Безумие без примесей

      Все. Объявление результатов. Они сейчас начнут. Господи. Так. Успокоился. Все равно ты ничего не изменишь. Ты сделал все, что смог.       В помещении вдруг стало безумно холодно. Никита удивлялся, как же у него пар изо рта не идет. Чуть смуглое тело прикрывала лишь тонкая легкая белая рубашка, которая нисколько не согревала, поэтому неудивительно, что его опять начало потряхивать. Прямо, как на сцене. Брр.       Никита сидел, не зная, куда ему деть живущие своей жизнью руки. Он решил опять достать енотика, чтобы чем-то их занять, и начал шарить рукой где-то сбоку от себя в поисках игрушки, которую, кажется, положил куда-то на диван. Да где он? Он повертел головой, обыскивая глазами диванчик, точнее, те его части, которые не были заняты его командой и были видны. К слову, таких мест было всего три – свободный кусочек диванчика справа и слева от него шириной примерно двадцать сантиметров и небольшое пространство сзади между ним и спинкой дивана. Великолепно! Умудриться потерять подарок от фаната в квадрате полметра на полметра вокруг себя! Он всегда сохранял многочисленные вещи, которые ему приносили поклонники. Игрушки, сувениры, книги, даже сочиненные стихи – все это хранилось в квартире парня и частично у родителей. Просто не мог иначе, рука не поднималась. Все-таки в каждой вещи сохранялась частичка души этого человека, которую тот буквально дарит тебе. А если это что-то, сделанное своими руками... Так, за почти три года его активной певческой деятельности у него скопился целый шкаф книг разной направленности – в основном, почему-то, фэнтези и сборники лирики известных и не очень поэтов, – море игрушек, магнитов из разных стран, фенечек, картин, рисунков... Они ведь сидят, тратят свое время, делают все как можно качественнее, и все ради меня, чтобы меня порадовать. А я взял – и потерял. Молодец! Хорошо ценишь фанатов! Да не мог же этот енот просто исчезнуть. Может, на полу?       Он наклонился и заглянул под стол. Вязаная игрушка спокойно лежала возле ножки стола немного справа от Никиты. Парень протянул руку к несчастной кукле. И только после этого заметил, что игрушка лежит далеко не расстоянии вытянутой руки, а у дальней ножки в полутора метрах от него. Просто протянуть руку и достать на таком расстоянии – что-то из района научной фантастики. Как она там оказалась? Куда я ее вообще дел? В руках же была! Пришлось наклоняться сильнее. В итоге он опустился на колени и, тяжело вздыхая, полез под стол, чтобы достать злополучного зверька. Надеюсь, сейчас наш столик не снимает камера. Он вдруг представил реакцию фанатов, которые сейчас сидят дома и наблюдают по телевизору его, на коленках, под столом, с высунутым языком пытающегося достать маленькую игрушку. Никита прыснул от смеха. Было бы забавно. Хм. Получается, я все-таки завел себе енота. Неосознанно улыбка возникла на лице парня. Он прекрасно помнит, как два года назад хотел завести енота. Даже ходил в питомник, присматривая себе полосатого питомца. Сейчас Никита рад, что передумал. За этими животными нужен особый уход, это не кота завести. Чтобы самому об этом заботиться, у него нет времени – Никита всегда в разъездах. А нанять нужного человека стоит немалых денег. И все равно рано или поздно он возьмет себе это чудесное полосатое пушистое создание. Лет через сорок, может быть, в старости внуков развлечь. А пока меня и этот парень устроит.       Наконец парень схватил зверька. У него была чуть-чуть запачкана лапка. Теперь надо как-то вылазить. Вылазить, собственно, пришлось спиной вперед, так как развернуться под низким столиком не представлялось возможным. Кряхтя, как старый дед, он кое-как дополз обратно до диванчика и собрался подниматься на свое место. Наверное, уже пропустил объявление половины участников. Пока вылезал, он, конечно же, стукнулся головой о край столика. Больно. Чертыхнувшись про себя, Никита таки сел на свое место с енотиком в руках, улыбаясь как дурачок, будто достал невиданное сокровище. – Не хочу даже спрашивать, что ты забыл под столом, но скажи спасибо, что камер рядом не было, – вздохнув, заметил Тимофей, глядя на Никиту с выражением лица "и почему я не удивлен?". – Сейчас будут объявлять, кто прошел в финал. Давайте, ребята. Держим кулачки.       Никита в шоке посмотрел на улыбающихся ведущих на экране, которые – спаси их Бог – до сих пор говорят вступление, уже пять минут. Они до сих пор не начали?!

***

      Полтора часа назад...       Все. Выход. Собрался. Пошел. И он пошел. Ничего не видя, не соображая, на полном автопилоте, он вышел на пока что темную сцену, которая скоро озарится светом десятков прожекторов, направленных – все до единого – на него. Там, за кулисами, он был абсолютно спокоен, даже заторможен, безэмоционален. И никак не мог придумать, как же себя взбодрить. Как оказалось, ничего делать не пришлось. Сцена сама все сделала за парня, так как прямо сейчас сердце его билось со скоростью крыльев колибри во время того, как она пьет нектар из цветов, зависнув в воздухе, словно вертолет. Он почувствовал себя подвешенным на крюках в воздухе на всеобщее обозрение. При этом эти крюки так сильно впивались в кожу, что он почти физически чувствовал боль в груди. Или это желудок? Последние два дня он почти ничего не ел. Просто не лезло ничего в глотку. Максимум, что он смог сегодня утром в себя впихнуть – это пол кружки обжигающего кофе.        Сцена, где он стоял, вспыхнула на миг белым светом и потухла. Это было знаком того, что артист полностью готов к выступлению. А он не был готов. Несмотря на бесконечные репетиции и отработки, несмотря на безукоризненное знание каждого участка песни и номера, он был не готов. Он боялся, ужасно боялся. Что не поймут, не оценят, заклюют. Он боялся. Но петь-то надо. Поздно отступать. Не может же он просто взять и убежать, убежать от того, к чему так долго готовился, к чему стремился, ради чего не спал ночами, ради чего отрабатывал, как бешеный, каждую мелочь. Прожектора засветились красным и белым светом, освещая его и зрительский зал, в котором сотни и тысячи людей прямо сейчас глядели на него одного. Господи, как же их много... Так, успокоился, собрался, ты и побольше собирал. Давай. Они же ждут. Найдя где-то глубоко внутри себя те крохи сил, что остались у него, он глубоко вдохнул и начал петь давно отработанную песню, силясь представить, что он сейчас в репетиционом зале наедине с педагогом по вокалу, а не перед многотысячной аудиторией в самом зале и многомиллионной теле-аудиторией у мониторов.       It must be something that we call love –       Wherever I go I’m coming back       Ну вот. Совсем ничего сложного, правда? Единственное, о чем он сейчас думал – как бы не забыть одно несчастное слово в середине фразы и не замереть в ступоре, не в силах выдавить из своей глотки хоть что-то, похожее на звук. Потому что выкрутиться будет невозможно. Никита настолько сосредоточился, что чуть не забыл, что должен сейчас смотреть в камеру, на миллионов зрителей, которые сидят перед экраном и затаив дыхание слушают трепетно-нежный голос космического мальчика.       And time cannot knock me off my track,       This resolution is final       Вторая вещь, которая до безумия беспокоила певца – это роза, несчастный цветок, символ всей песни, трепетное создание. Не дай бог он ее уронит, и она выпадет из рук, которые – ДА ПОЧЕМУ ОНИ ТРЯСУТСЯ?! – он контролировал только с божьей помощью. Поэтому он стиснул розу почти со всей силы, цепляясь за нее, как за спасательную соломинку, что заставило руку, держащую ее, трястись еще сильнее, что точно заметили все зрители.       It must be something that we call love       It’s when you’re craving to say her name       Черт. Ну почему именно так? Никита стоит и смотрит на эту розу несчастными и безумными глазами, проклиная все на свете и себя в том числе за то, что не может взять себя в руки.       And my reality seems to break       Apart with her arrival        Это худший кошмар, который я только мог увидеть во снах. Чуть не плача, Никита прикрывает глаза, стараясь скрыться от самого себя и от всего мира, чтобы не видеть этого позора. Может, хоть так успокоиться смогу. Не могу их видеть. Ему было очень стыдно за свою несобранность, но что поделать. Песня только началась.       No need to worry, rain falling down       It’s our happiest story and there’s no one around       Молясь про себя, чтобы сейчас не уронить эту чертову розу, он передает ее дрожащими руками оператору, который по непонятной причине тоже еле держал ее, тем самым заставив розу забавно потряхивать во время того, как он передает ее танцовщице. Никита бы сейчас усмехнулся про себя, если бы мог. На репетициях этот момент всегда забавлял его. По телевизору это, конечно, выглядит безумно красиво и символично, но, когда в живую смотришь на то, как оператор перед тобой вертится вокруг своей оси с этой розой перед объективом, как на карусельке, кроме смеха ничего не возникает. Однако сейчас почему-то смешно не было.       We will go for it and I know you’ll be mine,       Forever       Никита вдруг осознал, что так же стоит, как дурачок, как сумасшедший, и трусит, не в силах даже слова нормально произнести. Не было слышно той знаменитой манеры пения, за которую его и полюбили, не было того небесного таинственного обаяния. Был только дрожащий голос да отчаяние в глазах. Где это все, дурак ты эдакий? Собери себя в кучу наконец! Не первый год на сцене!       Windows wide open, flying so high       Both of us roaming through magnificent sky       Rain keeps on falling, and I know you’ll be mine       FOREVER       Под словом "собраться" я не подразумевал "истерично и нервно кричать", но это хотя бы похоже на мое привычное пение. Это было невыносимо. Он не мог справиться с собой. Его то прошибало, и он начинал петь резко и громко, то душило, заставляя еле шептать. Руки тряслись, и Никита не знал, как еще их можно напрячь или расслабить в разных положениях, чтобы это было менее заметно. Нужно просто надеяться на то, что я преувеличиваю, и на камере это все не так заметно.       It must be something that we call dream,       When all you told me I know by heart       Но парень, думая о руках, совсем забыл про то, что творится с его лицом. Ведь каждый огрех, каждое маленькое сражение с собой за удачно спетую строчку отражается на его лице в виде судорожно захлопывающихся глаз, подергивающихся бровей. Но Никите это было не важно. Главное стараться держать голос в узде, не слететь с ноты.       The type of beauty I call supreme       And how it’s driving me crazy       Наверное, надо было выпить перед выходом. Наконец настает момент, когда танцовщица драматично стреляет из лука этой розой и попадает в певца, ранив того в руку. Никогда не нравился этот момент. На репетициях ни разу не получилось провернуть этот фокус идеально. То оператор за полетом розы не успеет, то сам Алексеев розу не той стороной повернет, то помощник вторую розу не успеет передать – все время что-то мешало. Непонятно, чем руководствовался Олег, оставив эту задумку, если она не получалась. Видимо, надеялся на удачу. К счастью, удача помогла – сейчас все получилось. Насколько он мог судить. Все-таки странно это стороны выглядит. Как эта импровизированная стрела, направленная бутоном вперед, может проткнуть руку? Я выгляжу как идиот.       No need to worry, rain falling down       It’s our happiest story and there’s no one around       We will go for it and I know you’ll be mine,       FOREVER       Windows wide open, flying so high       Both of us roaming through magnificent sky       Rain keeps on falling, and I know you’ll be mine       FOREVER       Никита посмотрел на злополучный цветок. Она опять трясется. Как символично. Она вообще меня не слушается? Бледнея и уже пророча, как пол Европы будет говорить, что Алексеев, молодое дарование, не смог справится с волнением и весь номер трясся аки листочек на вещем дубе поражения, Никита осознал, что, оказывается, уже поет бридж, и скоро конец. Наконец-то. Быстрее закончить. И на воздух. На свежий воздух. Хотя бы на минутку.       You’ll always sing me something new       I will always follow Парень окинул взглядом зал. Все молчали, никто не шевелился. Ни единого отклика со стороны зрителей. Никита вдруг почувствовал себя таким одиноким. Словно кролик в клетке, маленький и слабый, он стоит, ссутулившись, на этой сцене и понимает, что чужой и никому не нужный здесь, на конкурсе заводных и попсовых песен, со своей балладой и сложным, символичным и непонятным большинству зрителей номером. Он словно кожей чувствовал непонимание и пренебрежение в их глазах, будто перед ними младшая группа детского садика поет какие-то непристойности, а не молодой парень исполняет лирическую песню с розами и шипами.       When I first saw you here I knew       That I was blind before you       Полгода нещадно репетировать, менять песню, шлифовать произношение, чтобы все было идеально, и в самый ответственный момент показать народу плоды своих трудов: умоляющие плачущие глаза, затравленный взгляд и дрожащую розу. Это даже символично. Любовь делает из тебя сумасшедшего. И это относится не только к любви к человеку. Чрезмерное увлечение любой вещью, будь то хобби или несчастная песня, доходящее до фанатизма – очень опасное чувство. Ты можешь зациклиться на одном и том же, начинаешь обманывать сам себя, убеждая, что это для твоей же пользы или ради великого дела, но находишься на самом деле на одном месте, ходя вокруг предмета своего увлечения, но не продвигаясь вперед. Он слишком сосредоточился на оттачивании каждой нотки, замкнувшись в себе и не разобравшись, а для чего и для кого это все делает. А главное, ради чего? Выиграть? Не формат. Рассказать историю, показать глубокий смысл? Не поймут. Слишком сложно. На протяжении этих месяцев он никак не мог понять, что же с ним не так. Вот тебе и безумие. Безумие без примесей. Всепоглощающее и не отпускающее. Особенно для человека, любившего покопаться. Неважно, в чем. Неважно, как. В земле, в песне, в себе. Всегда доводящего все до конца. Кто же мог подумать, что лучшая черта во мне может все испортить? Не понял, ради чего пришел, не будешь понят и теми, кто тебя принял.       Он не помнил, как допел последний припев. Вроде, достаточно хорошо, учитывая, как он пел до этого. Ну хоть что-то хорошее. Еле-еле двигая одеревенелыми ногами, певец, уже попрощавшись с выходом в финал, медленно повернулся на своей платформе на сто восемьдесят градусов, открывая глазам пораженной публики исколотую роковыми кроваво-красными цветами спину, воплощая гениальную задумку автора. Которую, скорее всего, не оценят. Европа не любит мрачневизм. Мелодия затихла. Наконец в ушах у Никиты снова появились звуки, которые буквально оглушили его. Зал ревел. Было чувство, будто его вынули из застекленного куба, в котором он находился весь этот вечер.       Публика рукоплескала, благодаря очередного участника за выступление. Но Никита этого уже не слушал. Поблагодарив зрителей за поддержку, он медленно поплелся обратно за кулисы. Голова немного кружилась. Все-таки морить себя голодом почти два дня было плохой идеей.       Чтобы добраться до гримерок, надо подняться по лестнице и пройти по небольшому коридору. В этом коридоре есть небольшой поворот, ведущий к черному входу. Никита несколько раз выходил по этому пути на улицу и знал, что дверь открыта. Наверное, специально оставили открытой для того, чтобы во время репетиций и на самом Евровидении участники могли из-за кулис быстро выйти проветриться. Именно туда он и собирался отлучиться на минутку. Просто чтобы вдохнуть свежего майского воздуха и немного прийти в себя перед тем, как объясняться перед своей командой, почему он умудрился завалить выступление. Он не мог смотреть им в глаза после этого. Было так стыдно. Они потратили на него столько денег, так долго репетировали, готовились, придумывали номер, а он все испортил. Сказав Юлии, что он отлучится на минутку и чтобы его не теряли, Никита чуть-ли не бегом завернул за спасительный поворот, надеясь поскорее выбраться на свободу. В коридоре было пусто. И вот дверь уже в нескольких метрах от него, он уже представляет себе лучи закатного лиссабонского солнца, целующие его лицо, и сам не понимает, как упал спиной на пол.