Заблудившиеся реки

— Будь осторожен, — предостерегает Мимир слишком серьезно и скрипуче; осколки Бирвеста в его глазах отсвечивают тревожно-ярким. — Не все так просто, каковым может показаться на первый взгляд. Атрей проводит по тетиве, проверяя: верно, натяжение точно в меру, не соскочит в ненужный момент. И откладывает в сторону. Сегодня оружие ему не понадобится. Хотя — пальцы задерживаются на полированном плече лука — без него непривычно; словно нагой. — Буду, ты же знаешь, — отмахивается легко. Мимир выразительно глаза закатывает. — Молодость, — цокает языком с поразительной смесью восхищения и неодобрения. — Настолько верить в свои силы. — Да брось, — подаренный нож укладывается рядом с луком, еще более неохотно. — В этом нет ничего сложного. Отец даже отсутствия моего не заметит. — Ну не скажи, — Мимир задумчиво наблюдает, как он вешает колчан с луком на положенное место. Создает видимость, что по-обычному спустился к речке или во двор отошел, на всякий случай, ежели отец все-таки вернется раньше. — Обманывать сторожащего путь духа не самое безопасное занятие, — замечает в ответ на ироничный взгляд. — Не просто так твой отец даже пробовать не взялся. И тебе запретил. Подсказывает, наблюдая сомнения Атрея: — Лучше в подпол. Он хмурится досадливо — как же сам не догадался — и проворно откидывает шкуры, подцепляет скобу. Нож сокрывается меж выступающих досок. — Он не владеет рунами, — отзывается запоздало, возвращая все как было. Отряхивает от пыли ладони, а потом и колени. — И недооценивает меня, — досада все-таки прорывается в тоне, в слишком старательном и рваном отряхивании рукава от паутины. — Бережет, — мягко поправляет Мимир. — Я уже давно сражаюсь рядом с ним на равных, — напирает Атрей, и тот вздыхает тяжело, словно говорил совсем не о том. — И уже не ребенок. — Ну, это еще как посмотреть. Он выразительно фыркает. Ближе подходит да на корточки опускается, легко поворачивает голову. — Все верно? На шее у него — смесь сажи и оленьей крови, сока вороньего глаза в причудливом плетении. — Верно, — Мимир щурится, чтобы ни одной мелочи не упустить; знает, что даже пустяковая неточность, и руна всю свою силу растеряет, а то и противоположным обернется. — Ир и Лагр. Ускользание и защита, проворство мысли. Задумчиво хмурит брови. — Не скажу, что может кого угодно провести, но мелкого хранителя вполне. Почешешь лоб? Атрей с мягким смешком потирает костяшками меж рогов. — Какое блаженство, — Мимир жмурится. Не поймешь, то ли преувеличивает, то ли и впрямь столетия без движения оставили глубокую колею. — Ты жалеешь, — Атрей дожидается, пока он глаза откроет, и только потом отводит руку, — о том, что рассказал мне об этом ставе? — Хм? — Мимир моргает совой, к теме разговора возвращаясь. — Нет, нисколько. Ты бы и сам это откопал в книгах, только позже. И так же пробовать бы полез. Атрей чутко улыбается непроизнесенной похвале. — Не волнуйся, — негромко и доверительно, в глаза глядя. — Я вернусь через пару часов с добрыми вестями. И мы снова двинемся в путь, и наконец попадем к протоку Гьелль. Мимир выдыхает шумно и безнадежно. Наверняка бы покачал головой, будь у него такая возможность. — Ладно, — во взгляде его что-то пасмурнее дождливых туч надвисающее. Добавляет ворчливо. — Если ты так уверен, что даже планом со мной делиться не хочешь. — Ты его все равно безумным назовешь, — смешливо фыркает Атрей. — Яблоко от яблони, — фыркает тот. Серьезнеет вдруг и неожиданно. — Только возвращайся, ладно? — и вновь делается тем самым великаном, что умудрился пьяным свалиться с горы. — Иначе твой отец снова меня убьет, а Фрейя в этот раз вряд ли к жизни возвращать возьмется. Атрей же только смеется в ответ. *** Руны на шее паскудно чешутся, но Атрей терпит — нельзя. Если хотя бы кромка смажется, все впустую. Закроется легкий проход к притоку Гьелль, придется долго и тяжело прорубаться через Хельхейм — терять время и припасы. Отец окажется прав — он действительно не готов брать удар на себя — и это, наверное, хуже всего. В логе оказывается прохладно, и он зябко ведет плечами; надо было все-таки набросить жилетку. Атрей преклоняет колени, как того требует традиция, и отдающий латунью в висках шепот, становится громче и — снисходительнее, что ли? Он стоит так, коленями на камнях, пока не чувствует легкого толчка в спину — пахнущий мокрым песком и живокостью ветер дозволяет войти. К алтарному камню подходит медленно, держа расслабленные ладони на виду. Тропа, которой он неуверенно пытается придерживается, заросла основательно. Паломников здесь давно не бывало. Атрей сглатывает горький комок: слишком отчетливо веет тоскливым одиночеством и покинутостью. Ему жаль это создание, сторожащее лазейку между мирами, всеми бесповоротно забытое. — Ты давно здесь? — спрашивает, не сдержавшись. Алтарь, на который он с осторожным любопытством укладывает руку, исходит каменной крошкой словно кровью. Атрей спешно прячет ладонь за спину. Ветер вдруг дышит в лицо ледяной волной; колко пахнет грозовым небом и птичьим пером. — С начала царствования Одина? — спрашивает недоверчиво, наклоняясь ближе к камню. Бесполезно: если и были на нем рисунки-руны, то за временем их стало не различить. От алтаря больше ничем не веет. То ли игнорирование, то ли ответ, поди разбери. Атрей выпрямляется, делая глубокий вдох. — Нам нужно пройти через твои ворота. Чужое присутствие разом делается ощутимее. Атрей невольно вскидывает пальцы к вискам: дурное ощущение, еще хуже, чем голоса, плотнее, как будто что-то — кто-то, так вернее — в его голову втискивается. — И я знаю цену. Я заплачу. Он снова касается алтаря — пальцы тут же делаются неприятно-пыльными; ветхой крошки в этот раз меньше. В горле взволнованно сухо, и колени неприятно тянет, но Атрей не позволяет себе отвлечься. Сосредотачивается на ощущениях. Трудно расслабиться, когда в голове словно бы извивается любопытный змей-червь, и хочется что угодно сделать, только бы он исчез оттуда. Но нужно терпеть, нужно пересилить, и Атрей заставляет себя раскрыться. Он помнит, как впервые по подсказке Мимира они пришли к этой двери между мирами, и страж коснулся их своим вниманием. В большей степени отца, Атрей слышал только отголоски. Образ: за проход — плата; а потом ощущение, тяжелое, теплое, почему-то отзывающееся не в затылке, а распирающее под ребрами. Он его даже распробовать не успел, не то, что вникнуть и понять, когда отец буквально за шиворот оттащил. Это потом уже Мимир объяснил, охотно и с подробностями, что хранители таких вот потайных троп охочи до того, что сами испытать не могут — эмоций. Сильного гнева или любви, или печали. Как придется. В этот раз под ребрами щекочет сильнее. Ощущение странное, мягкое и южное, словно луч солнечного света отломили, да вложили вовнутрь. Атрей осторожно — угадывает, нет? — вызывает в памяти воспоминание. Ласковое и светлое — это семья. Отец с его хмурой заботой, которую не всегда уловить с первого взгляда; мама — теплые руки и перехватывающие дух истории, оттенок грусти — краски постепенно тускнеют, истираются; он уже не помнит цвета ее глаз, и делиться настолько сокровенным не жаждет. Вспоминает: вечера, когда они ухаживают за оружием. Свет очага теплый и спокойный, рисунок на дереве под его ладонями ребристый, если провести с нажимом, и гладкий, вытертый его же ладонями, если просто огладить. Отец сосредоточенно водит точильным камнем по лезвию, и в звуке этом есть что-то успокаивающее. Атрей разглядывает его украдкой, сквозь ресницы: татуировки в лисьем свете совсем чудными кажутся, ни у кого больше таких не видел, словно змеи вьются. Все так же, как и десять лет назад, интересно прикоснуться, пальцами попробовать — а вдруг и правда магия, и подушечки чешуей оцарапает? Мышцы на предплечьях напряжены, красиво, нарисовать бы — да не по памяти, а вот так, прямо сейчас, да нельзя. А лицо наоборот мирное, даже расслабленное. Как будто тоже это чувствует — дом, не только снаружи, но и внутри. И ему тоже хорошо сейчас, как и Атрею. Воспоминание неожиданно живым оказывается. Расслабленное тепло накрывает его волной с шапкой из жара очага и запаха дерева пополам с сушеными травами. Атрей покачивается от неожиданности — слишком сильно, как будто все это снова с ним приключается. Сейд, не иначе. Чужое присутствие в голове снова давит — еще. Дальше. Атрей сильнее опирается руками на алтарь. Мимолетом: может, отец был прав; что бы с ним без рун на шее случилось. Сглатывает — зря флягу с собой не захватил, горло совсем сухое. И вытягивает следующее воспоминание. Это охота, и в руках вновь лук, стрела с ярким оперением на тетиве. Присутствие отца позади отзывается мурашками по спине, и он делает глубокий вдох, сосредотачиваясь. Прочь, ненужные мысли и взбудораженное ощущение в запястьях. На прицеле — помесь кошки и лисы с чудовищными когтями, гулон, пожирающий труп. Короткая мысль — жаль убивать такое красивое создание. Хранитель в голове у него-настоящего недовольно ворочается — такие эмоции не по нутру — и Атрей спешно сосредотачивается на другой части воспоминания. Отец не направляет его руку и не следит за дыханием; верно, давно не ребенок, но иногда… иногда все-таки не хватает. Стрела попадает прямо в глаз — точный, милосердный выстрел. Атрей не бросается к добыче, поворачивается, улыбка губы печет, несдержанная, самую каплю самодовольная. Отец не улыбается в ответ. Но в глазах теплое, довольное — прогревающее до нутра. — Ну как? — по традиции спрашивает, убирая лук за спину. — Неплохо. Атрей фыркает громко и смешливо — когда-нибудь тот признает, что он давно уже стал хорош — и линии вокруг глаз отца на мгновение становятся мягче. Словно там, где-то глубоко внутри себя он все-таки улыбается. А потом между плечом и шеей опускается тяжелая ладонь, задевает голую кожу, сжимается крепко. Шершаво и тяжело; у них обоих все руки в мозолях от оружия. И внутри делается так светло и правильно, что печаль от убийства затмевает. Страж шевелится довольно и жадно, и Атрей тяжело вспоминает, что он не там, здесь; стоит, оперевшись об алтарь. Его потряхивает — ладонь отца на плече ощущается до сих пор; и распирающее изнутри, кипящее, на смолу похожее, тоже. Нет времени перевести дыхание — голодное создание требует: еще. Дай мне еще. Атрей пробует сосредоточиться, выудить другое воспоминание. Нужна передышка — от тепла, из-за которого в костях плавится; от моментов, с отцом проведенных. Синдри учит его правильно за луком ухаживать, к тому времени уже отчаявшись приучить отца к «правильной» заботе о топоре. Рассказывает увлеченно: лучше всего использовать смесь масла медовки и воска из альфхеймовых ульев, тогда дереву не смогут навредить ни мороз, ни дождь, ни пламя дракона… Нет. Его словно стреканкой по нагой спине огревают. Существу не нравится; существо хочет иного. В голове бьется: дай. Настоящее. Яркое. Хочешь пройти — дай. Стреканка хлещет снова, только образом — отец, который сжимает плечо и смотрит с теплом на самом дне зрачков. Больше. Атрей зажмуривается, чувствуя, как пот собирается на висках. Ладно, ладно. Он выдержит. Докажет себе и отцу. Им нужна эта тропа. Той зимой он впервые со смерти матери заболевает. Тяжело — жар держится два дня и спадает только на третий, но на смену приходит слабость, такая, что головы от постели не поднять. Отец старательно делает вид, что все в порядке, только получается из рук вон плохо — даже выгрызенный болезнью Атрей подмечает. Слишком часто срывается: бросает то, чем занимается, начинает мерить шагами комнату, будто грим на цепи. Душно и горько пахнет травами, Мимир издали говорит что-то негромко и тревожно, не разобрать. Атрей помнит, как однажды, под утро проснулся, услышав скрип досок кровати. Сил не хватило ни удивиться, ни встревожиться — что-то серьезное, если отец вот так опустился рядом, да? А потом лба дотрагивается рука, прохладная, как же хорошо. Только не ладонью, проверяя, сошел ли жар, а костяшками, бережно, почти невесомо. Ведет к виску, прилипшие от пота волосы убирая. И это не потребность или необходимость, это — ласка. Неуклюжая и непривычная, Атрей не уверен даже, не грезится ли. Он подвигается ближе, немного, а потом еще, и еще чуть, пока лбом о бедро не упирается. Пальцы неловко касаются волос — отец не отстраняется, не отталкивает; отец гладит по затылку. Дозволяется прижиматься к себе, словно дитятю и цепляться за ткань штанов сведенными лихорадкой пальцами. И разом делается проще. Все будет хорошо. Отец не отдаст его никому — ни врагам, ни болезни; не бросит больше, как когда-то давно. И в тот момент Атрей даже согласен еще на дни в постели. Только бы можно было еще раз так остро чувствовать — не знать, а именно чувствовать — что он любим отцом. Кажется, пытается говорить: что скоро встанет на ноги, что не станет задерживать, что более не разочарует — только пусть не уходит снова. Отец прижимает вторую ладонь к губам — заставляет молчать. И остается до самого утра. Это воспоминание — будто раскрытая рана. Выставляет напоказ уязвимое. Надломленное — и существу это нравится. Это ему по нутру. Больше. У Атрея колени подкашиваются, не держат больше, и он вжимается лбом в алтарь. В голове только болезненная пульсация. Он не знает, что еще можно предложить. Ощущение присутствия делается слабее. Страшный, голодный интерес каменеет, становится равнодушным. Атрей чувствует чернильную горечь на языке. Чужое разочарование. Нельзя. Нельзя вернуться ни с чем, к сочувственному взгляду Мимира, лишним дням пути. Не после того, что испытал заново. На шее переплетение Ир и Лагр, не только защита, но и оружие. И он просто не может не рискнуть. — Стой, — хрипит измотано. Ногти против воли впиваются в алтарь, и несколько ломается до неровной кромки, сорванной пластинки, сочащейся крови. — Я могу. Могу… еще дать. Больше. Страж замирает. Виски колет его любопытством — и разгорающейся заново жадностью. Атрей вспоминает. Это случилось прошлой осенью — воздух был особенно влажен и колюч, и тетива не выдержала. Обожгла руку, сильно и широко, хлестнула по ладони и предплечью. Сам виноват: надо было быть осмотрительнее; видел же, что сорваться может, да все равно решил стрелять. След выходит брусничным, болезненным. Он шипит сквозь зубы и трясет запястьем, сгоняя рваную боль, когда подходит отец. Ловит его ладонь в свою легко, без лишних слов — еще бы; хмуро разглядывает наливающуюся кровью отметину. Атрей помнит — руки у него были шершавые и теплые. Осторожные. Будто птицу раненую держали. А потом — он сглатывает тяжело; внутри страшно и сладко от того, что он собирается делать — вплетает нити воображения. Как отец аккуратно проводит большим пальцем; легко представить, что от этого становится одновременно больно и хорошо. В действительности ладонь впечатывается отголосками этого ощущения — а может, и им самим. Атрей воображает — чудно, что его прямо тут, на месте, молнией не бьет за такое — что отец перехватывает его ладонь удобнее, ведет ближе. А потом касается губами, спокойно, правильно — это ведь то, что тебе нужно? Страж извивается от удовольствия; Атрея колотит ощущением губ на руке, выкручивает словно лихорадкой от того, как борода покалывает запястье. Нутро горит от стыда, как и кожа, он, наверное, весь в неровных маковых пятнах. Но это славно даже — тем легче поверить, что от теплого дыхания на отметине он то же самое чувствовал. В спину толкается ветром. Атрей от неожиданности упирается грудью в алтарь; понятливо вскарабкивается на камень. Сам себе деревянную игрушку напоминает; не хватает его одновременно на прошлое и настоящее. Валун прохладный, но по-нездешнему, даже сквозь ткань туники ощущается. Он больно стукается лопатками, откидываясь, но даже не реагирует. Не до того. В голове извивается, бьется до киноварных разводов под веками — еще, дай мне еще. Трудно сосредоточиться. Атрей жмурится, лихорадочно перебирая — что же тебе показать? Нужно пламеннее и сильнее, чтобы насытить раз и до конца. Нужно… от бузинного ощущения в коленях дрожь. Он сглатывает, трудно и сдавленно. И штрихами, будто новый рисунок в дневнике, набрасывает фальшивое воспоминание. Кожи дотрагиваются шкуры — щекотное, ласковое ощущение. Пахнет деревом и недавно потухшим очагом — домом; а еще металлом и словно бы пеплом, чем-то неуловимо отдающим чернишником — отцом. Он не делает картинку слишком детальной. Мимир учил, что подробностей не должно быть много, точно в меру, иначе это ненужные вопросы вызовет. Пусть говорил об обмане в целом, но и сейчас тоже к месту. Представляет, дыхание задерживая: отец рядом, горячий, надежный — надо было послушать, не лезть на рожон, себе можно признаться, прочь эту мысль, прочь. Дотрагивается легко, словно до сих пор боль причинить боится, шрамов на щеке, и Атрей податливо поворачивает голову. Ему — должно быть — шершаво и колко, но по-хорошему, так, что лесной кошкой к руке ластится, под следующее касание подставляется. Отец трогает веснушки, гладит едва, будто его это ворожит, и Атрей моргает часто, озорно щекоча ресницами. Главное, не вдумываться в то, что представляет. Что внутри тягучее и плавкое, мучительное почти; что жарко, несмотря на холод камня под спиной, острый ветер; что кожи и впрямь словно мех касается — и неловко-ласковые отцовские пальцы. Атрей  сам вперед подается, нетерпеливо, хочется больше, прямо сейчас. Ладонями по ребрам, плавно, неразрывно, ритм дыхания чувствуя; на лопатки укладывает собственнически. И к губам жмется. А борода колется — и это не слишком приятно; кожа под ладонями горячая, и, если провести плавно, можно почувствовать неровность шрамов, до чего же их много. Ответное движение сдержанное, но только пока — спокойствие это хрупкое, как слюда; за ним обжигающее и дикое, словно гнев; обратная его сторона. Атрей знает, что опасности никакой нет. Отец не сделает больно, не причинит вреда. И от этого сладко так, что в коленях ведет, и слюна тягучей становится, и хочется развести ноги. В действительности он прижимает запястье к губам. Хочется укусить себя — отрезвить, стряхнуть наваждение. По ощущениям, реальным, а не тем, придуманным, румянец брусничными пятнами скулы заливает, все лицо. Стыдно — за то, что представляет, хотя волен сдаться и уйти, подумаешь, лишние дни пути. Что от ясности ощущений не отстраниться. Ему приятно, ему хорошо, ему нравится. А еще — интересно. Как сильно он может ощущать воображаемое, никогда с ним не случавшееся? Это просто ласки, эмоции, которые легко представить; ничего такого, что било бы по всем чувствам разом — пока еще. Он жмурится, зубами в собственное запястье вцепляясь. Просит — подожди. Дай мне немного времени, дыхание перевести. Создание крепче воображаемые кольца в голове сжимает. Ему хорошо, оно довольно. И повадками делается похожим на зверя. Нет. Еще немного. Плата будет принята. Сердце колотится где-то в горле, почти так же, когда он впервые человека убил. Волосы совсем от пота влажные, ко лбу липнут неприятно, но сейчас не до того. Атрей считает: раз-два-три. Атрей преодолевает себя, будто стену из стыда и слепого неприятия ломает. Успокаивает: на родине отца это нормально. Сколько раз в трактатах натыкался на воспевание того, что мужчина возлежит с мужчиной, брат с сестрою. А богам можно больше, чем обычным людям. Он представляет, что сжимает коленями бока; дыхание у отца сбитое, жаркое, на губах влажно оседает. Пальцы с ребер на живот спускаются, и Атрей в действительности скулит на выдохе против воли, жалко, по-щенячьи совсем — и как такие звуки могут кого-то будоражить? Даже закушенное запястье не слишком-то помогает. Он спешно сосредотачивается на другом. Что отец гладит губами шею, а потом кусает, не сильно, но жестко, до синяка, яркого, клеймящего. Почти как татуировка, жаль только, сойдет быстро. И сам он в ответ тянется, чтобы укусить-отметить. Как будто удушливая подростковая ревность ко Фрейе все еще внутри плещется. Хотя, может, так оно и есть. Надо заканчивать — Атрей словно на тетиве собственной балансирует; испытывать это невозможно, невыносимо, он бы никогда в жизни не… осекается, чувствуя фальшь. Рука отца ведет ниже, тяжелее. Пока еще только касается внутренней стороны бедра — как будто дразнит. Реальный Атрей зажимает себе рот ладонью — и воет, в пояснице прогибаясь, колени шире разводя. Как же невозможно; как же хорошо. Он еще ни с кем ложе не делил, ни разу — да и остается ли время, когда мир к Рагнареку готовится? И мысль не проскальзывала даже в глубине, что может приключиться такое: на древнем как мир алтаре, в клубке переплетенных реальностей, отца представляя. Не так, как бывает в припадке горячечного возбуждения, когда сам за себя не отвечаешь, в порыве представляя то, за что потом стыдно до невыносимого. Вот отец руны на шее выцеловывает, медленно, тягуче — тянет сказать, по-гречески. Только дышит так же хрипло и рвано, и Атрей ладони выше поднимает, к яремной впадине. Слушает: как тяжело сердце заходится — и пальцы на ногах поджимаются от знания, что это из-за него; а еще от доверия, которое им обоим дозволяет так подставляться. Он по-звериному носом о висок трется, не удержавшись, пот слизывает — солоно и чуть горько, словно и впрямь пепел. Одна из ладоней вниз опускается, совсем не плавно, слишком явственно — ему не хватает опыта и выносливости; даже такая незамысловатая ласка к краю подводит. Кажется, еще немного, и ему даже прикасаться к себе не понадобится — как и в действительности. Отец не дозволяет, руку перехватывает, и запястье, как и годы назад, в ладони легко умещается. Звук горловой, мурашками по спине — на рык похожий. Он тоже срывается. Насколько бы ни был старше и опытнее, Атрей доводит его до потери контроля. В действительности во рту делается солоно и неприятно — он таки прокусывает кожу на запястье. Надо собраться, довести начатое до конца — и представить, наконец, как отцовская ладонь смыкается вокруг них обоих, задает ритм, и остается только беспомощно ногтями по коже скрести. Но он медлит, до боли зажмуриваясь. Страшно. Кажется, будто он что-то ломает в себе, в этот раз до конца; подписывается, что совсем не против, даже хочет — не этого, так отдаленно похожего. Слишком для него. И Атрей делает так, как годы назад, увидев себя со стороны в царстве Хель. Говорит с окончательной уверенностью, слепой убежденностью — это не я. Там, в воображении — другой. Это ему все равно, что целует отрывисто и влажно отец, тот самый, который каких-то шестнадцать зим назад боялся беспомощный сверток на руки брать. Это ему так хорошо, так сладко и совсем не стыдно. Он умеет ответить на поцелуй и вернуть ласку, и проявить инициативу. Он гораздо смелее. Атрей — глупо наверняка со стороны выглядит — не удерживается, зализывает укус на руке. Как будто это может хоть немного внутренний жар унять. Кажется, даже в Муспельхейме настолько невыносимо не было. Отец — кажется, фантазия уже собственной жизнью живет — целует пойманную ладонь. Почти трепетно. Касается каждой руны — и Атрей не может отвести взгляда. По позвоночнику горячее расплывается от мысли, что только он может заставить грубого и сдержанного отца быть таким. Другая рука наконец смыкается вокруг члена. Атрей — в обеих своих ипостасях — охает хрипло, на выдохе, и запрокидывает голову. Прогибается в пояснице, навстречу подаваясь. И там, в действительности, на алтаре, думает лихорадочно, себя не осознавая, что все бы отдал за эту ладонь в реальности. В фантазии мозоли от оружия совсем не мешают, даже наоборот, и ритм уверенный, жесткий — именно такой, какой нужен сейчас. Не сразу приходит, что чужого присутствия в голове больше нет. Ни змеиного скольжения, ни мучительного голода. И ощущения плавно, так, что не уловить явственно, слабеют. Атрей торопливо рукой к тесемкам штанов дергается — только бы успеть, пока чувствуется еще; пока рука двигается размеренно, и борода покалывает прижатую к отцовской щеке ладонь. Пальцы дрожат, словно болезнь вернулась, да в узлах путаются, хочется плюнуть и рвануть попросту. А потом замирают. Нельзя. Он прижимает запястья к глазам, пытаясь успокоиться. Сердце так частит о ребра, что делается больно. Дыхание неровное, заходящееся — позорными всхлипами наполненное. И голова кружится. Атрей сползает с камня медленно, неуклюже, и тут же путается в собственных ногах, коленями пыль пропахивает. Успевает выставить ладони. Кажется, ссаживает и то, и то — кожу тут же начинает противно припекать. Ему нужно озеро, может, река, даже ручей сгодится — что угодно, только бы вода была, да похолоднее. Смыть пыль и кровь, плеснуть в лицо — румянец, кажется, в кожу въелся, прожег. Прогнать лихорадку. А на алтаре теперь руны светятся, холодно и отстраненно — ключ. Получилось. Он смог, справился. Только от этого совсем не легче почему-то. Озеро рядом обнаруживается. Небольшое, да и вода солнцем оказывается нагретой — совсем не похожее на то, по которому они с отцом на лодке… Песок влажный и с сухими листьями перемешанный, но Атрею плевать. Как будто тетива перетянутая наконец лопается, и разом становится проще. Границы между ним и тем, другим Атреем, щерятся обломками до подлого легко. Он признается себе сорвано, двигая рукой в загнанном ритме. Да. Да, это мне было хорошо, очень, я хочу этого снова, по-настоящему. Плевать на позор и презрение; на то, сколько неписанных правил, древних, как сам мир, попирается. Даже на то, что словно женщине придется подставляться — сейчас эта мысль даже сладка, будто мед. Там, откуда родом отец, это совсем иначе; его дед вовсе собственную сестру в жены взял и никем судим не был. Почему — думает Атрей на грани — именно это не может быть верным? А потом на руке делается липко, а внутри — пусто, только не по-хорошему, чтобы легко, а стыло. Но проще. Теперь весь клубок мыслей-образов можно на лихорадочность списать. Как и всегда. *** — Паршиво выглядишь, — замечает Мимир с полки, и Атрей вздрагивает против воли. Неужели что-то пропустил, оставил случайно и теперь придется оправдания искать? Но упрека-подозрения в голосе нет, и он чуть расслабляется. — Как все прошло? Он дергает плечами. От одной только мысли, чтобы хоть в общих чертах и не до конца произошедшим поделиться, делается муторно. Будто бы горло сводит. — У меня все получилось, — первым делом он в подпол лезет, за ножом. От привычного веса в ладони становится хоть немного, но спокойнее. А еще можно не смотреть в проницательные глаза Мимира, делать вид, что к клинку заново приноравливается. — Проход откроется в нужный момент. — Руны помогли? — Еще как, — признается честно. Вопросы отстраненные, стыдливого и болезненного не касающиеся, и он чуть расслабляется. — Без них бы не справился, — добавляет признательно. — Спасибо. — Пустяки, — хмыкает Мимир. Спрашивает с миролюбивым любопытством, наверняка замечая, как он нервно рукава на запястье натягивает, чтобы прокушенной кожи точно не разглядеть было. — А чего страж захотел? Рука вздрагивает; подлый румянец снова щеки жжет. От того, насколько хрупко это мучительно восстанавливаемое равновесие, берет смятение. — О, — с понятливой хитринкой тянет Мимир. — Все любовь у вас, юных, на уме. Первая мысль — неужели о Фрейе подумал, которая временами учит его сейду да знанию трав. Только потом доходит, как слова звучат: — Хочешь сказать, — он поднимает глаза. Осмотрительно подбирает слова, — это… существо просит показать то, что… заботит тебя больше всего? — Ну, скорее то, что более сильные эмоции вызывают, — с бережной мягкостью поправляет Мимир. Под взглядом его, понимающим — и при этом ошибающимся, даже мысли наверняка нет — делается неуютно. Атрей ведет плечами, сбрасывая наваждение. — Когда отец вернется, наверняка сразу выступим. Я… мне лучше о припасах позаботиться. И прийти в себя. Заново. Мимир понятливо хмыкает. Не упоминает, что прежде это беседе ни разу не мешало. Отец возвращается, когда руны да травы уже по поясным сумкам разложены. Атрей слышит скрип двери, в дом врывается запах пожухлых листьев — и, едва ощутимо, тот самый, металл и пепел. И рука не вздрагивает тревожно, не начинают подводить колени. Все в порядке, он держится. Атрей запоздало оборачивается ко входу. — Мальчик? Он хочет было сказать, с заслуженной гордостью, даже самодовольством, что у него все получилось. Смог, доказал. Только взгляд цепляется. Ладони чуть покрасневшие, наверняка в лесу с драугами столкнулся, и пришлось пробивать себе путь топором; а на плече тонкая светлая полоса — задели, да уже заросло. Ожидаемо сложно оказывается после пережитого разделить отца и тот призрак, к которому он на алтаре ластился. Запоздало приходит: надо было хитрее быть; хоть какую-то разницу вообразить, чтобы одно на другое не накладывалось. В смысле, они ведь рядом постоянно почти, Атрей каждый отцовский шрам знает, каждую мелочь, наподобие той, как борода колется и оставляет на коже мелкую красную точку. И теперь все то, что успокоил пахнущей тиной водой, методичными сборами, снова со дна илом поднимаются. Отец смотрит внимательно, знакомо. Снова разлад внутри чует. Атрей ощущает, в клятые рукава против воли вцепляясь, как скулы вновь начинает жечь. В стороне от внезапного понимания заходится фальшивым кашлем Мимир.