Hey, get off of me!

***из отрывка разговора***       — Они упустили единственные рабочие образцы, мы слишком затянули проверку их работоспособности и теперь тихо их заполучить не получится, а шум нам ни к чему. Нужная информация уже достигла нужных ушей, и беспокойства образцы не доставят.       — Что на счет информации по проекту?       — Этот ублюдок Сэки… судя по тому, что мы сумели найти после его смерти, он кормил нас дезинформацией. Все достоверные данные были уничтожены во время побега его ручного образца. Столько ресурсов и…       — К нам что-то может привести?       — Нет, я позаботился об этом заранее.       — Этот проект и так дал нам больше, чем мы от него ожидали. Искусственное создание сильных атрибутов вполне реально, пускай затратно и малоэффективно при столь грубой технологии производства, но не невозможно как утверждал тот шаман. Нужно только отточить технологию.       — У нас не хватит средств на это. Из-за утери данных мои ученые…       — Наши ученые явно будут поумнее и талантливей этих узкоглазых макак.       — А если этому ублюдку удалось сохранить данные и…       — Это неважно. Без информации о том, кем были те мафиози, от которых был добыт генный материал, они не смогут добиться повторения эффекта, да и найдись в наших рядах предатель, материал подбирался так, чтобы эта информация им ничего не дала. ***XXS***       Чертова карусель из бреда и слабости резко замирает и Занзас судорожно хватает ртом слишком лёгкий и пустой воздух, этот цирк прекращается почти мгновенно, стоит ему осознать ощущение слабого отголоска родной прохлады на запястье.       «Живая», — физически ощутимое облегчение растекается по телу, расслабляя напряженные до предела мышцы. У приёмного сына Тимотео было достаточно времени, чтобы понять насколько он вляпался со своей чокнутой белкой, но нецензурные обороты так и рвались с языка. И на фоне той задницы, что маячит в перспективе, одиночная палата и койка, к которой он примотан эластичными ремнями, Занзаса трогают мало, к тому же избавиться от ремней в сознательном состоянии не составляет ни малейшего труда. Недаром он мудохался, выдумывая пламенные техники на этот случай, будучи запертым во льду, не для себя, но…       Занзас матерится на чем свет стоит, запуская руки в волосы и слегка дергая, чтобы успокоиться. Тело, до противного слабое, предаёт его при попытке сесть. Пламя Ярости рвётся наружу стремясь к х*ям разнести всё вокруг, но Занзас скрипит зубами, усмиряя его. Вот только все усилия едва не идут прахом, когда он прикасается к запястью, ощущая помимо прохлады грубые бугры шрамов. Занзас впивается ногтями в запястье, изнутри рвётся звериный рык напополам с шипением.       — Бл*ть! — взяв себя в руки морщится от боли мафиози.       Тишина палаты давит на уши, невозможность уловить эмоции соулмейта создаёт сосущую пустоту где-то под рёбрами.       — Как же это бесит… — усталость в собственном голосе бесит в двойне, но ярость послушно утихает. Он не может позволить себе бездарно тратить время, и так провалялся неизвестно сколько и Мадонна знает сколько за это время успело произойти.       Как бы он не ярился, а первым делом стоит разобраться с Вонголой и закрыть этот вопрос…       — Патлатый мусор, какого хрена ты где-то прохлаждаешься?! — дверь палаты, больше похожей на изолятор распахивается, и взгляды босса и его капитана скрещиваются в немом поединке. Застывшие бесстрастными масками лица, напряжение…       — Рад, что ты в своём уме, босс, — скалится мечник.       — Более чем… капитан, — хмыкает Занзас, с удовольствием любуюсь на вытянувшуюся рожу своего друга.       Пламя Ярости пляшет в глазах босса Варии, стремясь вырваться наружу, удерживаемое стальной волей Занзаса. Тимотео сильно просчитался, оставив его в живых, если игры с собственной жизнью ради ставшей ему родной Семьи он мог бы списать со счетов, то унизительное бессилие, которым как отравой пропитались последние годы, он не собирался оставлять безнаказанным.       — Морду попроще сделай, предстоит много работы.       ***Кен-тян***       Экстренное собрание за спиной босса. Очередное. Все знают, что она знает, что они знают о том, что она знает, что это происходит, но не собраться и не обсудить то, как легко и естественно На-тян взяла бразды правления в семье не может никто. Точнее не совсем это.       — Я говорил, что На-тян крута и водит за нос надзирателей, а вы мне не верили, — с превосходством окидывает Хранителей Ураган.       — И всё-таки в мире мафии понятие «истинные Хранители» считается выдумкой. Принято считать, что взаимодействие атрибутов основано на выборе и…       — Даже, если это верно для всего мира, то в нашем случае всё иначе, — перебивает Грозу Облако, зло сверкнув глазами. — Мы не раз убеждались в этом.       — Может быть, ты хочешь, чтобы кто-то другой занял твоё место? — мило улыбается Солнце, а по телу главного зануды семьи начинают пробегать электрические разряды, эта реакция вызывает едкий смешок у Облака.       — Представил, как сажаешь возможную замену на электрический стул? — с трудом Гроза берёт себя в руки, приглаживая вставшие торчком волосы.       — На кол, так… показательней, — рвано выдыхает 3Е-40. — Однако, странно, что никто не попытался занять её место…       — Пытались, — тихо роняет слово Туман, вызывая неприятные воспоминания у Облака и Урагана и заставляя обоих Хранителей передёрнуться от отвращения.       — Тебе повезло, что ни с кем из обладателей пламени Неба контактировать вплотную не пришлось, — сохраняя спокойствие, веско говорит Дождь, вот только спокойствие отдаёт мертвенным холодом.       — Соулмейт Неба, вот что мы хотели обсудить, — напоминает Солнце. — Благодаря нескольким приёмам он сумел добиться восстановления связи и усмирить её гнев, даже вызвать чувство благодарности. Стоит признать, что… его пассивная помощь была неоценимой и очень своевременной.       Мрачная тишина наполняет комнату. Перед глазами каждого проносятся воспоминания о разъяснительной беседе с На-тян, где она четко и ясно рассказала о природе своих знаний и навыков, и что агрессивные действия в отношении её пары «крайне нежелательны».       — Я его не прощу… — до боли сжимает кулаки Ураган. — Я никогда его не прощу за то, что пришлось испытать На-тян по его вине. ***Акаги-джи***       Веранда особняка в традиционном японском стиле пронизана светом. Смуглая девочка подросток в белом вязаном платье и домашних меховых тапочках на манер угги с заячьими ушками, сидящая за шахматной доской, сосредоточенна на игре. Азиатские и итальянские корни довольно легко прослеживаются во внешности, вот только их соотношение с возрастом, как и у всех детей проекта, изменялось в довольно широких пределах, и порой приводило к началу волнообразных, несовместимых с жизнью мутаций. В данный момент у подростка прослеживается больше итальянских черт, особенно в начавшей стремительно меняться фигуре, пусть и явно обещающую сохранить восточную тонкость и хрупкость, но кимоно на ней будет смотреться нелепо. Ранее более светлые волосы, ресницы и глаза, потемнели, создавая ощущение, будто художник нарисовал их тушью. Вот только волосы всё так же остались чуть виться, особенно это заметно на паре коротких, не желающих отрастать прядей на висках.       — Вы обеспокоенны, Акаги-джи, — улыбаясь одними глазами, произносит Натсуме, вырывая доктора из созерцательной задумчивости.       — Вам не кажется, что спрашивать разрешение на тайное собрание было лишним? — спрашивает старик, четко отслеживая реакцию центрального звена созданной им Пламенной связки.       — Нет, — перемещая фигуру на доске, отвечает Небо неожиданно образовавшейся Семьи, а доктор давит неуместные мысли о том, что фактически сам, своими руками создал новый клан якудза. — Но вас беспокоит иное, верно? Вы видите нас, любуетесь на результат собственных идей, чужой жадности, огромного числа невинных жертв и цепи случайностей, которую можно назвать судьбой. Вы начинаете сомневаться в правильности выбора и сожалеть о поступках.       — Я не жалею… — пытается возразить старик, но проницательный взгляд карих глаз проникает в самые потаенные уголки души, обнажая его нутро перед ним самим и он проглатывает вертящиеся на языке правильные слова и говорит совершенно иное. — Разве нет иного пути?       Голубые и оранжевые искры начинают вспыхивать на дне тёмно-карих глаз, взгляд подростка сосредоточен на шахматной доске, контраст достаточно милой внешности и жесткого характера завораживает.       — Выбор есть всегда, даже когда кажется, что его нет. Мы можем сдаться и вернуться в лаборатории правительства, — мягкий, слишком низкий по звучанию для девушки подростка голос, вызывает внутреннюю дрожь на грани между страхом и восхищением. Картины будущего и возможных последствий того или иного выбора легко встают перед глазами вынужденного вслушиваться в голос Натсуме доктора. — Можем уехать из страны и попытаться найти счастье там, позволив людям, сотворившим чудовищные вещи остаться безнаказанными и творить свои злодеяния дальше.       Холодная ярость, едва уловимо звучащая в напоминающим бархат голосе, даёт понять, насколько неприемлем для девушки подобный вариант, и то, что она резко и категорично не отбросила его, позволив ярости проявиться сильней. Это многое говорит старику, и он со стыдом вспоминает о том, что она смогла вписаться в общество и жить мирной жизнью с семьёй, хоть ей и далось это нелегко.       — Можем нарушить Омерту и пойти в открытую конфронтацию через СМИ и дискредитировать собственную страну перед всем миром и спровоцировать гражданскую войну, вполне вероятно способную вылиться в Третью мировую войну, потому, что после того как информация о данных опытах будет озвучена во всеуслышание никто не сможет остаться в стороне. Да и шансов на то, что у нас что-то получиться в этом направлении минимален. У теневого мира нарушение законов несёт за собой более жесткую и неотвратимую кару.       — «Омерта»? Это закон молчания итальянской мафии и почему никто не сможет остаться в стороне? — хмуриться доктор.       — Потому, что именно Италия стала колыбелью для современного теневого мира, чуть больше ста лет назад, — в глазах Натсуме кроме злости отражаются обида и сожаление. — Сейчас это покажется диким, но тот, кто дал толчок изменениям перекроившим мир, не стремился к власти или силе, а к тому, чтобы стать надёжной опорой и защитником жителей родного городка от произвола преступности и властей. Благородные цели, товарищи ставшие семьёй, сотни спасённых людей и судеб. Довольно иронично, что этот итальянец умел вести за собой и обладал поистине чистой душой и мягким сердцем, стремился изменить мир к лучшему путём мирных переговоров и ограничивался самозащитой… Да, у него не вышло воплотить то, о чем он мечтал, но прописанными им законами Омерты, каждый активный носитель пламени не может не считаться.       — Каждый?       — Каждый, — повторяет Натсуме.       — Но как же якудза, члены китайской Триады? — не может поверить в услышанное старик.       — Они живы, существуют, а значит, не нарушают прописанные в Омерте законы. Те, кто пошли против уже никому и ничего не смогут ни рассказать, ни сделать, — на лице подростка расцветает хищная усмешка. — Особый отдел спонсируемый непонятно какими толстосумами, прикрывающий грязные делишки благом Японии уже не раз и не два за опыты над людьми развеивали пеплом по ветру.       — Это звучит… слишком фантастично!       — Акаги-джи, удивительно, как мало вы знаете о теневом мире, с учетом познаний в природе Пламени, — качает головой подросток. — Впрочем, свои знания в сравнении со знаниями, добытыми за время самостоятельной жизни моих Хранителей, я не могу назвать эталонными. Я знаю, когда место первого миролюбивого и доброго босса занял его брат, ныне признаваемая королевской Семья утонула в крови, но именно второй вознёс свою Семью на вершину, которую семь последовавших за ним боссов не позволили свалить с трона…       От взгляда доктора не ускользает ни искреннее восхищение, ни жар с которым подросток говорит о втором боссе так и не названной семьи. Вот только и Натсуме сама замечает это и озадаченно замолкает, прежде чем рассмеяться. По-детскому искренний, громкий смех разрывает мрачную атмосферу серьёзного и крайне важного для доктора разговора. Отсмеявшись с кривой и несколько неестественной улыбкой Натсуме проводит пальцами по повязке скрывающей незаживающие раны оставшиеся после исчезновения метки соулмейта.       — Стражи Омерты… те, кто видел их и сумел остаться на свободе и при памяти, не согласились бы с тем, что мои слова звучат фантастично. Они появляются тогда, когда с поддержанием законов не могут справиться сами жители теневого мира, — подросток устало прикрывает глаза, лицо темнеет от внутренних переживаний, делая Натсуме намного взрослее её настоящего возраста. — Совсем скоро вы своими глазами сможете оценить их. Секунд через…       Рядом с Натсуме из арки черного пламени возникает мрачная фигура одетого на давний европейский манер: потрёпанная шляпа-цилиндр; белая когда-то, а сейчас сероватая батистовая рубашка с вычурным шелковым платком-галстуком; черный тяжелый плащ с сероватым меховым воротником, с торчащими «уголками» чем-то обработанной шести; пуговицы из потускневшего от времени серебра; несколько цепочек… От монстра явно не принадлежавшего миру живых доктора заслоняет Натсуме.       — Чем обязана появлению Виндиче в собственном доме? — гордо расправив плечи и сохраняя видимое спокойствие, спрашивает подросток.       — Нарушение Омерты твоими Хранителями, — звучит тонкий детский голос, заставляя вздрогнуть доктора и только тогда заметить сидящего на плече такого же замотанного в бинты, судя по габаритам двухгодовалого ребёнка с воротником из черно-фиолетовых перьев и замереть от пронзившего тело ужаса, почти мгновенно смываемого прохладной волной Пламени Натсуме.       — Обсудим это в моём кабинете, не хотелось бы отнимать у вас время ненужными возражениями или говорить о чем-то голословно, — не колеблясь ни мгновения, подросток делает шаг вперед по направлению к кабинету.       — Для главы столь мелкой и молодой Семьи ты чрезмерно самоуверенна, — вновь говорит сидящее на плече взрослого монстра подобие ребенка, вселяя ужас и заставляя утрачивать связь с реальностью, превращая происходящее в ночной кошмар. Натсуме разворачивается, пряча выражение глаз за ресницами.       — Те из Семьи, кто был менее решителен и уверен в собственных силах, так или иначе, погибли. Я не умею воскрешать подобно некроманту из книжек, или поднимать зомби, а потому заменить себя кем-то более покладистым не могу.       — Хотела бы научиться? — от тона, которым маленький монстр задаёт вопрос доктор чувствует, будто по спине проскальзывает нечто мерзкое и неживое.       — Нет, — при этом Натсуме искренне улыбается, чуть приподнимая уголки губ вверх, словно бы монстр напомнил только о ей самой понятной шутке. — Меня вполне устраивает и то чем наделила меня природа.       — Бермуда фон Вихтенштайн, глава Виндиче, — после длительной паузы представляется монстр.       — Натсуме Ямамото, глава Scoiattolo*, — не запнувшись и ни капли не смутившись, представляется подросток, вызывая что-то похожее на короткий смешок у мелкого монстра.       Проходит несколько минут после того, как монстры и Натсуме покидают веранду, как чувство реальности и умение адекватно мыслить возвращается к старику.       — Скоиятторо**? — повторяет Акаги, слабо удивляясь тому, что как-то умудрился прослушать выбранное для клана итальянское название. _________________________ *scoiattolo [skoˈjattolo] — белка. ** «р» и «л» это бич носителей японского языка вспомним добрым словом «Сиринити» которая вроде как должна быть «Силинити» от «Силена», которая богиня луны. ^^