23 недели

      Когда Кашин, наконец оторвавшись от монитора, бросил беглый взгляд на часы и увидел, что время близилось к девяти, а Лиза ещё не вернулась домой, он насторожился. Не то чтобы она была ему зачем-то нужна этим вечером. Просто были вещи, к которым он привык и которые нервировали его в случае, если не шли своим чередом. Лизино ежедневное возвращение домой в районе семи часов вечера было одной из таких вещей. Даня недовольно нахмурился, спрашивая себя, где та могла задержаться, но вскоре переключил своё внимание на текст нового трека, над которым бился уже не первый час, вновь погружаясь с головой в работу.       Когда часы показывали половину десятого, а Лизы всё ещё не было дома, Даня заволновался. Выйдя из-за стола и сняв телефон с зарядки, он быстро нашёл в контактах Лизин номер и нажал кнопку вызова. В трубке долго раздавались длинные гудки, а затем механический женский голос сообщил, что абонент не отвечает, и предложил оставить звуковое сообщение после сигнала, чего Кашин делать не стал — Лиза всё равно никогда их не слушала.       Бросив телефон на диван, Даня взял со стола пачку синего «Винстона» и вышел на балкон, нервно щёлкая зажигалкой.       В лицо бросились прохладный вечерний ветер и запах сырости. Делая очередную затяжку, Даня зачем-то глянул вниз, машинально выискивая глазами знакомую фигуру, приближающуюся к его подъезду. Но на улице как на зло не было ни души. Только оранжевые фонари роняли свои яркие блики на мокрый асфальт. Странно, за работой он не заметил, как начался и закончился дождь, который, судя по размеру луж, длился недолго, зато лил как из ведра.       Вернувшись в комнату и слегка передёргивая плечами от ворвавшегося вслед за ним сквозняка, Даня снова взял в руки телефон. Уведомлений, вопреки его ожиданиям, не было. Он снова набрал Лизин номер, и снова на том конце провода автоответчик предложил ему оставить сообщение.       — Твою ж мать… — выругался Кашин, сбрасывая.       Какое-то неприятное чувство всё сильнее и сильнее начинало скрестись между рёбрами. В животе образовалась ноющая пустота. Больше Кашин не мог ни вернуться к написанию текста, ни заняться никакими другими делами. Все его мысли, описывая огромный круг, вновь и вновь возвращались к Лизе. Дурное предчувствие повисло над ним грозовой тучей.       — Ну где же ты, ёлки-палки? — бормотал он себе под нос, докуривая очередную сигарету.       Ноющее чувство в груди не отпускало его. Даня то и дело возвращался в комнату, снова хватался за телефон, пытался звонить, матерился сквозь зубы, когда слышал холодный механический голос в трубке вместо звонкого девичьего, и снова возвращался на балкон, вглядываясь в зловещий сумрак ночи.       В очередной раз не дозвонившись, Даня поймал себя на мысли, что даже в первый день их знакомства, когда он нашёл Лизу в ванной на съёмной квартире, он не волновался за неё так сильно, как сейчас, и сам себе удивился. Тогда, думал Кашин, он переживал скорее за себя, как бы ценично это ни прозвучало. Теперь же он впервые почувствовал, что несёт ответственность ещё и за Лизу. Может быть, даже за неё в первую очередь.       На часах было двадцать три, когда, сидя на полу спиной к стене, яростно зарываясь пальцами в волосы, Даня услышал тихий голос, едва различимо напевавший какие-то знакомые строки.

Sometimes I wish I could save you, And there's so many things that I want you to know

      Его губы растянулись в улыбке, а внутри всё радостно встрепенулось. Вне всяких сомнений, это была она. Даня замер на несколько секунд. Он старался как можно меньше думать об этом, но иногда он ловил себя на мысли, что ему очень нравилось слушать, как Лиза поёт, равно и как и песни, которые она напевала, хотя они и близко не были похожи на то, что обычно слушал сам Даня. Иногда, если он знал слова, он невольно начинал ей подпевать, как сейчас.

I won't give up 'til it's over If it takes you forever, I want you to know…

      Он вдруг резко замолчал, отчего-то ёжась. Прежнее чувство тревоги вернулось к нему и одолевало теперь с новой силой. Даня не сразу понял, в чём было дело, но, когда понял, резко вскочил на ноги и снова принялся нарезать круги по комнате.       Дело было в Лизином голосе. Сегодня он звучал не так, как обычно: надтреснуто, надломленно, сипло. Если бы Лиза продолжила петь и у Дани была бы возможность ещё раз вслушаться в звуки её голоса, он бы понял, что Лизу душили слёзы.

***

      Лиза шла по улице, не разбирая дороги и то и дело наступая в глубокие лужи. Её тряс­ло мел­кой дрожью — не то от хо­лода из-за лившего дождя, не то от то­го мер­зко­го чувс­тва, что грыз­ло её из­нутри. Руки дрожали, по горячим щекам всё ещё текли большие капли слёз, которые едва ли можно было отличить от дождевых. Зябко поёжившись и пытаясь не обращать внимания на прилипшую к спине мокрую ткань рубашки, Лиза закусила губу, чтобы не разрыдаться прямо посреди улицы. Хотелось оказаться где-нибудь в другом месте — в каком угодно, лишь бы не здесь. Но вот в каком именно, она не знала. Казалось, её не ждали нигде.       На ос­та­нов­ке, где бы­ло гряз­но и неприятно пах­ло, она дол­го не за­дер­жа­лась. Свой ав­то­бус Лиза уже про­пус­ти­ла, а когда придёт следующий, было неизвестно — выцветшее табло с рас­пи­сани­ем дав­но оторвали. Постояв под навесом несколько минут, она поняла, что её надежды дождаться хоть какого-то транспорта тщетны. По её расчётам, съёмная квартира Кашина находилась кварталах в трёх от её универа. Лиза знала, где можно срезать. Тяжело вздохнув она снова зашагала по улице, хлюпая кроссовками и мечтая лишь о том, чтобы поскорее оказаться в тепле. Дождь, к счастью, немного утих.       Она плелась по знакомым улицам, обхватив себя руками — не то для того чтобы согреться, не то для того чтобы унять вновь подступавшую истерику. Её всё не от­пуска­ло то мер­зкое чувс­тво, и, вздрагивая в беззвучных рыданиях, Лиза раз за ра­зом, слов­но мазохистка, прок­ру­чива­ла в го­лове со­бытия этого ве­чера и, казалось, до сих пор ощу­щала липкие при­кос­но­вения того уш­лёпка на се­бе.       «Нет-нет-нет, — отчаянно шептали её губы. — Зачем-зачем-зачем?»       Тщетно пытаясь выровнять сбитое дыхание и не зная, как себя успокоить, Лиза стала тихонько напевать слова какой-то случайно всплывшей в памяти песни — лишь бы не думать о том, что случилось.

Take a breath, I pull myself together Just another step until I reach the door

***

Да­ня не на­ходил се­бе мес­та. Никогда ещё он не чувствовал себя настолько беспомощным. Слыша в голове голос Лизы, он всё больше и больше убеждался в том, что что-то было не так. Он то и дело за­мирал пос­ре­ди ком­на­ты, прислушиваясь к едва слышному пению и пы­та­ясь оп­ре­делить по зву­ку, нас­коль­ко да­леко она была от не­го. Ни­чего не по­лучалось, и Даня сно­ва и сно­ва принимался мерить шагами комнату, сжимая кулаки до побелевших костяшек, сдав­ли­вая собственные вис­ки.       — Думай, думай, думай, — шептал он скороговоркой.

Whether far or soon But I need you to know That I care and I miss you

зачем-то напел Даня, ни на что не надеясь.

***

      Лиза вздрогнула, остановившись посреди улицы как вкопанная. Страх холодной рукой снова схватил её за горло.       Только этого ей сейчас не хватало, с ужасом подумала она, слыша в голове чей-то голос. Она давно уже стала воспринимать его как знакомый — слишком уж часто слышала в последнее время: посреди дня, на лекциях, а иногда даже ночью, вздра­гивая, устало потирая виски и мо­ля все выс­шие си­лы ра­зом, что­бы этот ужас на­конец прек­ра­тил­ся.       Для неё это было срод­ни пыт­ке. Каж­дый раз, слы­ша хриплый муж­ской го­лос, звучавший слов­но из ни­от­ку­да и не­из­менно напевавший ка­кую-ни­будь пес­ню, ча­ще всего рэп-ком­по­зицию, Лиза с ужасом думала о том, насколько это ненормально, и отчаянно пыталась убе­дить себя, что она не схо­дит с ума. С каж­дым ра­зом по­луча­лось всё ме­нее убедительно. Лиза невольно возвращалась к мысли о том, что Кашин был бы не так уж неправ, если бы действительно сдал её в дурку, как грозился однажды. В конце концов, все, кто слышит голоса, заканчивают одинаково.       Се­год­ня убеж­дать се­бя в чём-ли­бо уже не бы­ло сил. В груди что-то неприятно сжалось и защемило, лицо исказило выражение немого отчаяния. Давящий страх навалился на неё с новой силой, в ужасе Лиза прикрыла рот рукой, истерические слёзы брызнули из глаз. Не помня себя, схватившись ру­ками за го­лову, закрыв уши, лишь бы ничего больше не слышать, она по­бежа­ла по ули­це. Толь­ко в тёмном пе­ре­ул­ке, в пя­ти ми­нутах ходь­бы от дома, Лиза ос­та­нови­лась, что­бы пе­ревес­ти дух, жад­но и су­дорож­но вды­хая влаж­ный петербургский воз­дух.       Нащупав в кармане ключи и открыв тяжёлую дверь, она на негнущихся ногах вошла в подъезд и, привалившись плечом к стене, нажала кнопку вызова лифта.

***

      Даня вздохнул с облегчением, когда до его слуха донёсся звук неловкого ковыряния ключом в замке.       — Ты чего так долго? — крикнул он из кухни, услышав, как хлопнула входная дверь.       Ответа не было, и Даня, удивлённо пожав плечами, — не могла же она его не услышать, — направился в прихожую.       — Я уж думал, ты… — стараясь придать голосу весёлости, хмыкнул Кашин, но, увидев Лизу, стоявшую в дверях, оборвал свою речь на полуслове. — Какого… хера? — сорвалось с его губ.       Лиза нетвёрдо стояла, привалившись к дверному косяку, словно вот-вот упадёт — вся мокрая, со спутанными волосами, в грязной рубашке и порванных на коленке джинсах. Губы её дрожали.       При одном только взгляде на такую Лизу что-то внутри него ухнулось вниз, отдавая тяжёлой, ноющей болью, — и именно это «что-то» заставило его действовать. Секунда, и вот он уже возле неё, забирает из рук рюкзак, внимательно оглядывает с ног до головы. Лиза по-прежнему не может выдавить из себя ни слова.       — Что с тобой случилось? Где колено расхерачила? — спросил Даня, кивая на дырку на Лизиной коленке, которой, он помнил, ещё с утра не было и сквозь которую темнела запёкшаяся кровь.       Взгляд его невольно скользнул по испачканной в чём-то белоснежной ткани Лизиной рубашки — несколько пуговиц были оторваны. Что-то во всём этом зрелище настораживало и даже немного пугало. Не сумев совладать с внезапным порывом, Даня коснулся Лизиной щеки кончиками пальцев и остолбенел, сквозь него словно прошёл мощный электрический разряд.       На шее у Лизы виднелись два больших лиловых пятна.       — Кто это сделал? — глухо спросил он.       Ему хотелось, чтобы его вопрос прозвучал спокойно, насколько это было возможно, но мысли, пульсировавшие в голове, мешали ему слышать собственный голос и контролировать тон.       Лиза молчала, и только горячие, беспомощные слёзы катились по её бледным щекам.       — Я спрашиваю, кто, блять, это сделал? — повторил Кашин свой вопрос. Голос его дрогнул. Страшная мысль терзала его изнутри, не давала покоя. — Он что… — Даня не смог закончить предложение и лишь смотрел на неё полным ужаса взглядом.       — Нет, они… нет, — Лиза слабо качнула головой, поднимая на Даню глаза.       Он почувствовал, как его сердце забилось сильнее, а дыхание стало частым, поверхностным. «Они», — это слово обожгло его, заставило кулаки сжаться, а грудь тяжело вздыматься.       — Лиза… — выдохнул он.       Ей было неловко, неудобно, страшно под внимательным и в то же время растерянным взглядом его лихорадочно сверкавших глаз. Снова захотелось съёжиться, слиться со стеной, раствориться, исчезнуть. Но вместо этого Лиза шагнула ему навстречу.       Руки сами потянулись к её худеньким плечам, когда Лиза стала тихонько всхлипывать, уткнувшись носом куда-то в районе его груди. Сам того не ожидая, Даня крепко прижал её к себе, ощущая, как она мелко дрожит, пряча лицо в складках его одежды.       Он стоял неподвижно, словно в прострации, забыв обо всём на свете, не видя и не слыша ничего вокруг, кроме Лизы, которая казалась особенно маленькой и хрупкой, точно сделанной из стекла, в этот момент, когда она, дав волю слезам, плакала, уже не стараясь сдержать себя, и, казалось, не могла остановиться. Даня чувствовал себя растерянным. Он вдруг осознал, что не может смотреть на неё теперь, когда в её глазах плещутся холодное отчаяние, не отпустивший до сих пор страх, какая-то тупая, саднящая боль. Но и взгляд отвести тоже не может. Ес­ли бы её те­ло не тряс­ло сейчас мел­кой дрожью, если бы прочие чувства и ощущения не были притуплены, словно отгорожены кирпичной стеной, она неп­ре­мен­но по­чувс­тво­вала бы, как бе­шено ко­лотилось его сер­дце. И Даня был внутренне рад то­му, что в нас­то­ящий мо­мент та­кие де­тали оставались никем не замеченными.       Когда её всхлипы стали более редкими, а дыхание выровнялось, Даня отстранил её от себя, заглядывая Лизе прямо в глаза.       — Ты сказала, их было несколько, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Рассказывай.       Ей не хотелось говорить. Не хотелось вспоминать события этого вечера, снова и снова прокручивать их в голове. Она посмотрела на Даню молящим взглядом, словно прося его прекратить эту словесную пытку, но, встретившись с его глазами, полными решимости, осознав, что он не отступит, пока не получит ответ на свой вопрос, сдалась.       История вышла на удивление короткой. Лиза рассказала её тихо, сбивчиво и очень быстро, лишь несколько раз прервавшись, чтобы унять просившиеся наружу, не выплаканные ещё до конца слёзы.       — Идём, — тихо сказал Даня.       Он аккуратно, едва касаясь, приобнял Лизу за плечи. На этот раз съёжиться ей совсем не хотелось. Они оказались в гостиной.       — Сиди здесь, я сейчас, — лёгким движением он усадил её на диван.       Лиза ничему не сопротивлялась, послушно делая то, что говорил ей Кашин, точно марионетка. В любой другой день она бы, как обычно, вздрогнула, отстраняясь, отпустила бы какую-нибудь колкую фразу, пытаясь скрыть своё смущение. Как бы он хотел сейчас это услышать! Но сегодня… сегодня ей было слишком больно, слишком холодно и мерзко, слишком всё равно. Она сидела на диване так, будто не слышала, что только что сказал ей Даня, и смотрела куда-то в пол отсутствующим взглядом. Она никак не отреагировала, когда Кашин, сам не зная зачем, снова окликнул её по имени, и, как он ушел наверх, казалось, тоже не услышала. Не слышала Лиза и глухого звука удара кулаком по стене, выложенной плиткой.       Ванную наполнили звуки текущей из крана воды. Даня стоял, оперевшись на раковину руками, и смотрелся в треснувшее по его же вине зеркало, откуда на него глядело его отражение, но только не привычное, а совсем другое. Изуродованные гневом черты лица, чужие какие-то, никак не походили на его собственные; казалось, перед ним стоял его злобный двойник.       А Кашин действительно злился, так, что даже перехватывало дыхание. Злился на самого себя. Злился за то, что недоглядел, не предусмотрел, не подумал. В го­лове его кру­тилась очевидная, как ему казалось, мысль, ко­торая не приш­ла в го­лову Лизе: в том, что случилось этим вечером, виноват был он. Моральное давление, грёбанные хейтеры — вот они, неизменные спутники популярности. Ему ли не знать, сам еле справлялся первое время, хоть никому и не говорил. А от неё чего ждал? Толкнул девчонку в этот омут, так, что и не выплыть теперь, и не подумал даже, что она, может, вообще не привыкла к такому вниманию. Да что там, она, наверное, с подобным и не сталкивалась: внезапный интерес к твоей персоне, приторное внимание — до раздражения, до навязчивого ощущения, будто все только и делают, что пялятся на тебя; перешёптывания, смехуёчки сраные — видел несколько раз в комментариях, да внимания как-то не обратил. А теперь вот — получите и распишитесь, как говорится. Можно подумать, первый день в этом, не знал будто, что и такое может случиться. Ладно он, он-то уже не один год в этом цеху, держит всё под контролем, даже мысли о возможной травле не допустил бы. Но вот девчонка, она-то в этом деле совсем пока овечка. И ещё молчала всё это время. Терпела, значит. Хоть бы слово сказала! Гордая, что ли? А он…       — Мудак, блять, — выругался Даня, запустил пальцы в волосы, больно потянул.       И хрен что исправишь теперь. Хотя кое-что сделать было, конечно, можно. И даже, пожалуй, необходимо.       Зачерпнув ладонью немного воды, Кашин умылся. Холод отрезвлял, помогал прийти в себя, но лишь ненадолго. Поддавшись новому приступу злости, Даня выплеснул зачем-то набранную в ладони воду на зеркальную гладь и долго смотрел, как его отражение растекается, тает, словно ледяная скульптура весной.       — Идиот, — сказал он вслух ещё раз, — мудак конченный.       Его грудь тяжело вздымалась и так же тяжело опускалась, ещё чуть-чуть, и его начало бы трясти не меньше, чем Лизу. Кое-как приведя себя в относительный порядок, Даня достал из нижнего шкафчика фен и расческу, порывшись в верхнем, выудил оттуда небольшую жестяную коробку — аптечку, а затем погасил свет и вышел из ванной.       Лиза сидела на диване в том же положении, в каком Даня оставил её, уходя наверх. Её плечи всё ещё мелко дрожали, и теперь даже она сама уже не понимала, от холода ли или от безмолвной истерики, не отпустившей её до конца.       — Сиди, не дергайся, — вставляя провод в розетку, сказал Даня, хотя в этом не было необходимости — Лиза словно застыла, превратилась в фарфоровую статуэтку и даже не пыталась предпринимать каких-либо действий.       Жужжание фена раздалось у неё над ухом, и Даня, присев на диван позади неё, осторожно и как-то неловко принялся пропускать её мокрые волосы между пальцев, обдавая их горячим воздухом. Затем взял в руки расчёску, изо всех сил стараясь не сделать Лизе больно и чувствуя себя как-то неудобно, неуклюже, что ли. Наконец, когда её волосы были высушены и Лизе уже не было так зябко, Даня отложил фен в сторону и потянулся к аптечке.       — Да не ссы, я не больно, — пробормотал Даня, обрабатывая её ссадины.       Но Лиза даже не пикнула. Практически весь оставшийся вечер она молчала, лишь изредка отвечая односложно на его робкие вопросы, заданные невпопад.       Когда Даня закончил, она обратила к нему благодарный взгляд, приподняла краешки губ в вымученной улыбке — безмолвное «спасибо». А большего ему и не нужно.       — Ты иди, душ прими и сухое что-нибудь надень, а? А я пока чаю намучу, — нарушил Даня звенящую тишину между ними и тихо добавил. — А то совсем замёрзла.       Через четверть часа они снова сидели на диване в гостиной. Лиза, одетая в безразмерную футболку и шорты, служившие ей пижамой, держала в руках горячую кружку с незатейливым рисунком, которую облюбовала ещё в первый день своего пребывания в Даниной квартире. Кашин заставил её выпить весь горячий напиток с запахом сушёной мяты, которую он по привычке туда добавил, и теперь Лизины щёки порозовели, а внутри развивалось приятное тепло — и не только от чая.       — Почему ты раньше не сказала? — неожиданно спросил Даня.       Лиза устало положила голову ему на плечо. Что она могла ему ответить? Очевидно, они оба где-то промахнулись. Просто для каждого из них было непривычно осознавать, что в их жизни есть кто-то, кроме них самих, а совместное существование, да ещё такое странное, — кому расскажи — не поверят, — и вовсе стало настоящим испытанием.       Даня больше ни о чём не спрашивал. Лизино молчание было понято им на каком-то интуитивном уровне. Верно говорят, у дураков мысли сходятся. Он осторожно обвил рукой её талию. Лиза даже не вздрогнула, наконец расслабляясь и обмякая в его объятиях. Кажется, она поняла, где мечтала оказаться всё это время.       — Кстати, — вдруг вспомнил Даня, — а телефон твой где? Я обзвонился, пока тебя ждал.       — Не знаю, — пожала Лиза плечами, — выронила, наверное. Там…       Сколько раз она говорила себе убирать телефон в рюкзак. Но сейчас это было совершенно неважно. Слишком много произошло за этот долгий день, чтобы задумываться о таких мелочах.       Даня кивнул. Видимо, такой ответ его вполне устроил.       — Лиз, ты прости… — сказал он вдруг, помолчав. — Ты это… если бы ты мне раньше сказала…       Он бы ни за что не позволил причинить ей вред. И дело тут даже не в том, что их жизни находятся в прямопропорциональной зависимости друг от друга. Просто он не мог позволить себе дать в обиду ту, которую называет своей девушкой. Пусть даже только на камеру.       — Лиза? — позвал Даня полушёпотом.       Но Лиза уже не слышала. Окончательно выбившись из сил, она уснула в той же позе, в которой сидела последние полчаса. Дыхание её наконец стало глубже и ровнее, и теперь она тихо сопела у него на плече. Стараясь не потревожить того хрупкого равновесия, которое восстановилось в комнате, Даня встал и, уложив Лизу на диван, направился к шкафу, куда она каждое утро убирала подушку и одеяло. Мимолётная улыбка тронула его губы, когда Даня, укрыв её, не удержался и зачем-то провёл рукой по Лизиным волосам, одними губами шепча её имя. Он обернулся и окинул свернувшуюся в комок девушку взглядом, прежде чем выключить свет.