Бауманская

      Александр чувствовал себя неуютно. Чувство это было глубоким и многогранным, складываясь из вынужденной необходимости переодеться в рабочую форму — Виталий одолжил запасной комплект, висевший на князе до неприличия свободно, отдаленно напоминая римскую тогу — и того, что он единственный шел по улице с раскрытым зонтом. Конец дня был по-осеннему пасмурный, но рисковать Александр не хотел — беги потом покупать пантенол с перекошенным от ожогов лицом. Коротко говоря, князь чувствовал себя идиотом и жалел, что согласился на уговоры Вити переодеться в это недоразумение, на котором еще и красовался жетон внушительных размеров с аббревиатурой «ОХР». Она рождала множество просторечных расшифровок — тут было и царское «охранка», которое Александру, по понятным причинам, очень нравилось и которое он чаще всего про себя использовал, и охра, и мохра, и… Но все это на самом деле было вполне приемлемо по сравнению с настоящей расшифровкой — «Отдел холистического реагирования». Мало кто из окружения Александра знал, что такое «холистический», а вот понимали, что это слово делает в названии отдела и того меньше — никто. До князя доходили слухи, что руку, а может, и другую часть тела к названию приложил Вернадский, который любил все такое эдакое — ноосфера, панспермия, холистическое реагирование… Тягучие размышления о тщетности попыток постичь чужое отсутствие логики прервал молодой оборотень, которого Витя взял с собой «порох нюхать».       — А вы из тех самых? — Александр вздрогнул от неожиданности и наступил в лужу. Оборотень жадно заглядывал ему в рот, что заставляло князя явственно нервничать.       — Что, простите? Каких тех самых?       — Ну… Знаете… — он поднял глаза к небу, потом опустил к земле и многозначительно повёл бровями. Вся эта пантомима была, конечно, весьма бессодержательной, если не сказать хуже, но Александр направление мысли уловил. С различными вариациями этого вопроса он сталкивался, пожалуй, настолько же часто, насколько и с советами, что ему делать с особняком. Князь поджал губы и смерил оборотня взглядом, предварительно постаравшись придать ему суровости со щепоткой надменности, но по ощущениям получилось скорее нечто среднее между нервным тиком и блефароспазмом. Впрочем, эффект был достигнут — оборотень потупился, хотя интерес в глазах продолжал гореть, только что не прожигая в Александре дыры.       — А что, у нас кроме тех самых никого нет? Почему не Юсуповы? Почему не Ухтомские? Может, я вообще князь Милославский, — Александр довольно хохотнул над своей шуткой, но отсылка к бессмертному произведению советской киноиндустрии затерялась где-то в пространстве и времени — шутку оборотень явно не понял, но интереса почему-то не потерял.       — А как вы относитесь к возрождению монархии?       Александр выпрямился, набрал в грудь воздуха и хотел было разразиться речью про то, что он не для того страдал морально при советской России, а потом духовно — в России постсоветской, чтобы сейчас взять и снова за царя-батюшку на баррикадах играть в офицеров, но еще раз посмотрев на юного монархиста, просто махнул рукой, буркнул что-то про «Союз Меча и Орала» и ускорил шаг.       Князь не хотел монархии, князь хотел рысака и новый костюм-тройку, а не вот это вот все.

***

      На лестничной клетке настолько ужасно воняло доместосом, что Александр, демонстративно зажимая нос рукой, обернулся к Виталию за пояснениями, но тут из одной из квартир выскочила, помахивая клюкой, престарелая фея — дом был ведомственным, а потому кто тут только не жил. Полупрозрачные крылышки трепетали от гнева, но, к счастью, ослабели с возрастом, а то бы фея точно пробила головой потолок. Морщинистое, как море в шторм, лицо намекнуло Александру, что он сейчас получит клюшкой по хребту, и потому князь отступил в гущу отвратительного запаха, наткнувшись спиной на оборотня, охранявшего вход на место преступления.       — Че вы топчетесь тут! Я спать не могу! Давление шкалит! Намазано вам тут че ли, овчары поганые!       — Мамаша, — Виталий тут же нацепил свое «рабочее» выражение лица, которое делало его похожим то ли на дебила, то ли на депутата, — в квартиру идите, мы из Отдела… — он похлопал себя по погонам.       Фея оживилась настолько, что даже ткнула в сторону Вити клюкой, издавая торжествующий вопль баньши.       — Порешили Катьку?! Так ей и надо! Говорила я ей: «Не води в дом шелупонь всякую!» — да куда там! Вот, значит, как! Поделом… И Лешка ее, алкаш… — дверь с грохотом захлопнулась за феей, не позволив Александру насладиться рассказами о бабкиной прозорливости в полном объеме.       — Так, быстрее заходим, пока она снова не явилась, четвертый раз уже… Толку-то, опросили, а она ничего не видела с самых похорон Сталина, карга старая, — Виталий, распахнул дверь, и втолкнул Александра внутрь квартиры.       Почти ослепнув от великолепия дешевых обоев под китайскую шелкографию и прихожей из советского ДСП, князь прошел вслед за Виталием в комнату.       Запах тут стал настолько невыносимым, что, казалось, обжигал ноздри. На стульях от гарнитура шестидесятых годов сидело два тела с колами в сердце и без голов. На полу были еще тела, но они скорее походили на промежуточную стадию приготовления котлет — до придания формы фаршу.       Александр цокнул языком, неуместно вспоминая картины Дали, и поморщился. Воняло просто феерически — Витя был все же прав, когда настоял сменить одежду. Не хватало еще, чтобы костюм пропах смесью хлорки, крови и черт знает чего еще.       Оборотень-монархист, тенью следовавший за Виталием, издал сдавленный вскрик и вылетел из комнаты, не справившись с ужасом реальности. Из коридора донеслись характерные звуки, по мелодичности напомнившие Александру музыкальную подборку сестры.       — Какой сюрреализм. — Александр сделал два шага вперед, пачкая ботинки в натекшей из трупов крови, и задумчиво уставился на покореженные тела, пытаясь определить, сколько их в штуках. Судя по крыльям, это были феи.       Его желудок не взлетел к горлу, алые мухи не замельтешили перед глазами, а руки даже не затряслись. Ничего такого. Александр, конечно, отличался тревожностью, но тревожным он был от своих собственных мыслей и забот, а не от окружающего мира, и конструктор из фей-малолеток заставлял его думать скорее о том, что феи нынче пошли не те по внутреннему содержанию. В этом плане Александр недалеко ушел от бабки-соседки, но себе в этом категорически не признавался и продолжал тешиться верой в собственную высокодуховность.       Виталий прервал созерцание, вторгнувшись в мир хрупких раздумий басом прапорщика:       — В общем, смотри. Те вот, без башок, приторговывали пыльцой, ими соседний отдел занимался, а эти вот, — он обвел широким жестом кучку тел на полу, — наркоши фейские. Собственно, убийца, судя по всему, прихватил зачем-то бошки и смылся, а мои бойцы, — он кивнул в сторону двух оборотней, жавшихся в пятом углу, вид они имели подавленный и явно нездоровый — глаза красные, слезящиеся, сами чихают так, что того гляди голова оторвется. Александр подумал, что в таких обстоятельствах это было бы ужасно иронично и улыбнулся, решив, что он сегодня в ударе — две шутки за час, — нанюхались кайенского перца, этим говном все поверх доместоса присыпано. Ты сможешь попробовать чего-то почуять, они лежат, ну, часов пять, вовремя подъехал, прямо как в детективах на НТВ, — Виталий хохотнул, а Александр поморщился — его-то шутки посмешнее были. — А то мне опять ищи-свищи по району любителя холодца.       — Почему холодца? — Александр сделал еще два шага вперед, присаживаясь на корточки и по привычке аккуратно поддергивая брюки, чтобы колени не вытянулись. Пока он чувствовал в воздухе только лишь непередаваемый аромат хлорки. Видимо, головы оторвало существо с большой находчивостью.       Александр прикрыл глаза, настраиваясь. Когда-то у него это замечательно получалось. После того как умираешь и возвращаешься, значительно усиливается ведущая модальность. Александр теперь при желании мог унюхать почти что угодно, кто бы мог подумать, что его юношеская любовь к садовым розам и бегонии выльется в будущую профессию. Правда, пришлось учиться блокировать ощущения при необходимости, поскольку Москва и хорошее обоняние — вещи несовместимые: там пахнет бензином, тут — поддельной спиртовой шанелью №5, а там так вообще бомжи на теплотрассе.       — Из них холодец ничего так. Из голов.       — Виталий! Ну в самом деле!       Александр поежился и попробовал снова сосредоточиться, но в голову теперь лезли только образы холодца с хреном. Такого дрожащего, домашнего, трепетного холодца, мясо в котором не порублено кусками, а тщательно разделено на волокна вручную. Александру пришлось применить все свои навыки, чтобы вспомнить, где он находится, и вернуться мыслями к пригорку трупов.       Сквозь запах хлорки начали пробиваться ростки ароматов. Немытое фейское тело отдавало заплесневелой булкой, а вот пыльца благоухала почти как доместос, ядреной химией, значит, дешевая, синтетическая. А потом появилось то, к чему Александр готов не был совершенно.       Это был привет из далекого уголка памяти, в котором навалены горы того, что вспоминать не стоит — отвратительного, отталкивающего, стыдного. Возврат к таким воспоминаниям равносилен заглядыванию дамам под юбки — интересно, конечно, но невероятно пошло и неприлично в таком возрасте.       Цветочный «Houbigant Quelques Fleurs» с нотами бергамота, цитруса и дубового мха, аромат эпохи до 1917 года, эпохи, когда Анастасия еще не умирала от туберкулеза, бабушка выращивала в саду штокрозы, а сам Александр был молод, подтянут и выправку имел поистине офицерскую. В любовных романах это зовется «ароматом любви», но Александр дамские романы недолюбливал, но зато долюбливал Бунина, потому и название изменилось в его голове на «запах светлой грусти».       И что тут делал этот запах, так резко контрастирующий со расчлененными телами и абажуром из Ikea, Александр понять не мог, но и сделать вид, что ничего не почувствовал — предать доверие Вити, а потому Александр хмуро буркнул, голосом надтреснутым, как у ценителя Рембрандта при виде квадрата Малевича:       — Почуял.