Заблудившиеся реки

Иногда Кратос поддается. Дозволяет поблажки. Иногда — это если Атрей с головой уходит в письмена на пыльных свитках-табличках-амфорах; прихваченных будто невзначай в путешествиях. Он талантлив до нечеловеческого, но и ему не все дается с лету. Чем сложнее загадка, тем больше увлеченность — и в такие моменты мальчик не всегда даже его замечает. Можно пожурить, это хороший повод: расслабился, открыл спину, но Кратос никогда того не делает — он умеет отличать доверие от глупости. Плечи Атрея ссутулены по-особенному — только с ним дозволяет себе такое, ни с кем больше — взгляд увлеченный и острый, зацепленный за жучки-буквы. Он задумчиво водит пальцами по строкам, не всяким, только особенно заинтересовавшим; оставляет пометки в дневнике — таком же, что вел в самом первом их путешествии; как те многие, что были после, а теперь теснятся на наспех приколоченных полках. Неаккуратен, слишком погружен, все руки в чернилах. Темные пятна по лицу и шее; кончик уха вовсе насыщенно-черный — привык потирать его в задумчивости. Кратос не трогает его. Даже если пришло время тренировки, или охоты, или ухода за оружием — чего угодно, в самом деле. Это словно брусок раскаленного металла за грудиной — до сих пор непривычное, жгучее ощущение. От рыжеватой, слишком низко наклоненной макушки веет домом. Тем самым, что он потерял, не сберег, не сумел, один раз и другой. Который колется теперь в привычке мальчика беззвучно проговаривать чужеземные слова и прикусывать подушечки пальцев, язык чернильно-синий, на губах пятна. Даже в запахе что-то: очаг и нагретое на солнце дерево, пыль, высушенные травы — Атрей успел уже многому научиться у Фрейи и Мимира. Кратос выдыхает глубоко, беззвучно. И отступает. Есть вещи, перед которым даже он, утопивший Олимп в крови виноватых и безвинных, слаб. — Это верное решение, — скрипуче тянет Мимир с полки однажды. Негромко; он тоже не хочет отвлекать мальчика. — Ему это пойдет на пользу. Кратос тогда скупо кивает. Словно им и правда сейчас движет стремление к лучшему. Иногда — это если Атрей вновь останавливается, чтобы поговорить с неприкаянным духом. Выслушивает внимательно, не перебивая, с любопытством наклонив голову — и поворачивается к нему. — Нет, — говорит Кратос тяжело, и дух хмурится, или скалится, или проклинает, никакой разницы. — У нас нет времени. — Это может быть полезным, — спорит мальчик, по привычке смыкая ладони на перевязи. или — Мы ничего не потеряем, если по дороге станем поглядывать по сторонам. или — Мы боги, — упрямое и памятно-надменное. — И можем делать то, что хотим, а не то, что нужно. Он уже давно не тот ребенок, что повелся на просьбу найти кости Гульвейг и взамен еще раз поговорить с матерью. Но эта искра, этот чистый огонек — стремление сделать мир лучше — все еще бьется внутри, неспокойно и ярко. У него упрямые глаза — и призрак Фэй в них — и до белого сомкнутые на перевязи лука пальцы. — Ты же сам говорил, — поднимает он подбородок, смотрит снизу-вверх; они так и не сравнялись в росте, — что мы должны стараться быть лучше. И это «мы» — непрошенное, незванное — каждый раз тетивой вокруг горла затягивается. Можно сказать: нет. Я говорил, чтобы ты был лучше, чем я. Ты. Мне поздно меняться, кровь въелась в руки, даже колдовскими зельями не смыть, как и пепел с кожи. Гнев остается гневом, на каких цепях его ни держи; опустошенную смертью богов землю не выкинуть из памяти. Но Атрей знает все это — про смерть, про боль, про семью. Ощущает, что стоит за словами и молчанием, слишком чуткий, каким Кратос никогда не был. И все равно говорит «мы». Мы будем лучше. Мы исправим. Мы начнем заново. Кратос ему не отвечает. Но время на эти просьбы — странные, бессмысленные, глупые — каждый раз находится. Только однажды он все же спрашивает: — Зачем? Атрей поднимает голову, смотрит непонятливо, и он скупо поясняет. — Он вор. Дезертир. Насильник. Не стоит, — Кратос кивает на тело убитой по желанию мертвеца вельвы, — твоей жалости. Мальчик задумчиво потирает кончик носа — запястьем, руки водянисто-зеленой кровью измазаны. На последнем вдохе кинулась вельва на него — и наткнулась на выставленный перед собой нож. — Никто не заслуживает, — он зябко ежится, — такого. Годами смотреть на свое разлагающееся тело. Мучиться сомнениями. Это… — выразительно кривится уголок губ, — слишком. — Это их вина. Мальчик рвано пожимает плечами. Явно не согласен. — Я бы не хотел, — говорит негромко, старательно разглядывая распластанное тело, — чтобы такое случилось со мной. Или, — короткий, кинжальный взгляд. Болезненный, — с тобой. Больше Кратос не спрашивает. Иногда — это если Атрей шьет его раны, которые слишком глубоки, чтобы наскоро излечиться самому. Кратос помнит, как в первый раз мальчик, бледный словно молоко, пытался зажать края разреза руками и сбито говорил, что все будет хорошо, они справятся — как и положено богам, да? И жила никак не хотела вдеваться в иглу, потому что пальцы подрагивали слишком сильно, а влажные от пота и крови ладони соскальзывали с кожи; и в горле частилось — птица, а не дыхание. Сейчас уже иначе. Атрей делает все быстро и точно; у него подходящие руки — аккуратные и ловкие, совсем не дрожат. Только суеты все равно много. Он невесомо гладит кожу большим пальцем, когда делает первый стежок; глупо, в этом нет никакой потребности, Кратос не нуждается в утешении. Говорит, когда зашивает, много и не по делу, словно пытаясь отвлечь даже не от боли, ее подобия. А под конец наклоняется близко, чересчур, чтобы наговор сотворить. Одна ладонь прижимается к коже крепко, плотно, будто дыхание слушает, да слова в ритм вплетает. Другая — самыми кончиками ногтей руны вычерчивает. Глупость. У мальчика не хватает навыка наполнить их силой; от его пальцев расходится разве что слабое тепло, да и то не всегда — ничто, по сравнению с жаром, распространявшимся от рук Фрейи. Но он все равно пытается каждый раз; покалывает только что близким дыханием, да царапается невзначай неровными ногтями и жесткими подушечками. И заклинает — Кратос так и не знает, от чего. Не спрашивает. Это словно пучок пожухлой травы на обрыве — не удержит, если понадобится. Но движения неуловимо отдают тем самым, тревожным и беспомощным — заботой. Немым признанием в том, о чем он и без того знает — что угодно, только выйди из схватки живым. Не оставляй меня одного. Атрей может защитить себя, не ребенок ведь, и уже давно — смерть Фэй заставила его повзрослеть гораздо раньше, чем то было должно. Только отчего-то знание это совсем не мешает ладоням в кулаки сжиматься, и плавкому-перечному в солнечном сплетении плескаться. Ответному желанию защитить. Может, то самое и Атрей чувствует, щекотным выдохом и бережными пальцами последнюю руну запечатывая. Глупость. Но Кратос его ни разу всерьез так и не одергивает. Иногда — это если голоса набрасываются со страшной силой. Умоляющие, требующие, стенающие — все они волки, на куски раздирающие сознание. Атрей зажимает ладонями уши, словно это может помочь; кривит губы в узкую линию. Корчится, сворачиваясь в клубок на постели — шкуры сбились комком где-то в ногах. Бледный, словно весь цвет вышел; словно его тоже пеплом присыпали. Тяжело внутри. Будто зудит, чешется невыносимо — нечто диковатое, ненужное, сродни желанию опуститься рядом на край постели и приложить ладонь ко лбу, тыльной стороной, как Фрейя учила. Кратос сдерживается. Он ничем не может помочь. Ночью он просыпается оттого, что Атрей украдкой пристраивается ему под бок. Неловко и слишком очевидно, усталость выклеймлена в каждом его движении. Непростительно — должно быть, да, иногда вступать в схватку приходится и в худшем состоянии. Только это все тоже доверие, самое глубокое, непомерно сокровенное, какое только может быть. Мальчик возится, шумно и громко выдыхает, когда начинает укладываться. Как щенок тычется носом в шею, упирается лбом — и сразу же начинает дышать спокойнее. Как будто Кратос взаправду может защитить от голосов и кошмаров. У него прохладные ладони, словно мертвецы еще и тепло вытягивают; стертые от постоянных боев и тренировок — ничем не похожие на руки Фэй; мимолетная вспышка, даже не мысль, он давно научился их не сравнивать. Костяшки упираются в позвоночник, остро, приятно — а потом неизменно расправляются, и на бок укладываются расслабленные пальцы. Босые ступни подвигаются сначала украдкой, будто нечаянно. Холодные — еще хуже рук, где-то рядом с туманами Нифльхейма. Трудно дыхание ровным держать, когда мальчик к его ногам жмется. Атрей отогревается медленно. Сначала теплеют пальцы, которыми он в полудреме шершаво вырисовывает руны на боку, иногда — случайно, нет, движения на мгновение опасливо замирают — на живот соскальзывая. Потом ледышки-ступни. Дыхание совсем тягучим делается — даже если слагают мертвые ему свои тайны, мальчик от них загораживается. Прячется у него за спиной. Атрей жмется к нему близко, тесно, можно почувствовать, как грудь мерно вздымается и опускается; тепло, словно тканей между ними никаких нет. Льнет, как дева, податливый, плавкий. Ему не может быть никакого оправдания: он уже не малое дитя, чтобы влезать в постель родителя; слишком хорош, чтобы идти по легкому пути; Кратос не сможет всегда быть рядом, чтобы сберечь и дать пристанище. Только он не сторонится. Ему самому оправдания тоже нет. Если в ином можно было найти глас разума — развитие склонностей, выгода, возможная польза — то у этого кошачьего клубка на одной кровати никакого смысла быть не может. Это пагубно; даже Фэй, дозволявшая мальчику слишком многое, не одобрила бы. Пальцы на ребрах и запутавшиеся ступни отзываются памятью об эйспнэлах и аитах. Дыхание, теплое, шелестящее, навевает о Кавле и Библее, детях Эола. Кратос в себе это запечатывает; голодные псы-эмоции на короткой цепи удерживает. Но ладони Атрея все равно дотрагивается — когда дыхание совсем сонным делается — весомо, плотно. Не умеет иначе. Грубо костяшки оглаживает. Сейчас — тоже нельзя, не нужно, как и мальчишеским прихотям потакать. Но не будет хотя бы упрямого взгляда и вопросов, на которые он не имеет сил — или смелости, быть может, — дать ответ. Атрей во сне откликом трется кончиком носа о загривок, легко и ласково — может, снится ему, что таки научился в волка или иного зверя перекидываться. Кратос ладонь с чужой отводит — игнорирует, как та плотнее в бок вжимается, словно пугаясь, что он совсем отстранится. Под утро мальчик снова его из сна выдергивает. После того, как теплое дыхание с шеи пропадает, делается неправильно и прохладно. Он выворачивается осторожно: убирает окончательно сползшие к животу пальцы, выпутывает согревшиеся ноги. Долго сидит на постели, словно потерянный, продолжая прижиматься боком. Явственно: не хочет уходить, совсем, даже на вспышку ярости согласен — оттого, видимо, и неуклюж особенно, каким в иное время не бывает. К себе перебирается он шумно и медленно. Кратос делает вид, что так и не просыпается. Утром кругов под глазами почти нет; усталости в выражении лица не читается. Внутри яркой радужки — то самое, живое и пытливое любопытство, которое, кажется, есть самая суть. Может быть, эти ночные вылазки на соседнюю кровать и впрямь дают ему успокоение. Может быть, есть в этом глиняные черепки смысла. Становится чуть мирнее. Только чуть — Кратос знает правду. А она в том, что для мальчика он готов делать гораздо больше таких поблажек. И отдать жизнь, и пустить в свою постель — это самые малые из вершин.