Hey, get off of me!

Sound the bugle now, play it just for me, As the seasons changed, remember how I used to be, Now I cant go on, I cant even start, I got nothing left, just a empty heart.

      Чужая ненависть и ярость выжигают меня изнутри. Не знаю почему так происходит… точнее знаю, но… это не честно.       Почему я должна вжиматься в угол своей комнаты зажмурившись и закрыв ладонями глаза, чтобы не кинуться на собственных родителей, если Муд*к-сана на другом конце земного шара переклинило? Какого хрена, а?! Ладно синяки и прочие мелочи, я к ним привыкла, но это?! Почему моя семья должна страдать из-за этого?! Я-то ладно, но родители и Кен-тян?! Бл*ть! Будь я ребёнком точно бы с катушек слетела и в маньяки подалась!       «Да чтобы тебя приморозило как Капитана Америку!» — в сердцах желаю этому типу и чувствую, как внутри меня жгучая ненависть берёт новую планку. — «Тебе точно бы не помешало немного остыть!»       Чужой жар превращает меня в действующий вулкан, переплавляет во что-то дикое и способное только жаждать чужой крови и наслаждаться звуком ломаемых костей.       — Нет. Нет. Нет… — собственный голос в этом огненном безумии звучит, как тиканье метронома — отдельно от меня, раздражающе, бесконтрольно.       Мой соулмейт псих и маньяк. И я…       — Почему я? — скулю, сжимаясь в комочек в углу.       Как в человеке может быть столько ненависти и ярости?! Этот «XXS» вообще человек?!       Это должно прекратиться.       Так больше не может продолжаться.       Внутри меня выжженная чужим огнём омертвевшая равнина.       Только когда кто-то выбивает нож из моей руки, я вспышкой осознаю что хотела сделать.       Я пыталась срезать метку. На запястье. Идиотки кусок.       Но что мне делать?! Что?!       Страх, повредить удержавшему меня от нелепой смерти человеку, заставляет обратиться к ледяному холоду, продолжающему жить в моих костях. Я кутаюсь в него, отгораживаясь от испепеляющего жара. Холод и боль от многочисленных синяков и мелких ран покрывающих тело, заполняют меня оставляя совсем маленький островок для бушующей ярости.       Дышать становится несоизмеримо легче. Лёд нарастает и тает. Тает и нарастает.       «Выкуси, еб*нутая зажигалочка!» — думаю, с лёгким облегчением, поглощаемым безразличием, расслабляясь в чужих руках и рассеянно блуждаю взглядом перед собой.       — Натсуме… Натсу! — кто-то трясёт за плечи, зовёт. Мне всё это безразлично, но сталкиваясь с взглядом женщины, я почему-то давлюсь заготовленной просьбой о добивании, а по щекам из глаз течет что-то горячее. Я не могу вспомнить имени этой женщины с седыми прядями от висков и совсем еще молодым лицом.       Никак не могу вспомнить имя. Но я знаю кто она такая. Знаю.       — Мама…       Женщина сгребает меня в охапку, крепко прижимает к своему дрожащему, словно в лихорадке, телу. Я морщусь, но молчаливо терплю происходящее.       Этот общий для нас обеих кошмар кончится.       Когда-нибудь он обязательно кончится…       … Или я своими же руками закончу его. ***

I'm a soldier, wounded so I most give up the fight, There is nothing more, for me, lead me away… Or leave me laying here…

      Белёсый, расплывающийся мир вокруг, кислородная маска на лице, то и дело меняющиеся капельницы с кровью. Шарада исчезла с руки вместе с изрядным количеством моей плоти и рана, оставленная этим знаменательным событием, заживать не спешит.       «По идее Муд*к-сан склеил ласты», — вяло размышляю, в очередной раз придя в сознание. — «Если без идеи, то стопроцентно жив».       Череда секунд склеенная в минуты, которые в свою очередь пережеваны в склизкую жвачку часов и дней. Бессмысленно. Безрадостно… Безразлично.       Мне должно быть обидно, но врачи и родители думают, что я сама срезала метку с руки, поэтому раны отказываются рубцеваться. Но дело в другом, я отчетливо чую, что это так. Просто Муд*к-сан нашел новое развлечение, вышел на новый уровень идиотизма, завис в том самом изумительном состоянии «сдох-да-не-сдох».        «Две половинки связанные красной нитью судьбы»… Он — цепляется за меня. Я — рублю сук, на котором он сидит над пропастью. Р-романтика!.. С большой дороги. И чем усердней я рублю, тем он усердней цепляется.       Если эта парная тварь еще и мафиози, то это вообще комбо.       Не хочу. Ничего не хочу. Сдохнуть бы, да только инстинкт самосохранения у меня не атрофировался и «романтично» самоубиваться из-за соулмейта не тянет абсолютно. Желаний нет.       Кроме звериной тоски и выжженных внутренностей, кажется, что вообще нихрена нет. А мозги? Слава богу, они у меня есть, и могу ими шевелить. Не очень удачно и далеко не всегда своевременно, но умею. Вот только от ощущения, что я бултыхаюсь сейчас, как говно в проруби, это не спасает, нет.       Секунды попрежнему склеиваются в минуты, сжевываясь в склизкую бесконечность. Она забивает рот. Она напоминает нечто среднее между жвачкой, тающим от температуры плавленным сыром и тестом. От её сопливо-приторной массы брезгливо передёргивает и невыносимо тошнит.       «Это пройдёт», — успокаиваю себя в очередной раз. Но эта бесконечность тянется и тянется не желая так просто покидать моё нутро.       Но сколько бы не тянулась из меня эта вечность, проходит и она. Обрывается с громким, заставляющем дрожать и трескаться стёкла воплем «Натсу!» и обжигающим прикосновением тёплых пальцев к моей руке.       Вечность обрывается.       Обрывается… а тоска остаётся, как в полузабытой песне — серой крысой в углу. Вот только серая недолго смотрит на меня из разных темных углов, исчезая облаком едкого дыма. Пару дней, не больше.       Я не сентиментальна… верно? ***

Sound the bugle now, tell them I don’t care, There is not a road I know, that leads to anywhere, Without a lighter, fear that I will stumble in the dark, Lay right down the side, not to go on…

      Застыть и смотреть на предмет — моя новая забава. Я часто так делаю вне зависимости от обстоятельств. Иногда бормочу под нос, что-то вроде «нет-нет» или «разрушить проклятье» и прочей ерунды.       Я ничего не чувствую.       Я ни к чему не стремлюсь.       У меня нет целей и желаний.       А это значит… Значит, что я никому не могу причинить вреда.       Если ничего не делать, то ничего и не случится. Ничего не произойдёт. Ничего не изменится. Всё замрёт в миге над пропастью… Всё уже замерло там и не может сдвинуться ни туда, ни обратно.       Кто-то скажет, что жить так, всё равно, что гнить заживо, но… мне не больно.       Не больно!       Солнечный свет режет глаза и нет никакого желания покидать комнату и вообще шевелиться. Одно неверное движение и я развалюсь на куски. Воняющие, мерзкие, протухшие куски плоти, изъеденные чем-то черным желтые кости и склизкую требуху.       Что-то острое и ядовитое засело где-то в районе желудка и травит. Подкатывает к горлу визгливым криком, мутит разум выдуманными от начала и до конца проблемами, монстрами, чужими реакциями на собственное существование.       Я уверена, что окружающие презирают меня и ненавидят, шепчутся за спиной, обсуждают смакуя мерзкие подробности, выворачивают на изнанку в своих разговорах. Слова и действия окружающих не приносят облегчения.       Я не верю им.       Я никому не верю.       Всё, что я хочу, чтобы окружающие оставили меня в покое.       Всё, что мне нужно — это покой и только он.       Я так замёрзла… Мне так холодно… Почему, меня все бросили? Почему оставили одну? Я не хочу чтобы меня ненавидели!       Жеваная склизкая вечность никуда не исчезала.       Такое не исчезает просто так.       Я нич…

Then from on high, somewhere in the distance, there is A voice that calls remember who you are, If you lose yourself, your courage soon will follow, So be strong tonight… Remember who you are…

      — Что это? — спрашиваю Кенсуке, выныривая с днища самобичевания. В его руках коробка из-под обуви, от которой дико несёт женскими сладкими духами и чем-то непонятным и подозрительным.       — Ммм, подарок, — подозрительно щурюсь на слишком уж тихого малька, и это заставляет его нервничать и мяться, вот только радости от того, что смог привлечь моё внимание, он не скрывает. — Ну-у-у, ты же говорила, что живые тебя больше не интересуют и я…       «Когда я говорила подобную…? подобное…? И слова-то не подобрать!» — хмурюсь, малёк смущенно краснеет, мямлит что-то невразумительное, прячет глаза и при этом чуть ли не раздувается от самодовольства, а я тем временем сложив два и два в уме и получаю четыре. — «Не мог же он…»       — Кто в коробке?       — Крыса! — выдаёт Кенсуке, широко улыбаясь и прямо светясь, как лампочка от осознания собственной гениальности. Мне не нужно спрашивать, в каком виде находится крыса в коробке, это было ясно еще с того момента как Кен-тян произнёс: «ты же говорила, что живые тебя больше не интересуют».       Два плюс два равно четыре.       Кусая собственный кулак я давлюсь рвущимся на волю хохотом. Мне стоило бы ужаснуться подарку в виде мертвой крысы в коробке и отругать малька. Делать подобные подарки не нормально, но…       Справившись со смехом, я забираю коробку из рук Кен-тяна, застывшего в напряженном ожидании и с благодарностью целую его в щеку.       — Ты поможешь мне её похоронить? — кривенько и слабо улыбаюсь, заглядывая в глаза друга.       — Да! — радостно вопит Кен-тян, родители реагируют на этот вопль и ловят прямо на месте преступления с дохлой крысой в коробке, с размозженной камнем головой. Той самой крысой, что несколько дней назад Кен-тян выпросил купить у родителей.       Все происходит как-то скомкано и глупо. Я — выгораживаю Кен-тяна, Кен-тян — меня и мы с ним так завираемся, что стоило бы уже замолчать, и прикрывшись простынкой ползти в сторону Канадской границы, чтобы избежать инквизиторских проповедей и казней. Стоило бы, но я не могу молчать…

Yeah, you are a soldier now, fighting in a battle, to be free once more Yeah thats what fighting for…*

      У меня есть настоящий друг и его зовут Кен-тян.       Лучший друг Кен-тян. И это просто ох*ительно! ______________________________ *опять же текст из м/ф Спирит