Пути Господни неисповедимы

      — Мастер? — послышался робкий вопрос за дверью сразу после стука. Дверь приоткрылась, но Джованни не спешил входить, он ждал приглашения от хозяина комнаты. Его не последовало, и юноша взял на себя смелость войти.       В комнате было пусто и светло. Кровать разворошена, перина сбилась. Джованни подумал, что учитель никогда не убирает постель, и сама мысль об этом показалась ему странной, ведь Антонио иногда одолевало сомнение, а спит ли мастер вообще. Пройдя вглубь комнаты, он посмотрел на стол: одна часть завалена стопкой исписанных бумаг; где-то валяются стружки от резных кукол, что он недавно вытесал из дерева для девочек-беспризорниц, которые живут на улицах; с другого конца стола стоят чернила в лужице из чёрных клякс.       — Джованни? — учитель вошёл в комнату и оторвал своим вопросом изучающий взгляд Антонио от стола, переведя его взор на себя. Щёки юноши запунцовели. Ему стало неловко из-за столь самовольного поступка.       — Мессер, прошу прощения. Я хотел, чтобы Вы помогли мне закончить мой пейзаж. Я постучал, но Вы мне не ответили.. мне подумалось, может, что-то случилось, и я вошёл.       Леонардо с улыбкой наблюдал за тем, как его ученик оправдывается и краснеет. Лицо Джованни выражало крайнюю степень неловкости. Изучающий взгляд запомнил расположение каждого мускула на лице ученика, чтобы потом зарисовать.       — Полно тебе, Антонио. Я понимаю. Что с твоим пейзажем? Ты разве уже заканчиваешь? Прошло лишь несколько дней, — такой удивлённый тон смутил Джованни ещё больше. Теперь Больтраффио казалось, что он что-то делает не так, раз учитель так удивился.       — Ну, это всё Ваша помощь, мастер, — нашёлся Антонио. — Без Вас я бы рисовал дольше.       Лицо Леонардо исказила самодовольная улыбка. Джованни даже сменился на страх со смущения. Комната будто потемнела, хотя солнце за окном ярко светило и шторы не были задёрнуты. Антонио попятился, ему стало страшно. Мастер что-то произнёс, но слова его казались сейчас шипением. Леонардо шипел, как змея. И не только шипел. Его голова стала приплюснуто-овальной, а передняя часть лица вытянулась, на руках появились чешуйки змеиной кожи.       — Змей-искуситель!.. — Джованни вскрикнул и отпрянул. Попятившись назад к столу, он не ожидал, что Леонардо резко и внезапно набросится на него. Не удержавшись на дрожащих ногах, Антонио осел на стол. Учитель схватил его уродливыми руками за плечи и стал неистово трясти. Больтраффио всхлипывал, кричал и отбивался. Он звал на помощь, но дом будто опустел.       — Джованни, посссмотри на меня! — приказал змей, выпуская юное тело из рук. Джованни перестал кричать и испуганно глядел на то, что стояло перед ним. В глазах заплясали чёрные точки. Будто сам Дьявол их послал. — Неужжжели ты не видишь сссходства?       — Это неправда. Прошу, прости меня, Отец.. Бог мой, прости, что предал, — прошептал Больтраффио, оседая на пол перед змеем, который выглядел уже совсем не как Леонардо. Змей был копией самого Джованни. Он гадко улыбался и смотрел на обессилившего Антонио презрительно и надменно.

***

      — Джованни, очнись наконец! — Леонардо с силой тряс кричащего и рыдающего Больтраффио, пытаясь его разбудить. — Джованни!       — Мессер.. — очень внезапно Антонио замолчал и открыл глаза. Леонардо даже испугала такая смена настроения, но он был рад, что Джованни проснулся. — Это Вы, мессер Леонардо?       — Да, ты меня напугал, Антонио, — голос ученика сильно дрожал. Сидя на краю кровати, да Винчи ощущал, как дрожит и всё тело Больтраффио. — Что тебе снилось? Или кто?       Джованни дёрнулся, когда Леонардо протянул к его ладони свою руку. И учитель сразу понял, кто именно стал причиной таких тревожных снов его ученика.       — Всё хорошо, Антонио, это был просто сон, — заботливый тон и касание шершавой ладони мастера к нежной молодой коже помогли понять Джованни, что сон давно сменился реальностью.       — Простите, учитель, — щёки были влажные от недавних слёз. И хотя Джованни всё ещё было страшно, и глаза его были влажные, он сдержал рыдания и приблизился к учителю. — Это был ужасный сон. Я не хотел Вас тревожить.       — Глупости, Джованни, я всё понимаю, — мастер подсел поближе и обхватил ладонь ученика своей, стараясь унять дрожь в хрупком теле.       Антонио чуть улыбнулся и сжал ладонь Леонардо в ответном жесте. Он лёг обратно на подушку, поворачиваясь лицом к Леонардо, и сделал глубокий вдох. Хотя он всё же не помог усмирить колотящееся сердце, потому что теперь оно забилось чаще не от страха, а от смущения. Леонардо лёг рядом с Джованни, прижимая его свободной рукой к собственной груди. Ладонь осторожно поглаживала плечо беспокойного Антонио. В этом жесте чувствовалась тревога. Леонардо буквально заставил Джованни прижаться к его груди, пряча смущённый взгляд.       — Так спокойнее? — тихо спросил учитель, ероша дыханием волосы у лба Больтраффио.       Юноша едва кивнул и позволил себе прижаться к мастеру, прячась у него на плече. Он слышал, как часто бьётся сердце мужчины и не мог понять, что он чувствует. Но умиротворённая обстановка, воцарившаяся в полутёмной комнате (было самое раннее утро), не позволила мыслям заполнить чистый разум. Своё законное место заняла дрёма. Джованни уснул, сжимая ладонь мужчины своими пальцами.

***

      Леонардо не спал ночью. Он был занят канализациоными чертежами, которые ему заказал Лодовика Сфорца. Леонардо находился у него на службе уже несколько лет. Лодовико являлся герцогом Милана, его обожали и почитали. У Леонардо он не вызывал сильного восхищения, но мастер определённо питал симпатию к человеку, который поощрял его идеи и прислушивался к советам. Моро, — именно такое прозвище было у герцога, — хоть и поощрял задумки Леонардо, но далеко не все из них соглашался финансировать.       — Леонардо, друг мой, — говорил он со снисходительной улыбкой на лице. Его тон в такие моменты был похож на тон взрослого человека, который пытается в мягкой форме отказать ребёнку. — Твой чертёж этой машины очень любопытен, но ты уверен, что она полетит?       — Это пока вопрос времени, Ваша Светлость, — оправдывался Леонардо. — Дело в том, что я всё никак не могу найти нужную мне деталь, которой не достаёт моим вычислениям. Но машина полетит, уверяю Вас. Люди смогут летать!       — Ах, Леонардо, — вздыхал Моро. — Прошу, давай поговорим об этом тогда, когда чертежи твоего прекрасного изобретения будут окончены. Лучше скажи мне, есть ли тебе что предложить мне?       — Зависит от того, что нужно Вашей Светлости, — поджав губы, отвечал мужчина, коря себя за то, что не может настоять. Да и что он сделает? Он всего лишь придворный изобретатель и механик.       — Мне нужно такое устройство, чтобы я сумел прослушивать каждый уголок в замке. Я подозреваю, что некоторые приближённые не слишком честны со мной. Не знаешь ли ты, как решить мою проблему?       Леонардо знал, посему герцог строго наказал ему, чтобы чертежи этого устройства были готовы в кратчайшие сроки. Да Винчи предоставил ему чертежи практически на следующий день. Вот было бы чудесно, если бы его замечательная летательная машина чертилась также легко. А пока неизвестная переменная в чертеже оставалась неизвестной, Леонардо принимался за работу других заказов. Теперь Моро любезно просил его о том, чтобы Леонардо "вывел канализацию из замка туда, где не создавался бы такой ужасный запах". Сроки были ещё более сжатыми, поэтому и тут медлить нельзя было.       Мужчина сидел у себя за столом и чертил. Всю ночь он был занят чертежами, которые по утру надо было предоставить герцогу. Хотя, признаться, Леонардо не собирался торопиться с приказом Лодовико. Ему хотелось поскорее закончить свою картину "Портрет музыканта". Но, когда он сел дописывать её, то внезапно увидел на портрете вовсе не неизвестного музыканта. Из-за темноты, что окутывала комнату и прерывалась рядом с картиной лишь в тех местах, где горели свечи, Леонардо показалось, что на портрете изображён Джованни. Он был так потрясён этой игрой воображения, что отложил кисть, не решившись писать картину дальше. Но и чертежи ему закончить нормально не удалось.       Под утро мужчина услышал крики из спальни в конце коридора. Это были крики Джованни. В доме никого не было: домоправительница ушла на рынок с самого утра; Чезаре с остальными учениками ещё вчера разъехались по делам; а механик Леонардо спал в своём уютном подвале настолько крепко, что, пока он сам не проснётся, добудиться его невозможно. Их комнаты находились на одном этаже, поэтому эхо доносило крики Антонио до слуха да Винчи более ощутимо, нежели на нижние этажи. Леонардо нахмурился, отложил перо в чернильницу, спрятал чертежи и пошёл проверить, в чём же дело.       Позднее, когда измотанный кошмаром и собственными рыданиями Джованни уснул на его груди спокойным сном, Леонардо понял, какую тревогу испытал за своего ученика. Беспокойство не отступило, потому что мужчину не покидали мысли о том, что причиной кошмара стал он, Леонардо; его мысли, сказанные вслух, его убеждения и вера. Вера не в Бога, как в единственное и неповторимое, а вера в Бога, как в то, что есть в каждом из нас. В то, что Бог являет собой и добро и зло. В то, что даже в плохом человеке живёт Бог. Леонардо понял, что Джованни ещё не готов увидеть Бога таким, каков Он есть, — обычным, не идеализированным.

***

      Джованни проснулся один. Было позднее утро, почти полдень. Больтраффио был разбужен гулом голосов на первом этаже. Они были необычайно громкие, непривычно для этого дома, которое так ценит спокойствие. Джованни позабыл о своём сне и даже не обратил внимание, что учителя не было рядом, когда он проснулся. Он переоделся, умывшись, и спустился на первый этаж. Антонио одолевала мысль о голоде, но любопытство брало верх, и он прошёл мимо кухни в направлении мастерской Леонардо.       Мастерская художника была личным пространством самого да Винчи. Это была его первая и единственная мастерская, в которую никто никогда не входит без его приглашения. Но и приглашает он очень редко. Ученики имеют счастье видеть это место лишь единожды, — когда приходят к нему на первое занятие. Его второй мастерской была сама комната учителя. Там было также темно, также пахло краской и повсюду были разбросаны бумага, стружка, осколки камней (он любил вытёсывать из небольших булыжников маленькие фигурки). Но сейчас в личной обители Леонардо столпились все обитатели дома. Джованни даже подивился тому, как быстро Чезаре, Летиция и остальные вернулись домой.       — Чезаре, что происходит? — спросил взолнованный Антонио, подойдя к своему другу. Чезаре и правда стал для Джованни близким человеком. Хотя его изречения тоже не всегда можно было понимать так, как они звучат. Чезаре презирал Леонардо. И восхищался им одновременно. Это тревожило Джованни, ведь он был убеждён, что нельзя испытывать столь противоречивые чувства. И всё же Чезаре восхищал его своим прямодушием. Джованни пытался научиться у него сдержанности чувств и даже некоторой надменности в отношении учителя (признаться, власть Леонардо над сознанием Джованни иногда пугала юношу), но ничего не получалось. Может, это и к лучшему, ведь тогда, на "художественном пикнике", мастер проявил интерес именно к настоящему Джованни. К тому Джованни, который не пытался изменить себя.       — Мессер да Винчи ранним утром услышал какие-то шорохи внизу, — начал объяснять Чезаре, наклонивишись к Джованни. — Говорит, спустился, а дверь в мастерскую и открыта. Кто-то там шелестел листами. Послышался грохот, что-то треснуло, учитель бросился к мастерской, а там какой-то человек рвёт его наброски "Головы Христа".       — Ох, — в ужасе выдохнул Джованни, качая головой. - Осквернить лик Христа...       — Это ещё что.. — продолжил Чезаре. — Леонардо попытался его схватить, да тот удрал в окно. И напоследок крикнул: «Вы безбожник. Нельзя изображать Иисуса таким человечным». Он, говорит, идеал, выше всего человеческого.       — Мессер Леонардо, как же это? — возмущалась Летиция, принимаясь собирать разорванную бумагу. — Вам стоит заявить на этого человека. Герцог должен Вас понять. Так нельзя, помилуй Господь его душу.       — Успокойтесь, Летиция, — улыбался Леонардо, помогая женщине собирать мусор.       — Да как же это.. — не унималась кухарка.       — Этот человек изорвал не все мои эксизы, я смогу восстановить работу. Хотя, признаться, мне обидно. Я знал, что многим не нравится то, что я делаю, но я не думал, что настолько.       — Полно Вам, мастер, — вступился Чезаре к удивлению всех остальных. — Этот человек просто не понимает Вас. Он глуп, как и многие в нашем мире.       — Спасибо, Чезаре, — Леонардо улыбнулся.       Понемногу домочадцы начали расходиться по своим делам, оставляя Леонардо наедине со своими мыслями. Хотя и не надолго. Их прервал юный Джованни, постучав в дверь мастерской.       — Входи, — послышался спокойный голос да Винчи       — Мастер, прошу меня простить, — Джованни шагнул в мастерскую, закрывая за собой дверь. — Вы просили напомнить Вам о портрете. Вы хотели писать его с меня.       — Ах, точно, как же, как же, я всё помню, — Леонардо с энтузиазмом жестикулировал, указывая Джованни на кресло. — Присаживайся, Джованни.       Чуть смутившись такой суетливости, Антонио присел в кресло напротив мольберта и стал наблюдать за учителем. Он слегка приоткрыл шторы, впуская в комнату столько дневного света, сколько было нужно по его задумке для портрета. Осторожно поверул мольберт к себе лицом и поставил на подставку чистый холст. Наточив одну сторону уголька, он хотел приниматься за рисунок, но остановился. Взгляд упал на Джованни, чьи волосы освещал дневной свет. Они были светло-русыми и завивались на концах, хоть и пострижены были коротко.       — Мастер? — Антонио попытался привлечь к себе внимание. Ему казалось, что учитель смотрит сквозь него. А может и на него, но точно не в глаза.       — Джованни, позволишь ли ты мне немного исправить позу твоей головы и рук?       — Если это нужно, учитель.       Леонардо подошёл к креслу, на котором расположился Анотонио, обошёл его сбоку. Ладонь оторожно легла на плечо Джованни и свободно повернула корпус вбок. Антонио был сейчас, как кукольный. Леонардо мог заставить его принять то положение, которое было нужно для картины. Ну или то положение, в котором он мог бы любоваться учеником.       — Отклонись на спинку кресла, пожалуйста, — произнёс голос склонившегося над Джованни учителя.       Юноша откинулся на спинку кресла, будучи повёрнутым полу-боком. Смотреть на мастера совсем не хотелось, он был слишком близко, и это смущало. Леонардо наклонился поближе и провёл рукой по плечу Антонио, наблюдая за тем, как кожа посыпается мурашками.       — У тебя очень бледная кожа, — тихо произнёс учитель.       Джованни не ответил. Леонардо коснулся пальцами подбородка ученика и заставил его чуть запрокинуть голову, открывая вид на тонкую шею. Сейчас свет падал в основном на неё. Именно этого и добивался художник. Дневное солнце делало заметный акцент на бледности кожи. Леонардо не удержался и провёл пальцами вниз по шее. Джованни зажмурился. Снова коснувшись плеча, Леонардо наклонился ещё ближе. Сейчас его профиль находился параллельно профилю Джованни, совсем рядом. Дотянувшись до правой руки Антонио, мужчина положил её на подлокотник, а левую руку уложил юноше на колени.       — Расслабься, Джованни, я лишь нарисую эскиз, — прошептал Леонардо, едва ли не касаясь щеки взбудораженного такой близостью юноши.       — Хорошо.. — ответил Антонио и сглотнул. Учитель заметил это по кадыку, подпрыгнувшему вверх. Подавляя в себе соблазн коснуться бледной кожи губами, Леонардо отпрянул и вернулся к картине.       — Учитель, скажите, как называется Ваш стиль? — поинтересовался Джованни по истечении получаса. Леонардо уже заканчивал (если не сказать, что закончил совсем). Он неприкрыто любовался изгибами тела юноши, полностью погружаясь в тонкие линии своего эскиза. Сложно было лишить себя удовольствия созерцать, когда объект твоего любопытства всецело доверил тебе свою защиту. — Я не видел ещё такого стиля.       — Это мой стиль, Джованни, — улыбнулся Леонардо. — Я сам его разработал. Тебе нравится?       — Да. Я заметил, что линии у Вас на картинах очень размыты, но это не мешает контрасту света и тени. Наоборот, Ваши картины выглядят живее.       — Я рад это слышать, Антонио, — Леонардо задумался. — В самом деле размытые края видны? В таком случае, пожалуй, назову этот стиль исчезающим*. Как дым.