Бауманская

      Александр метнулся на выход, снеся на своем пути табуретку и оттоптав Виталию обе ноги. На лестнице монархист, ставший приятного зеленого оттенка, отбивался от феи, которая стегала его тряпкой и пыталась ткнуть носом в загаженный пол.       — Саш, подожди! — Виталий начал отчитывать бабку за срыв следственных мероприятий, пытаясь одновременно избежать ударов бывшего халата. Выходило у него так себе.       — Внизу подожду! — Александр раздраженно отмахнулся зонтом. Он соврал и не покраснел только потому, что не мог краснеть. Никого ждать он не собирался и, выбежав из подъезда, завернул налево, идя по следу, который грубыми щипками терзал струны его души.       Само собой вспомнилось открытие «Елисеевского» с молебном и вестфальскими окороками, на которое Александр попал совершенно случайно, и, как это иногда бывает, случай оказался судьбоносным.       Князь быстрым шагом миновал булочную, осколок Петербурга в Москве. Запах вел через однотипные дворы, вся различие которых заключалось в количестве высаженных по периметру детской площадки кустов. Иногда снежноягодника было очень много, иногда — средне много.       Мимо стройки на месте снесенной хрущевки он почти пробежал, вылетая на узкую дорогу и замирая прямо посреди нее. Пытавшийся запарковаться у тротуара автомобилист громко и четко послал его по матери, а потом и по отцу, но Александр лишь задумчиво дернул головой.       След вел в подвал дома напротив — типового представителя советской архитектуры, созданного для того, чтобы внушать страх, ужас и трепет своим серым фасадом и разномастными балконами, по которым легко читался уровень достатка жильцов: те, кто хранил старые холодильники и одну лыжу — явно были людьми рачительными. Виталий вон хвастался, что сделал из таких непарных лыж забор на даче. Александр, помнится, от таких откровений обомлел и даже за ужином спросил сестру, что она думает про современную эклектику в интерьере.       На самом деле Александр был готов думать о чем угодно — хоть о холодильниках, хоть о духовной жизни французских лягушек, только лишь не о том, что ждало его в конце следа.       Князь крякнул, собрался с силами и медленно пошел к подвалу. Вниз вели ступеньки, и, будь Александр литератором, он бы ввернул какое-нибудь трепетное сравнение — «ступени, обгрызенные собаками времени», но, к счастью, он им не был и тем избавил мир от подобных экзерсисов.       С каждой ступенькой Александр вспоминал то прошлое, которого не касался долгие годы и которое подменял ностальгией по достатку, линкрусту, витой проводке и собственной уместности.       Первая ступенька — и он знакомится с очаровательной дамой на открытии Гастронома №1. Александр был поражен ее вкусом — визитное платье с елецким кружевом смотрелось на фоне горы бананов удивительно элегантно.       Вторая ступенька — внутренняя упоенность и легкость, которая рождалась в общении и разливалась повсюду запахом пиона. Александр чувствовал себя невероятно счастливым и почти не ходил на бега. Он стал звонким, что хрустальный графин для бренди.       Третья ступенька — болезнь Анастасии, взявшаяся из ниоткуда и уносящая ее в никуда. Александр надеялся, что однажды сможет взглянуть на события той поры хотя бы с небольшой долей иронии и философии, привнося в круг ада что-то банальное, наподобие: «ой, ну все что ни делается, все к лучшему» или «не грусти — похрусти», но в голову ничего не лезло, и князь решил, что лучше вообще делать вид, что никакой болезни не было.       На четвертой ступеньке Александр споткнулся, и градус внутреннего пафоса снизился. Это явно подсознательное князя взбунтовалось, не желая продолжать экзекуцию, и потому остаток лестницы Александр преодолел бодрой рысцой, не раскладывая жизнь по полочкам, а смотря в перемотке.       Бабушка, впав в терминальную стадию отчаяния, обратилась по объявлению, затесавшему между предложением купить «Швейныя машины КОМПАНIА ЗИНГЕРЪ» и рекламой приспособления для исправления фасона носа. В объявлении некая мадам Пуффос заверяла, что вернет здоровье всем и каждому за умеренную плату и неумеренную благодарность.       Александр, как наяву, увидел женщину без возраста, умотанную в боа, с прической, украшенной перьями. Она беспрестанно посасывала мундштук и в ответ на слезные причитания бабушки и суровое «хм-хм» Александра лишь рассеянно кивала. А потом, получив деньги, она встала, и случилось невообразимое. Оказалось, что на ней надеты мужские брюки. Затем, конечно, мадам Пуффос сделала еще кое-что, но в сравнении с брюками все представлялось мелким: достала флакончик и, приложив его к своему необычайно длинному клыку, с усилием, так, что пальцы побелели, надавила на десну. Во флакончик полилось что-то прозрачное с очень резким запахом. «Ядовитая женщина», — подумал Александр и оказался совершенно прав.       Мадам Пуффос велела дать Анастасии это «лекарство», что бабушка и сделала, а через неделю Настя умерла. Но ненадолго. Часа на три. После она встала, задернула шторы и села подпиливать ногти, потому как смерть, конечно, смертью, но выглядеть надо прилично всегда. В тот же день на семейном совете в лице Александра и бабушки было решено взять у мадам Пуффос еще две дозы «лекарства», цена на которые по законам спроса и предложения взлетела до астрономической.       Ни князь, ни княгиня понятия не имели, чем грозит это перерождение их вечной душе, но бросать Анастасию на произвол судьбы было слишком эгоистично. Хотя Александр и считал, что уже сам факт ее возвращения с того света был недопустим и свидетельствовал об их слабости и эгоизме, но дело сделано, и выбора не оставалось. Что будет делать сестра в этом тягучем безвременье, обреченная на одиночество?..       Князь наивно полагал, что успеет в своей человеческой жизни реализовать все запланированное: пожить в Париже, перестроить особняк, родить детей, купить лошадей и много еще чего, но сперва, конечно, жениться и купить лошадей.       Через пять лет его расстреляли.       Молодая жена, увидев Александра на пороге в утро после расстрела, в лучших традициях кинулась ему на грудь, рыдая, но, узнав все подробности, ударила канделябром, прокляла, обозвала сатаной, еще раз прокляла и выгнала вон. На этом семейная жизнь князя кончилась, толком не начавшись.       Александр распахнул металлическую визгливую дверь и увидел то, чего не ожидал увидеть. В сгорбленной старухе он с трудом узнал любовь всей своей жизни. А в голове, которую держала сгорбленная старуха, он с трудом узнал голову той самой мадам Пуффос.       — Саша! — прошамкала старуха, расплываясь в улыбке настолько приятной, что все внутри князя содрогнулось. Александр потерял дар речи, но потом снова обрел его и выдал чужим голосом:       — Ça va pas la tête, Sophie?! *       — Великие пути провели нас, сведя в одну точку в пространстве и времени! — из-за отсутствия зубов речь формальной вдовы — ведь Александр кое-как, но все же умер — была невнятной и оттого еще более фантасмагоричной. Софи вскинула руки к трубам, размахивая головами, и у князя возникло стойкое ощущение, будто они находятся сейчас не в современной Москве, а на площади Согласия. Он хотел было использовать вопросительное «чего» и краеугольное «блядь», но сдержался, пусть для этого и пришлось прикусить язык. В голове Александра никак не вязалось, что вот эта неопрятная старуха и есть великолепная, обворожительная Софи, которая даже масло на круассан мазала с непередаваемым изяществом. Сейчас перед ним стояло нечто, похожее на продукт запретной любви половой тряпки и сумки из кожзама, рождая когнитивный диссонанс, фрустрацию и желание перекреститься. — Я отомстила за нашу поруганную любовь! Великое сестринство шпаклевщиц открыло мне глаза и указало дорогу! — очередное упоминание о дорогах, навело Александра на мысль, не замешан ли тут Собянин, но, похоже, Софи просто сошла с ума, не выдержав жизненных перипетий. — Эта тварь, — она потрясла головой мадам Пуффос, что заставило князя вздрогнуть. Идя по следу, в глубине души он надеялся, что встретится со своим прошлым, а вместо этого пред ним предстало ужасное настоящее, — ввергла тебя в пучину сатанинского разврата!       — Ты сама меня выгнала, какой разврат, господи боже, Софи, что ты несешь? Как ты вообще…       — Сила втекает в меня из земли!       Александр прикрыл глаза. Эпоха уходила так же стремительно, как таяло его терпение со здравым смыслом в придачу.       — Ты нарушила кодекс ненападения на мифических существ от 1991 года подпункт «б» параграфа 3…       — Я воплощение великой матери! — «Скорее, великой дуры», — подумал про себя князь. Происходящее напоминало ему похабный водевиль, разве что без песен. Он был уверен, что Софи уже умерла, и та Софи, которую он знал, действительно умерла, да и сам он умер, обретя иную суть. — Истина открыта мне! Звезды предначертали мне освободить твою душу! Как освободила я душу этой срамной девки! — разговор зашел в ту степь, которая князю категорически не нравилась — сплошной бурьян. На самом деле, единственное, что Софи могла сделать — извиниться за канделябр, а Александр — за то, что недоумер и выбор сделал в итоге в пользу сестры, а не Софи, чем взбудоражил и перевернул ее жизнь.       Великое сестринство шпаклевщиц было тем, что называется «шарашкина контора», оно сподвигало своих членшей на дикие вещи, например, не есть мясо, чиститься от шлаков и становиться ведьмами. Говорят, «сосисочный заговор» — добавление вместо мяса рубленой туалетной бумаги — их рук дело.       — Софи, я не понимаю, как ты, пардон, дожила до наших дней…       — Сестринство шпаклевщиц! Великое знание!       — Понятно, — Александру не было ничего понятно, но с сумасшедшими лучше не спорить. Он подозревал, что тут замешано ведьмовство самого высокого порядка или, возможно, бензодиазепиновые препараты. Князь слышал, что шпаклевщицы уже давно разрабатывали планы вечной молодой и беспроблемной жизни, ботокс тому свидетельство. Неужели Софи так внушаема?..       — Кровь неверных брюконосцев дает мне сил! И ты, ты должен отдать свою жизнь, только так ты смоешь с себя позор!       — Какой позор?! Какую жизнь?!       — Ты дворянин, Саша, так будь же им до конца!       Александр почесал задумчиво ухо, посмотрел на голову мадам Пуффос и подумал, что все, по чему он скучал, на самом деле никогда не существовало. Софи уже тогда проявляла признаки истерии, которые он принял почему-то за изюминку характера. Наверное, она сейчас осуществляла мечту многих брошенных женщин, даже невзирая на то, что бросила его как раз она сама, потому как новый облик Александра нарушал представления Софи о правильности вещей и «приличиях». Питаться себе подобными было неприлично, а разворачивать столетнюю вендетту, стремясь отомстить за мнимую поруганную честь, — норма жизни. Александр, подумал, что, пожалуй, сам спровоцировал Софи на подобные безобразия, ведь он не поставил ее в известность, что принял лекарство, беря на себя ответственность за сестру и особняк, фрагменты некогда цельного мира. Князь еще раз посмотрел на бывшую жену, замершую в позе кочерги и ожидающую ответа. С тяжелым вздохом он покачал головой.       — Нет, Софи, я больше не дворянин. Я вампир. И, в отличие от тебя, меня это устраивает.       Софи взвыла и отбросила головы, одна из них, как в посредственных комедиях, рыбкой нырнула в стоящее под подтекающей трубой ведро. Она ловко выхватила из складок тряпья нечто, смахивающее на мачете и культиватор одновременно, и кинулась на Александра.       Князь, как и любой мужчина, часто представлял себя в пылу сражения. Как он ловко уворачивается от свистящих пуль, режущих воздух кинжалов и неизменно поражает противника ударом по сонной артерии. Но представлять — не значит участвовать, и потому Александр сделал то, что умел лучше всего на свете — просто отошел в сторону. Софи, не успев затормозить в замахе, врезалась в дверь и выпала на свет божий прямо в объятия подоспевшего Виталия.       — Саша, твою за ногу! — Оборотень ловко подхватил старушку за руки и годами отточенным движением заломил их за спину. — Я же просил подождать!