэма расширяются. Он замахивается и со всей силы бьёт противника наотмашь, не задумываясь, куда именно попадёт. Винсент чертыхается — плечо пронзает от удара ботинком. Сэм пользуется заминкой и проворно вскакивает, рывком кидаясь к автомобилю. Распахивает дверь. Но забраться в спасительный салон не выходит: Винсент успевает настигнуть его и дёргает на себя. Сэм падает, потеряв равновесие. Хватается за сиденье, намеревается залезть внутрь в слепой надежде отделаться от убийцы. Винсент рычит, гортанно, разъярённо. Он дёргает парнишку ещё раз, почти полностью вытаскивая его наружу. Берётся за дверь и захлопывает, попадая точно по голове. Нечеловеческий вопль разрывает округу. Винсенту плевать. Он замахивается снова и снова, и снова, пока глухие удары не становятся мокрыми, а череп не трескается, выплёвывая на его одежду брызги крови. По раздробленному виску тянется длинная, глубокая полоса, как от лезвия топора, врезавшегося в толстую плоть. Кое-где свисают ошмётки кожи. — П-помог… гах… — остаток мольбы тонет в кашле и бессвязных хрипах, вырывающихся из недр грудной клетки. Винсент приподнимает бровь, зубы скрипят от раздражения. Живучий, ничего не скажешь. В отчаянии Сэм пытается вытянуть руку, пытается зацепиться за сиденье и отползти от убийцы, словно раненное животное, утратившее всё, кроме инстинкта самосохранения. Боль на последнем издыхании толкает вперёд, приказывая бороться. Винсент перехватывает его запястье, сжимает и выворачивает назад с такой силой, что кости смещаются по громкий хруст. Он захлопывает дверь ещё раз, и все звуки наконец смолкают. Бишоп тяжело дышит, а затем смотрит в небо, застывая в принятой позе не пару мгновений. Адреналин держит его в своих пылающих объятиях, питая эмоции и обостряя ощущения. Он не привык к таким убийствам, быстрым и не дающим распробовать, но отрицать глупо — порцию удовольствия это всё равно принесло. Рыхлые тучи ползут до кромки горизонта. Серебристые нити прошивают их и сплетают вместе, наполненные остатками влаги и осенней свежести. Не столь завораживающее зрелище по сравнению с тем, что он устроил. Взгляд возвращается к Сэму. Винсент изучает его ни то с сожалением, ни то, наоборот, с садистским восхищением. Симпатичный парнишка, стоит признать. Вернее, был. Особенно в этой тёмно-синей форме, подчёркивающей стройную телосложение. Винсент проводит у него между лопаток, а затем чуть опускается, один за другим нащупывая позвонки. Плечи узкие, но спина крепкая. При иных обстоятельствах он бы непременно затащил его в постель. Нахмурившись, Винсент поддаётся ближе, рассматривая обезображенный лик с ленивым любопытством. Берётся за голову, раскроенную, как две половинки граната, набитые твёрдыми семенами и пропитанные соком. Пальцы ныряют в слипшиеся, заляпанные пряди, перебирая их в трансе. — Вы такие прекрасные, когда мёртвые, — подмечает Винсент вслух. Странное настроение, совсем неподходящее ситуации, вдруг посещает его, словно адреналин постепенно сходит на нет, плавно перетекая в эйфорию. — Пожалуй, кроме Скотта. Ему больше идёт быть живым. Винсент помнит фигуру и лицо Скотта: он немного похож на этого мертвеца. Но всё же не то. Бишоп хочет ощутить под собой его тело. Исследовать каждый сантиметр, каждую кость, вскрыть его душу через плоть — одна только мысль будоражит до помутнения рассудка. Наклонившись, Винсент касается губами окровавленного виска. Знакомый вкус смерти распаляет голод, раскручиваясь сверкающим калейдоскопом. Он закрывает глаза, представляя другого мужчину, и богатая фантазия услужливо подкидывает ему завлекающие, красочные образы. Руки вновь трогают голову, шею, лопатки, скользят по позвоночнику и задерживаются на пояснице. Винсент резко встаёт. Оставляет Сэма в покое, вытерев следы крови о его же рубашку, и направляется к машине. Когда азарт стихает, его заменяет злость, диктуемая безысходностью. Бишоп злится. Одномоментная расправа посреди улицы, ещё и с двумя полицейскими, в планы не входила. С другой стороны, свидетелей он не оставил, никто не опознает, никто не составит фоторобот. Винсент усмехается. Им его не поймать. Он блокирует их сигналы, он постоянно меняет дислокацию. Иллюзия вседозволенности — опасный наркотик, но у Винсента с рождения была зависимость от опасных вещей. Проверив мальчика и захлопнув багажник, Винсент возвращается в салон. В боковое зеркало он видит Сэма, растянувшегося убитым насекомом на асфальте. Расколотый череп повёрнут на убийцу. Потускневшие, стеклянные глаза походят на две бездонные чёрные дыры. Нет. Всё же Скотт красивее его. Интригующе, идеальнее. Лучше. Покорный или независимый? Испуганный или преисполненный слепого героизма? Винсент не знает, чего жаждет. Со Скоттом всё непривычно, под искажённым углом, но Бишоп с удивлением и интересом понимает, что его влечёт к любому исходу. Он примет его любым. Воспоминание о Скотте некстати отзывается возбуждением, отдавая приятной тяжестью в паху. Хватает крошечного фрагмента, чтобы он завёлся. Это даже не цельная картина, это образ — тень, обрамлённая туманом воображения. Боже, как же нелепо. Как он, нелюдимый и холодный, здесь оказался? Он словно подросток, дрочащий на фотокарточку знаменитости из журнала, но прекращать не хочется, хочется вырезать её со страницы и забрать себе. Винсент не заводит мотор, не прокручивает ключи в зажигании, просто сидит, пока шальная мысль не посещает его. Он откидывается на спинку сиденья. С характерным, металлическим лязгом щёлкает пряжка. Нетерпеливым движением он расстёгивает пуговицу и молнию брюк и удовлетворённо вздыхает, когда пальцы обхватывают привставший член. Силуэт Скотта непрошено всплывает перед взором, разжигая возбуждение ещё сильнее и закручивая его тугим узлом под животом. Винсент ведёт вверх-вниз, погружаясь в сладостное видение. Он представляет их вместе. Он представляет, как крепко сжимает Скотта за бедра, насаживая на разгорячённую плоть. Податливое тело дёргается в его руках и дрожит, объятое волнами экстаза, а сам Скотт стонет от каждого нового толчка. Винсент прерывисто дышит, увеличивая темп. С губ срывается несдержанный стон. Он наклоняется к Скотту, кусает его шею, его ключицы, покрывает багровыми, яркими отметинами и слизывает выступающую кровь. Он бы растерзал его, разорвал на части, не оставив ничего после. Движения Винсента становятся резкими, жадными. Он стискивает зубы, жмурясь от наслаждения. — Скотти… — выдыхает Винсент, вкладывая в это имя все поработившие его чувства. Похоть. Одержимость. Желание обладать и подчинять. Коутон сбрасывает звонок, скидывая наушники. Те ударяются о стол, и только после этого до остальных присутствующих доходит, что он сделал. Сигнал пропадает, переставая мигать крошечной точкой на миниатюрной карте. — Зачем? Первым ожидаемо отмирает Майк. Ему самому неохота слушать подобные извращения, да и Скотта он понимает, но ещё он понимает, что Винсент крупно оступился, не положил трубку. Бог знает, как долго бы они держали Бишопа на линии, следя за его местоположением. А теперь шанс упущен. — Скотт, какого хрена? — Шмидт едва не подрывается с кресла от возмущения. Джереми реагирует спокойнее: досаду притупляет облегчение того, что он более не слышит столь провокационных звуков. Фритц же эмоций не выказывает, он занят звонком в диспетчерский центр — подаёт запрос, чтобы отыскать машину убитых офицеров. Скотт сам не объяснит, почему сбросил вызов. Слишком личное? Винсент и раньше выворачивал его выдержку наизнанку, проверял на прочность, треснет в щепки или нет. Но то не касалось Скотта напрямую, всегда опосредованно, всегда через пару звеньев цепи. Скотт встаёт, по привычке блокируя компьютер. — Мне нужно проветриться, — бросает он, ни на кого не глядя, и уходит. Виски прошивает пульсацией, интенсивной, непрекращающейся, а чёртовы эмоции наваливаются разом, придавливая неимоверной тяжестью. Он отказывается верить в то, что вытворил Винсент. Протестует. Не может сложить прошедшие события в единую, хоть сколько-то нормальную картину. Когда он успел настолько вляпаться? Как вообще один проклятый звонок навечно перевернул его жизнь? Скотт идёт по коридору, опираясь на мебель по пути, пока случайно не натыкается на захламлённую кладовку. Заваливается в неё, щелкая за собой замком. Света нет. Он не включает специально. Темнота не душит и не давит, а наоборот мягко обволакивает, дарую каплю спокойствия, но её ничтожно мало, чтобы напиться. Скотта мутит. Ноги немеют, и он сползает на пол, едва не повалив с полок моющие средства и тряпки. Конечности сводит дрожью, почти до боли. Воздух отравлен спорами бытовой химии, вдыхаешь их слишком долго — начинает кружиться голова. В пластиковых ёмкостях налита жидкая смерть. Мозг просто перебирает варианты, мозг просто кидается на стены, ища выход. Он просто подкидывает Скотту идею залпом выпить растворитель. Приложиться губами к пластиковой бутылке, чтобы органы разъело изнутри — расплавило в бурлящую, слипшуюся кашу. Опрометчивая мысль, предположение, вероятность, которая может выпасть в списке решений. Скотта колотит. От отвращения, от злости, от бессилия, чего только нет в этом несуразном букете ощущений. Их чересчур много, их невыносимо вынести. Они тянут его, испытывают, грозясь порвать на части. Скотта пробивает на крик. Он с трудом запечатывает его в лёгких, прикусывая тыльную сторону ладони. Зубы смыкаются до боли, отпечатывая кривой, покрасневший след. Он ненавидит Винсента. Ненавидит его аморальные поступки и его искалеченный, больной разум. А ещё он ненавидит себя за то, что в тайне тянется к этому психопату. О, боже… Да будь Скотт тысячу раз проклят, если он ни такой же сумасшедший, как помешанный на нём убийца. И сознаться в этом чертовски страшно. Принять обличающий факт гораздо ужаснее всего, что с ним происходило, а отрицать её становится сложнее с каждым днём. С каждой минутой, что Скотт посвящает Винсенту, вися с ним на телефоне. Крик всё же вырывается — отскакивает от стен, разрезая горло злобой и отчаянием. Скотт бьёт куда-то, вслепую, попадая по полке и роняя на пол пустые вёдра. От ярости ему хочется разгромить здесь всё, но он сдерживается, в последний момент одёргивая себя. Вместе с криком неожиданно появляется смех — тихий, нервный — как отголосок поломанной психики, затмивший благоразумие. Он у Винсента в плену, в незримом, неосязаемом. Вместо того, чтобы истязать тело Скотта бесчисленными порезами, Винсент кромсает его душу. Вместо того, чтобы мучать его физически, он ломает его морально. Хотя, они ещё не встречались лично: кто знает, что у Винсента найдётся в запасе. Судя по всему, он либо убьёт Коутона самым грязным способом, либо не менее грязным способом надругается над ним. Скотт не хочет и думать, какой вариант хуже, и у него вновь вырывается истерический смешок. В кладовке темно, но Скотт всё равно закрывает глаза, моля, чтобы непроницаемая бездна поглотила его без остатка, растворила его кожу, мышцы и кости в ничто. Посмеиваясь, Скотт обнимает колени худыми руками, как зашуганный ребёнок, сворачиваясь в клубок. Он ещё долго сидит здесь, пока дрожь наконец не сходит на нет, а уши не оглушает звенящей тишиной. Рано утром следующего дня на мобильный поступает сообщение. Скотт открывает его, чувствуя, как толстый комок страха перекрывает кислород. «20 Уэст-роуд. Приходи один.»