Сиреневые лепестки

Где-то вдалеке слышались глухие взрывы. В небе гудел мотор, но из-за низких облаков нельзя было разобрать чей самолёт: наш или фашистский. Алексей нахлобучил фуражку и одёрнул френч. На окраине города тревожно стучал пулемёт. Мужчина перешагнул через распластавшийся перед ним труп немца. Лагин шёл среди обломков, пригибаясь от низко висящих балок разбомбленных домов, от покосившихся телеграфных столбов. Медленно, но верно немцев выбили из города. Бои шли у самой реки. Фашисты до последнего держали переправу. 10 октября наше наступление в районе реки Прони перешло в глухую оборону. Всё это Алексей узнал в штабной землянке. Гордов, командующий 33-й армией, переезжал со штабом в большое здание оперного театра, где при фашистах располагался рейхкомиссариат. От города остались руины. Алексей прищурился, поглядывая по сторонам. У театра стояло оцепление: сапёры заканчивали разминирование. — Стой! — окликнули его. Лагин повернулся. К нему подошли двое бойцов с трофейными немецкими автоматами. — Документики, товарищ! — Алексей Вениаминович расстегнул нагрудной карман френча и протянул красную книжку — удостоверение офицера войск НКВД по охране тыла. — Вы осторожнее, товарищ капитан. Мины еще не сняли, — бойцы скользнули по нему крысиным взглядом и поспешили отвернуться. «То-то, не любят они нас, заградотряды», — Лагин усмехнулся, но вслух произнёс другое, — махорочки не найдется? — Нема, товарищ капитан, всё выкурили, — Алексей пожал плечами и пошёл дальше. В белом аккуратном здании ещё в царское время была гимназия, а сейчас здесь разместился райотдел НКВД. Лагин отряхнул фуражку от пыли и повесил её на гвоздь. При его появлении конвоиры в коридоре встрепенулись и быстро отдали честь. Капитан устало козырнул и толкнул дверь кабинета. Сабуров — вертлявый, нервный человек со шрамом на щеке, брызгая слюной, что-то быстро говорил мужчине, присевшему на край стула. Лагину были видны только его поникшие плечи и багровое лицо коллеги. Пепельные волосы прилипли ко лбу Сабурова, а губы расползлись в презрительной улыбке. — Вот, полюбуйтесь, Алексей Вениаминович, любимец фашистов, мать их за ногу! Самолично детей на расстрелы возил. При комендатуре шофёром работал! — бывший шофёр повернулся к капитану, на его лице замерла плаксивая гримаса. Эти собачьи глаза, дрожащие пальцы… Лагин почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Не глядя на арестованного, он тихо, но чётко произнес: — Не канетелься с ним, Витька. Нечего с ними цацкаться. Расстрелять, и дело с концом, — губы Сабурова скривились от омерзения, он мигом поставил на бумаге подпись и натужно крикнул: «Конвой!» — мужчонка задрожал и бухнулся на колени, но солдаты пинками выгнали его из кабинета. — У тебя есть махорка? — спросил Алексей, обращаясь к Сабурову. Виктор кивнул и протянул ему портсигар полный трофейных немецких папирос. Лагин открыл форточку и жадно прикурил. — Кто следующий? — спросил он, рассматривая грязный двор. Сабуров полез в ящик стола. — Вот. Полина Соболева. Сожительствовала с фрицем, — Виктор Николаевич присовокупил длинную нецензурную фразу. — Мы у этой бабы на квартире обыск провели. Квартира знатная, не у каждого партийного в Москве такая имеется. Ты, Леш, вон, почитай, что про неё пишут, — капитан взял замусоленные листочки. Довольно безграмотно написанный, с орфографическими ошибками донос Лагина не впечатлил. Он за восемь лет работы в органах и не такие доносы видел. — Может, расстреляем, Леш? А толку-то с ними языки чесать… — Нет, Виктор. Расстреливать без суда — это методы фрицев. Мы, советские офицеры, будем действовать по закону. Отправьте к Соболевой конвой вместе с повесткой. Это была холодная осень сорок третьего. И даже утреннее солнце, к вечеру окрасившее мурановое небо кроваво-алыми росчерками, не было способно отогреть. Полина лежала на кровати, обхватив себя за плечи руками, ей казалось, что мир, её собственный мир в эти мгновения рушится на миллиард ярких осколков, как когда-то давно разбивалась французская ваза в гостиной её родителей. Кругом была чернота и ледяной страх острыми когтями скреб её изнутри, сковывая сердце в тиски, скручивая внутри всё в тугой комок паники. В квартире всё ещё всё было раскидано, перевернуто. Взбитые подушки, ленты, ее немецкая косметика, даже её французские чулки и шёлковые комбинации — всё это было на полу. У Полины просто не было ни сил, ни желания собирать всё это среди осколков. Можно было лишь горько усмехнуться, вспоминая, с какой жадностью кое-кто из сотрудников смотрел на вещи, они бы даже всё это растащили, если бы не их главный… Его имя она не запомнила. Лица были какими-то смазанными. Что они искали? Они кричали, дошло почти до рукоприкладства, а потом они ушли… Но Полина знала — вернутся. И не тешила себя иллюзиями. Её жизнь словно разделилась на «до» и «после». Давно разделилась. Коралловый лучик игриво скользнул по её золотистым, сбившимся кудрям. Полина всхлипнула, осторожно стирая слезы с припухших щёк. Она медленно села на кровати, накидывая поверх легкого шифонового платья в ярких цветах нежно-лимонный джемпер. Это была красивая кофточка, с брошью, наверное, такой же изящной, как и её платье с маленькими буфами, воланами и летящей тканью… Если бы не растрепавшиеся кудри, когда-то уложенные в замысловатые кокетливые причёски на французский манер, она бы попрежнему походила на «Куколку». Порой Вильгельм в моменты уединений её так и называл ласково — mein Puppe. «Моя русская красавица… Мы уедем в Париж» Полина усмехнулась, её чуть шатало на белых каблуках туфель, пока она преодолевала путь от кровати до раковины. Зеркало над умывальником чуть треснуло, на Полину смотрели уставшие зеленые глаза, всё ещё красные от слез. Он солгал. Он не увёз её. Не забрал. Ни в Германию, ни во Францию. Впрочем, она и сама не могла знать ничего о его судьбе. Она осталась в этих аппартаментах совершенно одна. Когда-то Вильгельм привел ее сюда, в эту квартиру, выделенную ему. Кому она принадлежала до этого?.. Вероятно, у неё была своя долгая история. Здесь многое осталось от буржуа, довольно старые комоды, даже тонкий фарфор и яркий хрусталь. В спальне, выделенной Полине, имелась ширма, обитая кремовым штофом, с вышитыми на нём экзотическими птицами и цветами. Полине она сразу же приглянулась. Она радовалась, как ребенок. После коммунальной квартирки, где всё гремело, грохотало, эта казалось какой-то роскошью. Возможно, она принадлежала кому-то из уехавших в эвакуацию партийных работников, а может быть, зажиточным евреям?.. Вильгельм неохотно говорил об этом. Ему не нравилися ни их город, ни их быт. Он всегда брезгливо говорил, что вокруг одни свиньи. Его разражала неустроенность и то, что Полина считала роскошью, он воспринимал с должной иронией. Говорил, что она просто не видела, что значит настоящая роскошь. Кажется, у него в Германии была своя villa? Когда Полина частично начала понимать немецкий, она старалась узнать у Вильгельма хоть что-то о его стране. Немецкий давался тяжело. Но критичность ситуации заставляла её усердно разучивать его. Она начинала трудиться официанткой в одной из немецких солдатских столовых, пока одна из случайных подруг не помогла ей устроиться в кабаре. Её спасла лишь внешность — она понравилась. Как понравилась позже и Вильгельму. Их общением был — «язык тела». Пока они не стали изъясняться обрывками фраз — частично на немецком и русском. Сейчас Полине казалось, что всё это было в какой-то прошлой жизни. В зеркале отражалось её усталое лицо — холодная вода вновь освежила её. В воздухе висел стойкий запах гари, что тянулся с холодной улицы. Эти дни были наполнены стрельбой, всеобщей паникой и страхом неизвестности. На какое-то время были даже забыты распри с соседями… Вновь начался голод. Когда-то Вильгельм ей позволял не думать об этом, не думать о карточках. У них всегда было всё. Полина с таким аппетитом ела шоколад. Первое время ей казалось, что она не могла им наесться… А теперь вновь не было ничего. Полина пробовала обменять пару своих вещей, но продукты вновь были в дефиците, и лишь пару тройку дней назад были вновь налажены кое-какие точки обмена. Выдачи малых доз продовольствия. — Она шлюха! Шлюха! Фрицева подстилка! — Полина переодически слышала это за спиной, пару раз в неё кидали камни мальчишки… Она боялась выходить на улицу. Город оживал, а она, казалось, умирала. Что-то увядало в ней. Как вянет пышная сирень пышущая по весне, так и она из яркого цветка, казалось, выгорала где-то внутри. Луч солнца отразился на шпили старого храма. Где-то внизу гудели машины, что-то лязгало. Полина ощутила резкий приступ тошноты и поспешила склониться над раковиной. Её руки дрожали. — Это недоедание… — она старалась напрасно успокоить себя. Дрожащие пальцы смяли полотенце, а затем осторожно легли на пока ещё плоский живот под нежной тканью яркого платья. Она знала, что это. И её сердце начинало бешено биться в груди. Она хотела раньше, но не сейчас. Она так мечтала, что родит малышку, когда они уедут… Когда всё будет позади. Но что будет, если она родит сейчас? Что её ждет? Она не знает. Не знает ничего… Тяжелый стук в дверь заставил её дрогнуть. — Открывай! Открывай, курва! За тобой! — кричала одна из соседок. Доносились и мужские голоса. Полина растеряно оглянулась. Наскоро поправив кудри, она привычно надела лимонную шляпку с розами. Зачем? Это была привычка, что-то механическое. Она знала, что может уже не вернуться. Ей хотелось запомнить себя красивой. — Я готова. — говорит она, распахивая дверь. Чуть дрожащие руки в белых перчатках сжимают повестку, — можно не читать, она уже знает, куда её везут. Её преследуют крики, чей-то нервный смех. Кто-то провожает её фигуру молчаливым взглядом. Белые каблуки негромко стучат по коридору райотдела НКВД. Её сопровождает несколько конвоиров. Руки нервно сжимают тонкую сумочку в руке, а затем она оказывается в кабинете. Нерешительно и нервно кусает пухлую розовую губу, бросая взволнованные взгляды зеленых глаз из-под вьющейся челки то на одного офицера, то на другого. — Я ничего не сделала! — срывается с её губ чуть нервно. В приступе подкатывающей паники. — Но я же ничего не сделала, товарищ офицер! — она обращается сразу ко всем. Ей кажется, что если она промолчит, когда конвоиры скроются, тогда всё будет хуже. Ей хочется жить, хочется дождаться весны… Ей хочется, чтобы всё вокруг вновь ожило, и она сама запышила той весенней легкостью в тихом городе.