Сиреневые лепестки

Офицеры стояли у окна и курили. Алексей затягивался жадно, давно он не пробовал хорошего табака. Солдатская махорка из сушёных сорняков вперемешку с дорожной пылью — вот и всё, что он курил за два года войны. Эта горькая смесь драла горло. Стоя по колено в жиже окопов, Алексей вспоминал крепкий аромат «Кэмел». Правда, теперь немецкие дешёвые «Каро» казались ему самыми лучшими. По стеклу ветвилась толстая трещина. Виктор хрипло рассмеялся: — Глянь, Леш, какая краля к нам пожаловала. — Алексей выглянул из-за плеча друга. Через двор, изрытого воронками, шла девушка. Яркое пятно на сером фоне. Алексей прищурился, силясь разглядеть черты её лица. — Сдается мне, что это наша Полина Соболева. — Виктор хлопнул Лагина по плечу, — Красивая цыпа! — девушку зажали между двумя солдатами. — Свободны! — в каком-то нервном возбуждении крикнул Сабуров. Лагин заметил, что рыбье лицо друга оживилось, а в глазах заплясали нехорошие огоньки. — Конечно, вы ни в чем не виноваты. Ведь сумасшедшие себя сумасшедшими не признают. Видел я вас всех «невиноватых». Вы присаживайтесь, мадамочка. — Виктор Николаевич, — твердо произнес Алексей, — идите, покурите. — Ты чего, Лёха? — Сабуров обернулся к другу. — Тут таакоой материал… — Выйди. Покури. Проветрись. Вы заработались, товарищ старший лейтенант, — с нажимом повторил Алексей. Сабуров с гневом уставился на Лагина, но тот спокойно выдержал его взгляд. Виктор коротко козырнул: — Есть, товарищ капитан. Оставайтесь со своей шалавой немецкой. Хорошего вам отдыха! — и хлопнул дверью. Лагин остался наедине с девушкой. Мужчина сел за письменный стол и взял чистый бланк. — Следователь - капитан госбезопасности Алексей Вениаминович Лагин. — Фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий номер партийного билета… — механически произнес он. Потом внезапно поднял взгляд на Соболеву: — Или, может быть, вы беспартийная, из бывших? Так и запишем. — выслушав ответ девушки, задал новый вопрос: — К нам поступило сообщение. Вы работали на фашистов. И даже состояли в любовной связи с немецким офицером. Расскажите о вашем сотрудничестве как можно более подробно. — мужчина откинулся на спинку расшатанного стула и спокойно взглянул на девушку. В его глазах отражалась некая отстранённость и усталость. Он знал, вернее, догадывался, что скажет она. Нужда, голод, желание выжить. Соблазнительные предложения гитлеровцев. По истеричным рассказам арестованных, Лагин знал, что в Смоленске фашисты создали более-менее сносные условия. Работали парикмахерские, аптеки, в школах снова начались занятия, но уже по немецкой программе. Немцы открыли все закрытые партией церкви. Уголовники и вся антисоветская гниль быстро разбогатела. Работал кинотеатр. Одновременно с этим людей массово свозили в ближайший концлагерь, где беспрестанно работали газовые камеры. Садки превратились в огромное гетто. Сапёры продолжали разминирование. В воздух взлетали комья земли и полуразложившиеся конечности. Санитарные команды выбивались из сил, перезахоранивая трупы. На улицах стоял сладковатый запах гнили. И теперь среди этого кошмара эта девушка в нарядной кофточке. Яркое пятно на сером фоне. Серым был и сам Алексей. Побледневшие и сжавшиеся в тонкую полоску губы, вертикальные морщинки на лбу, тёмный неровный загар. На висках ранняя седина. Несмотря на свои 30 лет, Лагина изрядно потрепала жизнь. Он рассеянно смотрел на Полину. В голову лезли непрошенные воспоминания. В серых глазах Алексея Вениаминовича на миг оттаяли льдинки. Такие нарядные барышни ходили по широким ленинградским улицам. Он, тогда еще зелёненький, молоденький лейтенант, только выпустившийся из летного училища, оглядывался на этих изящных, утончённых женщин. И в одну из них ему угораздило влюбиться. Лагин слушал Соболеву вполуха. …Ей, правда, шёл синий цвет, а не жёлтый. Высокая, с серьёзным и умным взглядом, спортсменка, комсомолка… Офицер заставил себя сконцентрироваться. Сейчас не время раскисать. Тихо скрипнул старый стул, когда Полина опустилась на него. Тонкие пальцы в белых перчатках судорожно сжали шёлковую маленькую дамскую сумочку. По спине всё ещё бежал холодок от скарбезных слов и взгляда второго офицера. Слишком хорошо она знала, что означает этот маслянистый цепкий взгляд. От него всё сжималось внутри и хотелось, чтобы яркости стало меньше — не всегда это спасение, иногда — это настоящее проклятие. Эта картинная красота, которую хочется сломать, стереть, попробовать чужой «трофей», пахнущий особенно-нежными духами в изысканном шёлковом белье, а не советских панталонах. Дверь громко хлопает с характерным стуком, и она остается один на один с офицером Лагиным. Полина вновь вздрагивает как-то нервно, поднимая не смелый, яркий взгляд из-под сени ресниц на мужчину. «Синие фуражки» пугали её с детства. Нет, конечно, она боялась не меньше и немцев, а ещё больше полицаев, но… Этот страх был еще в её сознании до войны. Он навсегда отложился в ее памяти и потом преследовал ее. …Она помнила идеально начищенные полы. Солнце заливало гостинную и сочилось в переливающимся хрустале. Пахло чайными розами и жасмином. Мама разливает чай в розовый сервиз. Мягко улыбается её домашнее платье, причудливо отливает блеском в лучах солнца. А она в нежно-голубом шёлковом польском платье и маленькой шляпке с бантом кружится по комнате. Тогда казалось всё слишком радужным. Папа вернулся из очередной поездки в Польшу, привёз подарков, и они сново пойдут в варьете, где поет мама. Но почему же так дрожат руки её матери?.. Полина помнит, как падает на пол фарфор. Как бьётся и разбивается на осколки. А потом шаги. Грязные сапоги по чистому полу. Мрачные, жёсткие голоса и синие фуражки. Полине тринадцать, она плачет, вырывается, царапается, она кричит и ещё долго бежит за чёрным воронком, увозящим отца и мать, пока сильные руки не утаскивают её и все безмолвно наблюдают из окон. Больше не было фарфоровых польских кукол, литовских платьев и нежных маминых рук. Ничего не осталось. Словно и не было. Она дочь «врага народа». Её ждал бы приют, если бы не дальние родственники. — Я не состояла в партии. — тихо произнесла Полина, нервно кусая губу. Она прерывает поток воспоминаний, возвращаясь в реальность. Мужчина смотрит на неё чуть устало. Но она почти читает в его взгляде, что всё это не более, чем формальность. Она страшится каждого следующего вопроса, потому что нет ничего, что спасло бы её от неизбежного. — Я… Я была комсомолкой, но меня потом исключили. — Полина судорожно вздыхает, ее щеки слегка вспыхивают, но больше она ничего не говорит. Они все равно узнают, когда начнут изучать её личность. Отец бывший предприниматель, имел родственников в Литве, неплохо поднялся в период нэпа. А мать из буржуазной семьи. Была артисткой… Их арест стал для Полины не только душевным ударом. Её заставили положить комсомольский билет на стол. Это повлияло на выбор её поступления. Она пошла в простой смоленский педагогический, поступив и туда с трудом. Зеленый взор Полины нервно скользит по лицу офицера. Ей хочется расплакаться, сказать, что она боялась, что она не знала что делать. — Я не работала! Я ничего не делала! — она отчаянно замотала головой. Губы вновь дрогнули. — Я просто выступала. — тише произносит она. Потому что уже понимает, что всё это сейчас будет звучать жалким оправданием. — Я выступала в кабаре. — Полина вновь испытывает неловкость. Потому что боится что последует после этих слов. — Да-да! Я танцевала для них! Я спала! Но я ничего не сделала дурного! — в отчаянии, со слезами воскликнула Полина, чуть подавшись вперед, как сделала бы это на сцене. Она прижала руки к своей аккуратной белоснежной груди с маленьким мерцающим кулоном. — Я не доносила! Клянусь вам, товарищ офицер! Я… Просто хотела жить, понимаете? — по ее щекам вновь медленно текли слезы. А зеленые глаза блестели. Конечно, она вовсе не была героиней, она была морально слаба, и ей хотелось жить. Она была так молода! Она впервые ощутила себя привлекательной там, в кабаре. Немецкие офицеры были обходительны. Они целовали руку, говорили какие-то комплименты на своем языке, а европейские наряды были такими причудливыми и изящными… И конечно, кто из них, советских девчонок, танцовщиц, официанток и постоянных проституток не грезил уехать со страшного Восточного фронта в Европу. С таким восторгом они слушали одну француженку, которая приехала трудиться в Смоленск из самого Парижа на добровольной основе. Несколько француженок, немок и датчаток обслуживало летчиков люфтваффе в элитном борделе Смоленска. Но Полина искренне не понииала лишь одного, слушая Жизель, которая говорила с ужасным акцентом. Как можно было променять свободную жизнь Парижа на работу в борделе здесь?.. Полина всегда с ужасом взирала на виселицы, где чернели и догнивали тела. Она боялась оказаться там же. Боялась пьяных солдат и наглых полицейских. Вторых приходилось бояться, порой, даже, больше. Ей казалось, что покровительство офицера даст ей защиту. Она стала частью этого тесного мира, где смешались актёры, богема, русские офицеры из бывших, носивших знаки РОА их жёны, любовницы, такие же девушки как она… И всё это разделение — это выживание, «пир во время чумы», какое-то сумасшествие, страх партизан, непонимание кто враг, а кто нет, сводило, порой, с ума. Лагин молчал, думая о своем. Война перевернула всё с ног на голову. Исчезли красивые барышни, заграничные кинокартины, остановились тролейбусы и трамваи. Потом исчез хлеб. 22 июня 1941 года Алексей Вениаминович встретил в Москве, в командировке. Он вспомнил, как хрипло и тяжело говорил Левитан: Германия напала на Советский Союз. А часом раньше на Лубянку приехал полковник Ионов: аэродромы разбомблены. В кабинете стояла тишина. На миг примолкли пишущие машинки, сотрудники НКВД молча толпились у столов, слушая радио. Свой первый боевой опыт Лагин получил в Испании. Но на том его летняя карьера и закончилась. В воздухе загорелся мотор. Алексей в экстренном порядке посадил самолет. Он отделался ожогами и переломом руки. Это не понравилось командиру эскадрильи. Начальство быстро вывело Лагина в запас, хорошо хоть под трибунал не отдали. Им заинтересовались органы. Но биография Алексея была чиста, лишь командование РККА скупо отчеркнуло в его личном деле: «безрассуден, способен на риск». И теперь, когда немцы перешли границу и стремительно захватывали Украину, Белоруссию, понадобилась безрассудная храбрость и способность идти на риск. В августе в Белоруссии развернулись партизаны. Но партизанскую войну начинали не мирные жители, а отряды хорошо подготовленных диверсантов. Алексея забросили в отряд «Дяди Димы». Лагин прослужил в нем до лета 1942 года, когда немцы подошли к Москве. Часть ОМСБОНа НКВД должна была стать преградой немцам в самой Москве. Но всё затягивалось. Он и ещё два товарища успели вылететь из Белоруссии до начала налёта немецких истребителей. Судьба остальных бойцов была неизвестна. Это состояние неопределенности тяготило его. Он понимал, что Москву сдавать было нельзя. Это придавало сил похудевшему, прихрамывающему капитану с пронзительными серыми глазами. Полный решимости он стоял в окопах, готовый встретить свой последний час. Но судьба щадила его. Осколок от разорвавшейся бомбы повредил ещё не зажившую ногу. Алексей смутно помнил, как перед глазами поплыла мутная пелена. В памяти отпечатались кафельные плитки госпиталя и круглое лицо санитарки Зины. Врачи говорили, что ногу нужно ампутировать. Оставаться инвалидом Лагин не хотел. От боли сводило челюсти, поэтому он лишь прошипел: — Нет. — никто не хотел браться за него, лишь один старенький профессор из «бывших» поддерживал Алексея. Лагину сделали операцию. Нога заживала медленно. И лишь весной 1943 года капитана выписали из госпиталя. Алексей рвался на фронт, но врачи лишь разводили руками и писали справки с отказом. Лагина, чтобы отвязаться от него, причислили к охране тыла. Со своим ранением капитан смирился, но попыток прорваться на передовую не отставил. За два года войны он видел огрубевших, в драных ватниках женщин, разбирающих завалы на дороге; молчаливых связисток с маузером на боку, поэтому эта нарядная дамочка вызвала у него полунасмешливую улыбку. «Куда ж тебе окопы рыть или с гнилыми ранами возиться, дурочка. Таким, действительно, только в кабаре петь на потеху фрицам», — добродушно усмехнулся Лагин и мягко сказал, протягивая Полине стакан с водой: — Успокойтесь. Я вас расстреливать пока не собираюсь. Чем более правдивым будет рассказ о вашей жизни в оккупации, тем дальше от вас смерть. Мне нужно убедиться в том, что вы действительно ничего не делали против нашей Красной Армии и что вы не агент абвера. Мне нужно от вас одно — чистосердечный рассказ-признание. — Алексей Вениаминович встал из-за стола и поставил свой стул напротив Полины. Лагин чиркнул спичкой, прикуривая сигарету. Полина судорожно вздохнула, беря в руку стакан холодный воды. — Спасибо. — прошептала она, делая несколько глотков, стараясь немного успокоиться. В её глазах по-прежнему блестели слезы, и она украдкой стерла их чистым кружевным платочком. Она боялась и не могла побороть в себе этот давящий страх, сковывающий её изнутри перед неизвестностью. Но офицер, что сидел перед ней, не производил впечатление того, кого рисовало её сознание. Казалось, он не походил и на того, что покинул этот кабинет мгновения ранее. Полина подняла свой несмелый, заплаканный взор весенних глаз на мужчину. Немного усталое лицо, — ему было явно в районе тридцати — может быть чуть больше, он явно многое повидал, это ложилось отпечатком и на его лицо, в целом, и глаза внимательные, изучащие. Но не было в них ни ярости, ни ледяного холода. Наверное, так может смотреть отец на провинившиеся дитя. Яркий багряный лучик холодного осеннего солнца украдкой скользнул в кабинет сквозь решетки на стеклах, он окрасил ушко Полины в кораловый цвет и яркими бликами заиграл в её золотисто-пшеничных кудряшках, что мягкими волнами спадали чуть ниже плеч и выбивались из-под кокетливо-лимонной шляпки с атласными розами и лентами. В этом мрачном кабинете с кипой папок, старых дел, да и во всем мрачном городе, вновь выженным и разорённом она казалась непотребно-ярким цветком, почти как те нарциссы, что росли раньше под окнами на клумбе, пока их не вытоптали. …Переведя дыхание, Полина наконец-то заговорила. Её голос чуть дрожал, она робела, смущалась и постоянно нервно сжимала пальцами тонкую атласную сумочку. — Я не успела эвакуироваться. Мы все их нашего дома несколько дней прятались в подвалах. Пока бомбили. —Полина вновь тяжело вздохнула, словно заново переживая это в воспоминаниях. — А потом… Потом пришли они. Немцы то есть. — голос Полины на мгновение затих. Она не смотрела больше на Лагина, а смотрела куда-то чуть в сторону, на блеклую стену. — Было очень страшно. Где-то неделю я и остальные не выходили из домов. Мне повезло, наш дом не пострадал сильно, мы смогли вернуться в квартиры. — пальцы Полины вновь стиснули цепочку на сумке. — Было сложно достать продукты. И немцы… Они были везде, понимаете? — Полина сказала это очень эмоционально и ее взгляд, ее жестикуляции, словно старались донести хотя бы часть того, как тогда, в оккупации, было страшно и не понятно. Особенно, ей, молодой девушке. Женщинам, в целом, оказавшимся, фактически, окружёнными иностранными военными, мужчинам, с чуждым им языком. Все они словно оказались в новом обществе, которое начинало жить по иным порядкам и правилам, которые ты либо принимаешь, либо рискуешь оказаться без возможности относительно-нормального сосуществования. — Через биржу труда можно было устроиться на работу. Нужно было как-то выживать понимаете? — Полина вновь посмотрела на офицера своим потухшим, печальным изумрудным взглядом. — Я очень плохо знала немецкий, точнее почти не знала. Я смогла устроиться официанткой. В солдатсткую столовую. Её открыли на Никитинском переулке. — пояснила Полина. Её лицо было бледным с легким румянцем на щеках от слез и смущения. Её исповедь подбиралась к тем моментам, о которых ей было говорить неудобно и очень страшно. Она знала, как относились к таким, как она. Как многие её ненавидели в городе, впрочем, во время оккупации каждый выживал как мог и умел; если была возможность, охотно вступал в отношения бытовые или торговые с фрицами. Но таким, как она, завидовали. Полина сама знала, что значит жить на скудную зарплату и карточки. Торговля была активно развита на рынках и в магазинах, которые постепенно открывали те, кто получал разрешение и имел такую возможность. Её немного спасало, что в столовой их, сотрудников, иногда бесплатно кормили. — Потом я смогла устроиться в театр. Кабаре. — щёки Полины чуть попунцовели и она закусила губу, опустив ресницы. — Да, я там танцевала. Мне очень повезло, понимаете? Знаете, как было страшно в городе, товарищ офицер? Но там хотя бы артисток не трогали и платили нормально. — Полина вновь умолкла, убирая остатки слез с нежных щек. Солнце уже совсем почти село и небо было темно-мурановым. Смоленск утопал в тяжелых сумерках. — Я знаю, может быть это не правильно. Вы не поймете. Но… — взор Полины остановился на своих белых перчатках и аккуратных белых туфлях с бантами. —…он просто спас меня. Лучше было жить с одним. Солдаты не трогали и полицаи не приставали. Я просто была его трофеем. Мужчинам всегда нужна женщина. И я подумала, лучше добровольно, чем снасильничают. — Полина несмело взглянула на Лагина. Она старалась избегать подробностей. Конечно же, примерно так она и рассуждала, но и потом, более опытные девушки, такие как красавица-Лариса и темноволосая украинка-Анфиса, довольно быстро рассказали ей, что стоит присмотреться к офицерам, которые захаживали к ним в кабаре. А ходили многие. Немцы подобное любили, хозяин заведения оформил всё на европейский лад: и круглые столики, и алые лампы, и девушки нарядные. Хотя все костюмы и были перешитые. После выступлений устраивались, порой, банкеты, где они, артистки, спускались в зал, их угощали вкусностями, было и шампанское французское и шоколад датский — невероятно вкусный, — и даже икра с сырами. Все это были такие недоступные деликатесы, что девушки вообще, порой, больше ели, нежели говорили со своими ухажёрами. Впрочем, кокетничать не стоило забывать. Уезжали с немецкими кавалерами добровольно. От желающих барышень хоть немного обезопасить себя и в идеале, стать постоянной любовницей и временной «женой» отбоя не было. —…Я понравилась Вильгельму. — Полина говорила тихо, но уже не плакала. Она старалась быть безучастна, хотела показать офицеру Лагину, что для неё этот фриц ничего не значил, но наверное её эмоции, глаза, выдавали её. Нельзя было сказать, что это было каким-то высоко-воспетым в романах чувством. Нет, конечно, нет. Но привязанность имеет множество оттенков. Вильгельм был хорош собой. Ему было чуть за тридцать. Он состоял в звании оберштурмфюрера SS. И насколько Полина знала, занимался какой-то бумажной работой в комендатуре. В свою работу он её никогда не посвящал. Да и она не интересовалась. Вильгельм давал ей понять, что она его любовница. Вероятно, он был сторонником классических отношений, обладал вкусом, сам был родом из обеспеченной немецкой семьи, отсюда и его манеры, и безукоризненные требования даже к сервировки стола. У Вильгельма была нанята женщина для уборки и готовки по дому, для Полины это было непривычно и удивительно. Но ей, конечно, понравилось, хотя она и попросила Вильгельма, что готовить будет сама, как и накрывать на стол; ей не хотелось поручать это кому-то. С Вильгельмом она узнала удивительную другую жизнь. Оказывается, среди мрачного Смоленска, верениц людей в обносках, были места, где собиралась нарядная публика. Они ужинали в немецких ресторанах, бывали в театре и на кинопоказах. Немецкие офицеры буквально закрывали глаза на все требования поступающие из Берлина по «запрету на сближение с русским населением». Они появлялись с русскими девушками и молодыми женщинами и зачастую, устраивали подобие семейной жизни, даже имея в Германии ди фрау с детьми. И Вильгельм был таким же. Их отношения изначально носили характер сближения. Вильгельму нужна была хорошенькая фройляйн дома, которая бы ждала его со службы, встречая теплом, а Полине возможность ощутить покровительство, защиту и сытую жизнь, а тёплой квартире, где хозяйкой была только она, а не толпы, как в холодной коммуналке. Вильгельм её не бил, называл фройляйн Полли, иногда даже шутил, говорил комплименты и в общем-то относился так, как относился, наверное, в своей стране к хорошеньким немкам. Полина получила возможность приобретать хорошую европейскую одежду, которую ввозили местные коммерсанты-коллаборационисты. Полина была словно фарфоровая красивая кукла, которую можно вывести в общество, она же в свою очередь были вежлива, улыбчива, кокетлива и уютна. Их отношения не могли не привести к сильной привязанности, которая возникает так или иначе между мужчиной и женщиной. А женское сердце прикипает быстрее. Полина спустя полгода уже была готова мечтать о будущем в каком-нибудь уютном европейском городке там, где нет войны, нет голода, виселиц. Нет смардного запаха трупов, нет вооруженных солдат. Где никто не будет смотреть на них косо. Думала она и о ребёнке… Но все это должно было закончиться. Потому что их отношения были обречены с самого начала. Они были неправильными, запретными. Начались не в том месте и не в то время. Законы выживания диктовали свои условия. Она не одна, кто был вынужден вступать ни в одну близкую связь. И у Полины Вильгельм был не первым. …Полина моргнула. Свет тусклой лампы освещал теперь кабинет, где проводился допрос. — Я клянусь вам. Я никогда не была шпионкой! — голос девушки дрогнул. — Я просто… Я была просто его любовницей. — Полина ощутила горечь, она словно от холода, чуть сжалась на стуле, походя на маленькую куколку. — Вы же мужчина. Вы понимаете. Всем нужна женщина… А… Я просто хотела получить хоть какую-то защиту. У них были продукты. У них было всё. Я просто артистка. Я развлекала их в варьете. Но я никогда ничего не делала плохого… Я никому ничего не сделала! За что меня так ненавидеть? — С её губ сорвался вопрос, который рвался из души. Глаза предательски блестели. — Никому не было хуже от того, что я жила с ним. — Полина вновь тихо всхлипнула, допивая воду из стакана. Руки дрожали. — Вы мне не верите? Думаете я доносила?.. На партизан? — её губы как-то горько дрогнули. — А эти… Эти партизаны сами поджигали и стреляли по беззащитным. Они не только фашистов убивали. Девушка умолка заправляя вьющийся локон за ушко. — Что со мной будет товарищ, офицер? — она несмело взглянула в его глубокие уставшие глаза. Полина с какой-то тоской взглянула на окно за которым чернел город. Ей хотелось вернуться в то время, когда она была маленькой девочкой, и у нее была семья, были беззаботные мечты и безграничное счастье. А теперь даже дома не было. Из квартиры её выселят, вернувшиеся из эвакуации вселялись в дома, заставляя переживших оккупации переселятья. А скоро, возможно, не будет и жизни или свободы. Полина неосознанно коснулась рукой своего плоского живота под тканью яркого платья. Какое странное чувство знать, что в тебе есть маленькая жизнь, и в тоже время осознавать, что у них нет будущего. Она не сможет порадоваться материнству, а ребёнок никогда не увидит её. Алексей Вениаминович устало потер переносицу. От него не укрылся жест Соболевой. Что-то знакомое. Не в первый и не в последний раз Лагин слышал подобные истории. Похожие, как капли воды, судьбы брошенных вчерашних подружек немцев Алексея не трогали. Сначала, когда он только начинал работу, было неловко слышать чужие откровения. Потом обвыкся и уже мог угадать, какое слово будет сказано дальше. Он слушал её, не перебивая, не задавая уточняющих вопросов. Эта девушка была ярким, слепящим глаза пятном на сером фоне. Вереницу арестованных Лагин давно воспринимал, как расплывчатые пятна. Одни были большими, другие — маленькими. Кругленький, трясущийся, похожий на коричневого жука аптекарь, разнаряженная его тощая, как вобла, жена. Коричневое и алое пятно быстро поблёкли, облачившись в лагерные бушлаты, стали серыми и слились с фоном. Такое восприятие у Алексея было не из-за контузии. Лагин старался не примешивать к своей работе эмоции. У чекиста должна быть холодная, ясная голова. Капитан выносил решения, опираясь только на факты, вернее, старался беспристрастно выносить. Но нередко срывался. Война ожесточила его сердце. Перед глазами каждую ночь стояли обугленные трупы детей. Вот и теперь Лагин слушал девушку, стиснув сигарету зубами. — Ненавидеть? Я вас презираю, — Алексей медленно поднялся со стула и, прихрамывая, подошел к окну. — вы не знаете и не видели всех ужасов. Вы хоть знаете, что там, — Лагин мотнул головой в направлении окраины города, — был концлагерь? Где и сейчас гниют трупы детей, женщин и стариков. Вы танцевали в своем кабаре, принимали подачки из рук фашистов. Вы пытаетесь оправдаться тем, что хотели жить. Нет, — лицо Алексея Вениаминовича пересекла жёсткая усмешка, — вы хотели угождать немцам, поэтому с радостью легли под них. Разве я не понимаю, что вы хотели уехать отсюда вместе с фашистами в их Третий рейх, чтобы там жить в роскоши. Лагин взъерошил свои темные волосы и нехорошо улыбнулся: — Если бы вы и уехали с вашим Вильгельмом, то недолго бы радовались. Ведь мы рано или поздно войдем в Берлин. — мужчина замолчал, стараясь справиться с эмоциями. — Хуже не было, это правда. Но лучше было фрицу, с которым вы жили. Ведь не бросили его, не убили. Я всё понимаю, Полина Аристарховна. Понимаю абсолютно всё. Вы не действовали против немцев, а угождали им. Угождали врагам Советского Союза. Это статья пятьдесят восьмая дробь три. Измена Родине. — Что будет с вами дальше, будет решать суд. — Лагин повернулся к Соболевой, давая понять, что разговор окончен. — Конвой! Арестованную в камеру! — Вместе с солдатами вошел Сабуров. Перевел слегка удивленный взгляд с Соболевой на Лагина, а потом скептически усмехнулся. Как только скрипнула дверь, Виктор Николаевич произнес: — А девка-то ничего такая. Может ее… Того… — Я женат, — отрезал Алексей. Лагин не знал, что с Варей. Жена вместе с четырехлетним сыном не успела выехать из осаждённого Ленинграда. По сводкам с фронта Алексей знал о тяжёлом положении ленинградцев, но тешил себя тем, что, может, он увидит их. Эта надежда придавала капитану сил. Иначе он давно бы застрелился.