Шарманка Билла Сайфера

Хокку — японское трехстишье. Кровь, брызги, хлюпанье. Оно изображает жизнь природы и жизнь человека на фоне круговорота времен года. Усмешка, сверкающий оскал. Многие хокку строятся на приеме, который называется сложением: имеются два объекта, и хокку представляет динамику их отношений. Немой вскрик, учащенное сердцебиение, ненависть.

***

С утра Мэйбл значительно полегчало. Температура спала до тридцати семи и одного. В таком случае Стэн дал добро на неполный рабочий день. Сидя за столом в гостиной, она листала прошлогодний журнал с претензией на психологию, принесенный вчера Венди, чтобы хоть как-то скрашивать суровые будни за кассой. Сегодня было относительно тихо и скучно. Пока что. «…всматривайтесь в привычное — увидите неожиданное, всматривайтесь в некрасивое — увидите прекрасное, всматривайтесь в простое — увидите сложное, всматривайтесь в частицы — увидите целое, всматривайтесь в малое — увидите великое!» — Мэйбл глазами бегала от строчки к строчке, не обращая внимания на посторонние голоса и звуки. Стэн ругался с Фордом по поводу бардака в подвале и гномов, что бегают там, Зус спорил с Мэлоди из-за того, что не надо было разбирать хлам в гостиной: — Зачем ты выкинула пачку бисквитов? — Зус, ей по меньшей мере полгода! — И что? Бисквиты они и есть бисквиты! Мэйбл что-то пробурчала и вышла на улицу. Диван приветствовал ее своим дружелюбным молчанием. Плюхнувшись на него, Мэй подняла небольшое облако пыли, пахнувшее клубничными конфетами, газировкой и старостью. Нет места лучше. Девушка продолжила листать журнальчик, даже с интересом и желанием дочитать до конца. «Психологи обращают внимание на неочевидные сигналы, которые психика посылает через поведение. Например, хронический пересып часто оказывается не восстановлением, а бессознательным побегом от тоски и бессилия — сон становится анестезией. А неспособность заплакать в ситуациях, где слезы естественны, — это не сила духа, а выученный эмоциональный зажим; тот, кто не может плакать, нередко находится на грани внутреннего разрыва. Человек, который смеется слишком много и громко, даже над глупостями, за маской веселья часто прячет глубокое одиночество и страх остаться наедине с собой. А злость, вспыхивающая из-за каждой мелочи, почти всегда кричит о пустом эмоциональном резервуаре — за ней стоит невысказанное «заметь меня» и «полюби». Мэйбл хмыкнула. Последнее явно относилось к Биллу. На следующей странице какой-то известный психотерапевт рассуждал о том, как следует относиться эгоистичным людям. «Они должны вам помочь…», — вот что сказал он. — Что? В смысле? Это мы должны помогать им, — вслух заявила Мэйбл и перелистнула страницу. «И нет, вы не ослышались. Вы обязаны позволить им помогать вам даже в мелочах — принести плед, позвонить в дверь, молча посидеть рядом. Потому что за их внешним эгоизмом стоит простая правда: им было не о ком заботиться. Их никто не просил о помощи, никто не ждал их участия. Они стали эгоистами не от любви к себе, а от ее дефицита. Дайте им почувствовать, что они нужны. В этом парадокс: принимая их помощь, вы в итоге помогаете им — а не они вам». Интересно, это работает? Мэйбл решила проверить на практике. А что, Биллу, значит, издеваться над ней можно сколько угодно, а ей нет? Где же тогда справедливость? А уж до мастерства Билла в пытках Мэйбл еще далеко. Встав с нагретого дивана, она с журналом в руках вошла в дом. Девушка обошла кухню, гостиную и пошла прямо по коридору. Тут внезапно в нос ударил резкий запах железа. Дядя Стэн опять покрывает бронзой деревянные статуэтки? Но источником была ванная комната. Какое-то чувство кольнуло ее, чтобы она не совалась туда, шла обратно. Но нет. Теперь Мэйбл старалась не скрипеть, ступая на старые половицы и наперед зная, какая скрипит, а какая нет. Она сжала журнал в руке и подошла к двери. К горлу подкатил ком тошноты — слишком уж сильно пахло металлом. Девушка потянулась к круглой ручке, внимательно прислушиваясь. Резким движением она распахнула дверь. Сначала Мэйбл испытала немой шок, потом отвращение, рвотный рефлекс, злость и далее по списку Элизабет Кюблер-Росс, до которой она так и не дочитала. Мэйбл закрыла рот руками, чтобы не закричать так громко, как хотелось, и только сипение вырвалось из зажатых губ. Билл стоял перед раковиной и мыл красные от крови руки под холодными струями воды, будто посуду моет или что-то в таком роде. В ванной в луже красного что-то плавало. Мэйбл не могла отвести взгляд. — Звезда, ты, как всегда, не вовремя, — демон отряхнул кисти от капель воды. — Ну-у, не корчи такое лицо. Чтобы поддерживать человеческое тело, мне нужна кровь, желательно помоложе и посвежее. К тому же я собираюсь здесь убраться, пока никто не заметит меня, так что свали отсюда, пожалуйста, — он небрежно махнул рукой в сторону двери. — Или есть желание мне помочь? Взгляд Мэйбл был все еще прикован к ванне, в которой болталось спиной вверх мокрое бездыханное тело. Тело маленького ребенка со светлыми волосами, что покраснели на кончиках. Оно безмятежно колыхалось на розоватой глади. — Нет, — прошептала Мэйбл, — это все неправда. Это опять ложь. Девушка выбежала из ванной, впиваясь пальцами в журнал. Все еще держа себя кое-как в руках, она спустилась вниз и нашла Мэлоди. — Мэл, ты не знаешь где Сэм? На лице девушки проступила озадаченность. Она перестала натирать зеркало. — Ох, прости, дорогая, но я не знаю, о ком ты говоришь. Может, ты имеешь в виду Билла, нашего нового сотрудника? — Как же?.. у вас с Зусом есть сын, ему четыре с половиной, и зовут его Сэм! — нервы Мэйбл начинали сдавать. Мэлоди, склонив голову чуть вбок, посмотрела на девушку вопрошающим взглядом, будто бы неверно поняла ее вопрос, но она настойчиво и немного нервно смотрела на нее в ответ, в самом деле ожидая вполне конкретного ответа. — Наверное, ты не выспалась после вчерашнего ливня, отдохни, потом поговорим о… о твоих фантазиях, — Мэлоди неловко обошла Мэйбл и растворилась в толпе. — О Боже… они не помнят… не знают Сэма… о Боже… — она потерла глаза. — Мэй-Мэй? — она резко обернулась, к сожалению обнаружив, что это всего-навсего ее брат. — Что, Дип? — девушка выдавила вымученную улыбку. — Что стряслось? Ты выглядишь не лучше журнальчика. — Она посмотрела на него: действительно, весь измятый и покромсанный. Мэйбл судорожно выдохнула и расслабила хватку, потом принялась слоняться туда-сюда. Диппер с тревогой наблюдал за сестрой. — Я… Диппер, дай мне срочный совет. Что делать, если какая-то очень важная часть твоей жизни выпала? То есть просто исчезла? Нет, даже не так. Помнишь, ты мне рассказывал про звук падающего дерева? Что, если я единственная, кто услышал его, и никто больше? Диппер озадаченно оглядел сестру. — Тогда несомненно это дерево существует. Но с точки зрения науки убеждать других в том, что ты услышала, нет, потому что тому нет доказательств. С точки зрения психологии остается смириться с тем, что ты была единственным тому свидетелем. А к чему ты это, собственно? Девушка посмотрела теплым взглядом на брата и обняла его: — Неважно. Но спасибо. — Я знаю, что ты скрываешь от меня достаточно много и, наверное, по веским причинам делаешь это, но если тебе будет тяжело и ты захочешь поговорить, я всегда буду рядом, чтобы выслушать и поддержать. — Ты самый лучший брат, — Мэйбл зарылась носом парню в плечо и вдохнула запах мыла и теплый аромат его кожи. Только это помогло ей не расплакаться прямо сейчас.

***

Последующие три часа Мэйбл провела в магазине. Она попыталась погрузиться в очередной бесполезный журнал, сидя за кассой, чтобы абстрагироваться от произошедшего. Хокку — японское трехстишье. Кровь. Тело Сэма в ванной. В нем всего семнадцать слогов. Ухмылка. Взгляд, полный безразличия. Хокку или хайку выражают глубокие чувства поэта на основе метафоры. Кровь. Сердце, что выпрыгнет из груди. Маленькое опустошенное тело. Девушка захлопнула журнал. Сбитое дыхание подсказывало, что пора перестать читать, если она не хочет довести себя до панической атаки. Мэйбл глазами искала Билла, надеясь, что его нет рядом. Сейчас она не перенесет присутствие этого мерзавца, она сорвется и что-нибудь вытворит непоправимое. Ее взгляд не нарочно упал на левую руку с колечком. Мэйбл бережно провела пальцем по карамельному камушку. — Сэмми… Все в этом доме напоминало ей о нем. О том, как он бегает по музею, как умиляет посетителей, как помогает расставлять товары, и много-много других мелочей, складывающихся в воспоминаниях. Но теперь этого всего нет и не будет. Мэйбл встала и выбежала из Хижины. Никто не может разделить с ней ее утраты, потому что ничего не помнят. Они забыли про эту потерю. Забыли, каким был этот радостный мальчишка, каким он был умным, добрым, скромным, наивным. Его уход сломал внутри Мэйбл что-то очень важное. Мэйбл со всех ног помчалась в лес. Стоя на злополучной опушке со статуей ненавистного Билла, она дала волю слезам и разревелась так громко, как только смогла. Легкие болели, живот скручивало от боли, но Мэйбл все равно продолжала безутешно скорбеть. Больше ведь некому. Она сжала собственную руку до боли, чтобы выдавить из себя еще порцию слез, потому что те кончились, но легче не стало. Потом обессиленно села на колени и принялась тереть щиплющее лицо тыльной стороной руки. Она больше не увидит Сэма. Никто не увидит. Как же больно от этого. В том случае, если поблизости нет никого, кто мог бы услышать дерево, увидеть его, почувствовать его запах или дотронуться, что мы вообще можем сказать о его существовании? Но Сэм существовал, даже если все о нем забыли. Мэйбл помнит. — Серьезно? Это всего лишь ребенок, — Билл вальяжно стоял позади нее. Мэйбл стиснула зубы от злости и вскочила на ноги, к которым налипли травинки. — Ты знала его без пяти минут неделю. — Всего лишь ребенок? Всего лишь ребенок?! Даже если и так, я единственная, кто может его оплакать, потому что никто не помнит его, а ты просто бесчувственная скотина! Именно поэтому, Билл, поэтому я ненавижу тебя, — все еще всхлипывая, прошипела она. Демон смотрел на нее, склонив голову набок. Будто видит что-то впервые. — Повтори, — сказал он. — Что? — Мэйбл приподняла голову. — Повтори еще раз. Она встала на ноги и развернулась к нему заплаканным лицом. — Я ненавижу тебя, Билл. Думала, что, вот, потерплю тебя, не буду злить, буду оптимистичной, добренькой девочкой, все же нам до конца лета еще работать вместе. Но я не могу. Я слабая, я тряпка, раз позволяю себе испытывать ненависть. Но я ненавижу тебя. Для тебя нет ничего святого и неприкосновенного. Тебе плевать на все и всех. У тебя нет никаких границ. На секунду демон болезненно скривился, будто эти слова задели его или он начал сожалеть о содеянном. Мэйбл выглядела чертовски разбитой. Вместо слов утешения или банальных извинений его губы вытянулись в улыбке: — В этом и есть смысл моего существования, Звездочка. — В чем? Чтобы тебя ненавидели все, кто вступает в твою жизнь? Билл хмыкнул: — Нет, чтобы все боялись меня, знали свое место, а это зачастую сопровождается ненавистью. Так, побочка, за которую я не отвечаю. — По правде, я не хотела этого, но ты… все, что я хочу в тебе увидеть, видимо, слишком глубоко… — Мэйбл развернулась, чтобы исчезнуть в лесу, пусть ее хоть волки съедят, — или вовсе отсутствует. В тебе нет ничего, кроме этой черни. Как бы я хотела забыть это все. — А кто тогда заботился о тебе? — спросил Билл, чем остановил ее. — На себя намекаешь? — девушка развернулась, болезненно хмыкнув. — Я позаботился о тебе в день вашей пресловутой вечеринки. Я поймал тебя позавчера, сделал компресс, накрыл пледом, и да, это я нарочно устроил пропажу мальчишки. Он должен был тихонько исчезнуть, но нет, нужно обязательно идти искать его! Ты все говоришь про меня, а сама-то ничем не лучше. Ты просто эгоистичная лицемерка. — Может быть, и так, — резонно согласилась Мэйбл и даже не попыталась оспорить. — А ты чем-то лучше? Думаешь, если выставляешь напоказ свои «хорошие» поступки и не скрываешь плохие, то ты теперь весь из себя святой? Нет уж. Это работает не так. И знаешь, наша разница в том, что я не убиваю детей, а потом не оправдываю это «жаждой крови» и не могу залезть к кому-то в голову, чтобы потом манипулировать, а самое главное, признаю свою вину, когда ошибаюсь, и не причиняю намеренно боль ближнему. В отличие от тебя. У тебя виноваты все вокруг, кроме тебя, и, конечно же, для всех твоих действий всегда найдется достойное оправдание. Ведь иначе быть не может. Демон молчал, думая, как же опровергнуть слова Мэйбл, и в это время она подошла вплотную к Биллу. Ее покрасневшие зеленые глаза смотрели на него, источая действительно неприязнь, злость и даже жалость. Девушка прищурилась и наклонила голову. Она осторожно коснулась рукой плеча демона. Он не шелохнулся. Мэйбл деловито поправила съехавший воротник рубашки и елейно улыбнулась. — И даже так из нас двоих жалеть нужно только тебя, — она похлопала Билла по плечу и ушла вперед. — Я еще не закончил с тобой! Куда ты поперлась? — последовал вопрос ей вслед. Но Мэйбл не ответила. Она прекрасно знала, что если Билл не захочет думать над ее словами, то он найдет ответ в ее голове. Девушка более уверенно шагала к Хижине, почти собранная по кусочкам, но увы, звук падающего дерева до конца ее дней будет ей слышаться во снах.

***

Наутро Мэйбл проснулась с ощущением пустоты. Нет, огромной зияющей дыры внутри. Она долго думала, случилось ли что-то, но никак не могла вспомнить ничего серьезного. Но что-то явно случилось. Мэйбл даже ощупала себя на предмет повреждений или странностей, но ничего не обнаружила. — Диппер? Диппер, ты спишь? — М-м?.. — протянул он из-под подушки. — Это срочно! - Мэйбл резко села и кинула в брата плюшевого мишку. Он с писком отлетел на пол. — Что случилось? — Диппер с трудом разлепил глаза. — У меня странное ощущение. Что-то произошло? Плохое в смысле. — О чем ты, Мэйбл? Кошмар, что ли, приснился? Брат недовольно уставился на нее, и Мэйбл поняла что он ничего не знает, ровно как и она. — Нет, просто... Ладно, забей. Ничего. Она упала снова на подушку и уставилась в поток, нервно круча на безымянном пальце новое незнакомое колечко. Казалось, что-то важное было позабыто. Но что? ㅤ