Под крылом «Альбатроса»

— Качай! Жуль, казалось, оглох и не чувствовал ничего, даже холода, только дрожь и жесткие касания мочала, которым он резкими, какими-то срывающими движениями тер кожу до краснеющих полос. Жуль невольно сводил плечи, вжимал в них голову, но его то и дело передергивало — голова вскидывалась, и тогда-то ледяная вода тяжелым плевком ударяла в лицо, точно на коромысле стояли лучшие наводчики капитана Моро. — Качайте! Приказ капитана! — кричал старпом матросам, и без того бодро управлявшимся с насосом для откачки воды. Было хорошо, что его обступили — ветер почти не задувал. Матросы веселились — оттого, что им позволили встретить нового человека, и оттого, что по ним тоже, тоже попадала ледяная вода. Последнее приводило в восторг — у насоса толкались и целили уже друг в друга, в отместку, но не всерьез: рейс завершился счастливо, и люди чувствовали, что им дадут отдохнуть и развлечься. Перед собой Жуль не смотрел — не успевал проморгаться и отереть лицо, сведенными пальцами впившись в волокнистый пучок. Его подкожно трясло, челюсть то мелко стучала, то вдруг клацала так, точно ее кто-то резко вздернул, но Жуль продолжал тереть. Шею, плечи, бока — все, до чего мог дотянуться. Окруженный собравшимися на средней палубе матросами, пришедшими в оживление от этого зрелища, Жуль уворачивался, чтобы встретить струю воды спиной или плечом, выставлял перед собой ладонь и не то судорожно выдыхал, не то смеялся, но все же не переставал тереть — и вместе с грязью парижских улиц с него, казалось, сходило его извечное угрюмство. Было не до спины — о ней он и думать забыл, потому что знал: тут видели и похуже. Он сам видел. Моро смотрел на все это с верхней палубы, стоя ладонями на перилах, подле него стоял месье Планель, также переведенный под его начало и читавший в лице нового капитана спокойное довольство тем, как выполнялся его приказ. Отмыть, переодеть, осмотреть. — Сколько ему? — лениво-небрежно осведомился Моро, зажмурившийся от нечаянно долетевших до него брызг. — Было семнадцать, когда поступал на «Альбатрос», капитан, — отчитался месье Планель, державший тяжелое шерстяное одеяло перекинутым через локоть. — Поздно начал, значит, должен поторапливаться, — вслух отметил Моро, вновь сделавшийся серьезным. — Считаете, засиделся в юнгах? — Именно. Беру матросом. Запишите. — Да, капитан, — отозвался Планель, после чего, отпущенный кивком головы, спустился на среднюю палубу: воду тут же перестали качать и замолчали. Планель забрал Жуля в развернутое шерстяное одеяло и то ли похлопал по спине, то ли растер, затем, еще дрожащего и несмысляще приткнувшегося к его плечу, повел к лекарю. Месье Арно — хирург с «Альбатроса», деливший каюту с месье Лорье, — или не запомнил его, или не посчитал нужным этого обнаружить, только спокойно передал жестяную кружку с ромом и приказал выпить. Нутро обожгло. Жуль пил и думал, что если он сможет разыскать и кока Базена, то все сделается почти в точности так, как на «Альбатросе». На место отяжелевшего пледа явилась свежая, сухая одежда с чьего-то плеча. Жуль переоделся тут же, принял в руки вторую кружку и, усаженный в кресло месье Арно, пил теперь медленно. До кончиков пальцев начинало доходить колющее тепло, пока тот осматривал его в присутствии месье Планеля: перебирал волосы, цепким взглядом всматриваясь в открывающуюся под пальцами кожу — красных следов-точек, а значит, и самих вшей не было. Удостоверившись, он коротко сообщил об этом месье Лорье, а тот, едва заметно кивнув, вписал это в заключение. Арно заставил запрокинуть голову на свет, чтобы осмотреть зубы и десны, и руки с кружкой рома сами опустились на колени. Дошло до кожных болезней — здесь потребовалось встать и поднять рубаху. Месье Лорье, взглянувший на спину, спросил коротко и сухо: — Кто зашивал? Вы, месье Арно? — Настоятель, — отозвался Жуль. — Чем лечил? — Не знаю. Спину жгло от тряпок, которые он накладывал. — Компрессы с уксусом, — подтвердил месье Арно и дал знак одеваться: от шрамов нельзя было заразиться, а значит, они ничего не значили. — Сгодишься, хотя и потерял в весе. Жуль свел брови: неужели узнал? Поспешно допил, отставил чашку, заправил рубаху, зачем-то оглянулся на месье Арно, которого хотел поблагодарить, но тот подошел к месье Лорье и принялся следить за составлением рапорта, а потому Жуль так и не нашелся с тем, что сказать. За него это сделал Планель, давший знак выйти и следовать за ним. — Кому направят рапорт? — встревоженно спросил Жуль. — Капитану Моро, — ответил Планель, несколько удивленный тем, что Жуль, по-видимому, продолжал считать себя подотчетным капитану Рейнманду. Догадка подтвердилась тут же, когда Жуль, остановившись за спиной, поодаль, заговорил о том, что никуда не годилось и могло стоить расположения экипажа: — Не пишите капитану Рейнманду о том, что видели. Я думаю, что должен сказать сам. Мне лучше оттого, что вы здесь. Я скучал… по «Альбатросу». — Я служил с капитаном Рейнмандом больше десяти лет и счел бы за честь прослужить еще, — с достоинством разъяснил Планель, вынужденный предостерегать и вразумлять. — Капитан нашел, что я пригожусь здесь: «Опытные люди — хорошее подспорье талантливым». — Жуль почти не усомнился в том, что эти слова принадлежали капитану Рейнманду, но Планель продолжал… так, точно такого рода разговоры о капитанах не должны повторяться, по крайней мере пока они на корабле. — Мой долг — оправдать оказанное доверие. Назначение на новое судно нельзя причислить к предательству; во флоте такие переводы — распространенная практика, а потому забудь сравнивать, если хочешь остаться на «Тритоне». Не существует двух одинаковых капитанов. Новый капитан — новые порядки. Суди капитана по его делам и его экипажу. — Вы плавали с ним?.. С Моро?.. — спросил Жуль, чувствовавший, что в своих суждениях Планель опирается на что-то, что в чем-то он уже успел убедиться, а потому согласен плыть снова. — Да. «Альбатрос» не вышел в море, лишившись капитана, значительной части гарнизона и экипажа. «Тритон» один сопровождал «Манон»: часть экипажа «Альбатроса» здесь, на месте погибших, другая — на ней. — Базен? — Капитан Ташро был счастлив найти применение кулинарным талантам Базена, — иронически-сдержанно ответил Планель, и Жуль кивнул. Он видел капитана Ташро и в дни своего пребывания на «Манон», и в салоне графа де Варандейля — тот был образцово тучен и, казалось, много сильнее нуждался в Базене, чем они. — Капитан Моро — хороший человек? — Когда-нибудь думал, каково это, когда твои подначальные старше тебя едва ли не вдвое? — Жуль спрашивал его мнения, но Планель, даже видя заинтересованность во взгляде, не считал себя вправе шептаться о капитане. — Подумай, послушай и найдешь, что он не так уж плох, если смог с ними управиться. Поверь, ему уважение своих людей пришлось заслуживать. Порядки здесь другие, но Моро слушает, и этим подкупает стариков вроде меня. — Жуль старался вдуматься, но Планель угадал его сомнение. — Не веришь мне — верь своему капитану. Рейнманд дорожил своими людьми — Моро дорожит ими не меньше. — Я не колебался, когда говорил с ним, — признался Жуль, найдя правильным заверить месье Планеля в том, что все эти вопросы не означают его недовольства и что он даже не помышляет о том, чтобы возмутиться. «Тритон» так «Тритон». Он давно это принял. — Вот и славно, — кивнул Планель, проводивший Жуля до отведенного ему гамака. — Отдыхай, пока на тебя не выправили бумаги. В голове сделалось пусто, телу — легко. Все начиналось заново и начиналось правильно. Жуль забрался в гамак и запрокинул голову на пришитый к нему валик. Планель окончательно уверил его в том, что и здесь он еще может оказаться на своем месте, а потому Жуль долго не выдержал лежать вот так — слез, свернул гамак и, постояв несколько времени, пошел на верхнюю палубу спросить себе дело. Порт — место, где дела всегда больше, чем рук, особенно в послеполуденное время: одни проверяли такелаж, другие, выстроившись в цепочку, извлекали из трюма опустевшие бочки пресной воды, катили их по трапу и оставляли на берегу, третьи вычищали загоны для скота — тоже пустые. Мальчишки-юнги сновали по палубе и, не мешаясь в ногах, оказывались полезны: латали парусину, закидывали на плечо скрученные канаты и оттаскивали их с дороги, ловко карабкались по вантам, если требовалось проверить, достаточно ли крепко затянуты узлы. «Тритон» дышал опустевшими трюмами и спокойно возвышался над водой, прежде чем снова, отяжелев, опуститься в нее по грудь. Жизнь клокотала, но ее поток, составившийся из многих и многих трудящихся людей, не захватывал, минуя Жуля, еще не ставшего здесь вполне своим — его узнавали, на него оглядывались, но справлялись самостоятельно. Жуль нашел взглядом капитана Моро. Одетый по всей форме, он стоял теперь на квартердеке и следил за мерным ходом работ взглядом, опрокинутым внутрь смятенных дум, которых не рассеяла ни утренняя сцена, ни часы, прошедшие с момента их разговора в каюте. Моро скосил взгляд, заметил его и склонил голову, позволив подняться. — Думал, отправимся сегодня же? — найдя, чем объяснить это замешательство, спросил Моро. — Мы закладывали… до февраля. На случай, если вы задержитесь в море. — Не знаю, что делал после швартовки Родольф, но я предпочту закончить свои дела здесь, а не мчаться в Париж, — Моро говорил, заложив руки за спину и глядя перед собой, и это было к лучшему, потому что Жуль оказался вынужден признать: единственный раз, когда он мог наблюдать капитана Рейнманда после швартовки, тот оставил «Альбатрос» на попечение месье Планеля, а сам, прихватив его и свои бумаги, поехал к графу де Варандейлю — ждал вестей от Кларис. Отеческое… предчувствие оправдывало его и гнало в Париж, но Моро едва ли мог это знать и, должно быть, имел на все свои резоны. — Мы стоим здесь несколько дней: сначала ждали стоянки у причала, затем — когда с «Тритона» уберутся пехотинцы, — объяснил Моро, но Жуль не нуждался в разъяснениях — знал, за что недолюбливали солдат: те только и делали, что занимали место, ели и играли в карты, если все шло спокойно. — Хочу, чтобы приготовления были завершены, прежде чем они почувствуют, что могут напиться на берегу: люди работают усерднее, если знают, что их трудам скоро придет конец... Приступаешь? — помолчав, спросил Моро, кивнув в сторону бурых коров, которых гнали сквозь людскую толпу, наводнившую марсельский порт. — По трапу они не поднимутся и на нижнюю палубу сами не спустятся. Моро усмехнулся: скотину вели мимо, но им это еще предстояло — перед самым отправлением, чтобы поменьше поить и чистить, а вот до мешков с провизией и бочек могло дойти уже сегодня, если они постараются. Жуль кивнул — и поспешно сбежал по ступеням, чтобы скрыться под деревянным настилом и прибиться к тем, кто разгружал трюм. Моро же остался один — ждать, ждать до самой последней минуты, возможно, даже опоздать, чтобы не позволить тем, в Париже, считать, что капитана «Тритона» можно подозвать по свистку, а его пунктуальность есть следствие его страха. Однако и мальчишку Дидье подставлять не следовало — в Париже должны думать, что могут на него положиться. Моро и сам хотел бы в этом убедиться, прежде чем перепоручить свою жизнь ему, а значит, оставшееся время следовало употребить на то, чтобы Дидье вновь привык чувствовать над собой капитана — тогда и только тогда он не сможет предать. Присмотреться стоило — и лично, потому что что-то внутри подсказывало, что даже месье Планель знал совершенно другого юношу и, очень вероятно, располагал информацией, которая не имела никакой цены теперь, по прошествии полугода в Сен-Лазаре и парижских подворотнях. Но присматриваться, казалось, было не к чему. Один день сменял другой, а Жуль не подступался к нему с расспросами, точно мыслил своим долгом передать ему чьи-то слова, а всего прочего действительного не знал. Днем взваливал на спину мешки и втаскивал их по трапу, затем менялся с кем-то и только перекидывал их из руки в руки; согласно расписанию отстаивал свои вахты; ел за общим столом, а вечером, когда на средней палубе отдыхали, пугали друг друга суеверными байками, а потом громко пели и так же громко играли в карты и кости, не показывался наверху; в драках не участвовал, разговора ни с ним, ни с месье Планелем не искал — в каюте последнего Моро ни разу не заставал Дидье. Когда дело дошло до скотины, казалось, еще не поздно передумать и ограничиться поездкой к графу де Варандейлю. Моро догадывался: Дидье не посмеет напомнить или возразить, но заметит, запомнит ему и выйдет в море, совершенно уверенный в том, что его капитан если не трус, то по крайней мере человек, не знающий цены своему слову. Родольф Рейнманд держал слово, и именно этой привычкой относиться к тому, что говорил капитан, как к непреложной истине объяснялось непринужденное спокойствие Дидье — мальчишка знал, что капитан не нуждается в напоминаниях, что он первый заинтересован в том, чтобы никому из членов экипажа не пришлось сомневаться в нем. Коровы толклись на причале, матросы обматывали им рога — тонкая веревка шла восьмеркой. Поднимали по одной: протаскивали под брюхом плотное полотнище, проверяли крепления и тросы, затем кричали тем, кто стоял на кабестане: — Поднимай! Матросы наваливались на торчащие из шпиля рычаги, канат накручивался на ворот, и недоумевающая скотина весом в полтонны медленно поднималась над землей, покачивалась и протяжно мычала. — Ровнее! — Ровнее держи! Другие два матроса, которые держали в руках веревки потоньше, намотав их на запястья, направляли подъемный механизм и следили за тем, чтобы корова опустилась точно в грузовой люк, где ее отвязывали и размещали в стойле. Люди уставали — менялись, так Дидье оказался на кабестане и плечом к плечу с другими, кривясь, толкал от себя деревянную балку. Дело шло медленно, с проволочками и со всем напряжением сил, но после него всех ждало несколько дней отдыха в порту, и только поэтому оно не останавливалось, а люди не столько руками, сколько грудью напирали на рычаги и шли кругом. Моро не привык читать в глазах скотины смысл, но когда подвешенная на тросах корова поравнялась с ним, прежде чем медленно погрузиться в черноту трюма, он тоже почувствовал страх. Она не знала, что ее забьют, знала только, что копыта ее разом лишись почвы — и этого достало, чтобы составить понятие о смерти. Черта с два он так попадется! Погрузка была окончена, вахтенные — расставлены, остальные матросы на время распущены. Палубы обезлюдели, но ненадолго — до тех пор, пока не начали возвращаться и стягиваться на среднюю палубу «Тритона» пехотинцы. Все эти вечера Моро с месье Планелем только и делал, что снимал копии со страниц судового журнала, рапортов врачей и, наконец, списка экипажа, в котором теперь числился и Дидье. Последнее мало тревожило капитана Моро, потому что Лефевру не было дела до его людей; куда важнее было верно счесть расходы на жалование, мелкий ремонт и погрузку провианта, а после — свести их со сметами. Цифры сойдутся — и Лефевр, а значит, и граф останутся довольны. Моро в последний раз пересмотрел бумаги, стянул тесемки кожаной папки и уложил ее вместе с остальными вещами. Ничего ценного для заговорщиков эти отчеты не представляли, и все же… поехать сначала к ним и рискнуть стоило, потому что без этого разговора являться к графу, казалось, было совершенно бессмысленно. Оставалось переговорить с Дидье — так, чтобы в том случае, если что-то все-таки начнется, никто не счел, что он оказался приближен. Вызывать его накануне отъезда не представлялось… разумным, следовательно, нужно было дождаться вахты: нет ничего подозрительного в том, что он решил лично проверить, насколько Дидье соответствует характеристикам из рекомендательного письма капитана Рейнманда. — Я задержусь на почтовой станции в Бурже, — коротко произнес капитан Моро, поравнявшись с Жулем. Жуль хорошо помнил этот лениво-придирчивый взгляд, который говорил, что капитан воздерживается от замечаний не потому, что их нет, а потому, что считает: с него довольно и избранного Планелем жребия — вахты после отбоя, несмотря на все дневные труды. Однако взгляд этот говорил еще и о том, что недельного жалования должно хватить на место в почтовой карете, что до Бурже, через который идет почтовое сообщение, каждый из них доберется самостоятельно, а все прочие разговоры стоит оставить до тех пор, пока они не сядут в один экипаж. Жуль понял, кивнул и поспешно оправился, точно слова капитана Моро касались его выправки.

***

Бурже — не город, не семисоттысячный Париж, а городок, почти что предместье, с одной-единственной почтовой станцией, которая являла собой двухэтажный домик с покрытой черепицей крышей. Вокруг постоялого двора теснились конюшня, рига и навес. Моро провел здесь ночь, но с самого утра сидел в первом этаже, ждал и следил взглядом партии людей, ненадолго вываливавшихся из почтовых карет и стремящихся успеть поесть, пока меняют лошадей. Они не должны были разминуться, а значит, необходимо было терпеть, несмотря на то что, когда лошадей не было, люди оседали по столам, отогревались и принимались довольно громко молоть своими оттаявшими языками. Одетый в гражданское платье, нарочно непримечательное, Моро, запахнув свой шерстяной плащ, ждал и думал, хорошо ли выйдет, если предложить Дидье свою шпагу? В море этот жест значил бы, что судно захвачено и капитан «Тритона» сдается, но на суше навесить на этого Дидье шпагу представлялось разумным и даже необходимым, ведь иметь при себе оружие запрещалось ему, а не мальчишке. Если дружки что-то заподозрят — скажет, что сторожит его. Едва ли Дидье когда-нибудь держал в руках шпагу, чтобы в случае необходимости обнажить ее, но он-то всю свою юность проторчал в манеже, а потому не сомневался, что успел бы выхватить шпагу, окажись она под рукой. Моро поморщился: нет ничего хуже труса, старающегося выдать свою трусость за здравомыслие, разве что дурак, пытающийся сойти за храбреца. Все скверно, куда ни выверни, но Дидье оправдывался, когда докладывал ему, а значит, составившийся против власти комплот еще не мог быть по-настоящему опасен и он сыграет с ним партию в триктрак. Когда Дидье появился на пороге, Моро первым заметил его — единственного, кто осматривался, не имея другой цели, кроме как найти взглядом знакомое лицо. — Возьми себе поесть, если голоден, — предложил Моро, когда Жуль молча подошел к нему, что-то усвоивший себе после того разговора на вахте и, по-видимому, не стремящийся обнаружить их знакомства. — Я не голоден, — отозвался Жуль, во взгляде которого читалось, что ему не давало покоя отсутствие мундира, точно он сомневался, что дружки поверят, если он представит им капитана в повседневном платье, а не в мундире или по крайней мере щегольском камзоле. — Я не стану пятнать мундир, — сдержанно объяснил Моро, поднявшись из-за стола. — Скажи закладывать и… раздобудь у хозяйки мешок почище. — Мне подняться за вещами? — Жуль не спрашивал, а предлагал свою помощь в качестве извинения за те унизительные неудобства, на которые вынужден был пойти капитан Моро, потому что на них настаивал Базиль, не слишком щепетильный в вопросах чести, если они не касались сестры. — Нет нужды, — Моро позволил себе ответную деликатность, после чего поднялся наверх укладывать вещи. Легкий, как его «Тритон», по лестнице он почти взбежал, не то что его капитан, которого он втаскивал по ступеням. Жуль стряхнул это воспоминание и принялся выполнять незамысловатые поручения, чтобы по прошествии получаса они уже направлялись в Париж в арендованном капитаном экипаже. Легкий и неприхотливый, понял Жуль, когда увидел, что все имущество капитана Моро ограничивалось шпагой, несессером и не слишком внушительным дорожным сундуком, в котором томился самолично вычищенный мундир, камзол для визита к графу, запасные сорочки да две-три пары чулок. Недоставало книг и парика, да, ни следа от картонок с париками — только темно-русая косица, затянутая, пожалуй, излишне туго и оттого казавшаяся если не дерзкой, то весьма и весьма решительно настроенной. — Стоял когда-нибудь на вантах? — спросил Моро, соскучившийся ехать в тишине. — Нет. — Тебя что, капитан вообще не наказывал? — Пригрозил один раз, чтобы я собрался, — нехотя отозвался Жуль. — Испугался… за меня. — Ты вообще служил? — с каким-то полушутливым недоверием спросил Моро, после чего добавил, отчего-то довольный и гордый. — Меня наказывали. Постоянно. Я решил, что человек, если он прав, должен возвыситься над своим наказанием. Что думаешь? — Не думаю, что я был прав. Вы все видели. — Но ничего не понял, — не то возразил, не то припомнил Моро. — В один из прошлых визитов… я взял гадательную книжку мадам де Варандейль. Испугался, что кто-то заметит и спрятал ее в карман. Хотел вернуть. Таскался с ней весь рейс, читал по ней и разучивал комбинации. Бланш сказала, что мадам сначала пошлет ее, и я надеялся уговорить Бланш. Потом порка, затем тюрьма. — Хорошо, что дело было не на корабле. Жуль знал, что в действительности значили эти слова, а потому согласился: месье Планель считал своим долгом перед началом каждого плаванья зачитывать им основные пункты морского устава, так что ему и в самом деле еще повезло, что он остался жив после выдумки Бланш. — За время службы случалось всякое, — зачем-то вслух принялся размышлять Моро. — Есть то, чем я не горжусь. Под опекающим крылом «Альбатроса» мне было бы тесно, но Родольф умеет задавать мыслям верный курс. Согласен?.. Жуль кивнул, но не ответил, потому что толком не понимал, что значит этот разговор и для чего капитан старается сойтись с ним: от скуки или из опасения за свою жизнь, а может... просто потому, что с некоторых пор он числится на «Тритоне»? Наконец, экипаж остановился. Моро соскочил со складной подножки и теперь щедро платил за простой и… сохранность своих вещей. Жуль знал: дальше следовало идти пешком, и мешок колол ему руки, тот самый, который совершенно непостижимым, неведомым ему образом должен был оказаться на голове капитана Моро. Хотел бы он посмотреть на того, кто сможет провернуть это со всем почтением к фигуре капитана, да так, чтобы капитан не остался задет! — Пора? — спросил Моро, когда они отошли от экипажа в тень составлявших улицу домов. Жуль кивнул. Моро видел, что пальцы его сворачивают мешку шею, тот почти превратился в толстый жгут, и его провожатый, очевидно, нуждался в помощи. — Я сам, — предложил Моро, видевший в этой скованности добрый знак. Жуль не смел, а значит, перед ним стоял в сущности неплохой человек, вполне умеренный в своих взглядах и все еще уважающий старшего по званию; сам же он начинал что-то значить для того, кто ходил под его началом не больше недели, и, по-видимому, не возбуждал к себе ненависти — в противном случае все низкие, подлые человеческие инстинкты заговорили бы в Дидье здесь, в переплетенье грязных парижских улиц. Моро протянул руку и взял мешок из пальцев, что, казалось, и вовсе не держали его. Вывернул наизнанку, вытряхнул, со всей обстоятельностью удостоверился, что прорех нет, точно ему это тоже было важно, после чего вывернул обратно и взглянул на Жуля с каким-то мальчишеским задором: — Придерживай и направляй меня. Если нужно — это приказ, — то ли шутливо, то ли ободряюще прибавил Моро и в самом деле сунул голову в мешок, спустив его до самых плеч… так запросто, точно эта выходка ему вовсе ничего не стоила. Моро не должен был чувствовать себя в безопасности, а он заботился только о том, чтобы не споткнуться и не поскользнуться. Жуль перехватил его руку повыше локтя и повел, как учил Базиль; Моро же очень скоро приноровился к его шагу, но всю дорогу молчал, по всей видимости, приготовляясь к тому разговору, который действительно мог иметь значение. Было к лучшему, что с мешком на голове капитан Моро не мог видеть вопиющей неорганизованности их рядов: когда Жуль заметил Жана, тот спал, сидя на деревянной тумбе, которую приволок на место своей вахты. Жуль отпустил Моро, чтобы, не окликая Жана издалека, подойти и растолкать его. — Зови, — настороженным шепотом сказал Жуль. — Капитан здесь. Жан понимал, что поднимать шум не следует, но вместе с тем не мог поверить в то, что Базиль не шутил и Жуль действительно притащил к ним сюда офицера флота Его Величества, а потому просто не двигался с места, уставившись на темный силуэт. Явись ему сам Людовик — Жан оказался бы повергнут в не меньшее оцепенение. — Шевелись давай, — поторопил Жуль, опасаясь припоминать Жану, что отсюда до кофейни не меньше часа, а значит, они успеют тут промерзнуть. Жан слез со своей тумбы, какой-то вдруг совершенно проснувшийся, и, не говоря ни слова, поспешил передать это известие Базилю. — Ждать долго, — объяснил Жуль, возвратившись к капитану с тем, чтобы подвести его к освободившейся тумбе и предложить сесть. Жуль не нашел ничего лучше, как хлопнуть ладонью по глухим деревяшкам, чтобы Моро понял, где именно стоит этот ящик, затем обошел совершенно пустой тупик, для чего-то отметив, что никакой женщины с младенцем на руках здесь нет, если только… Базиль не вздумает посреди ночи доставить ее сюда. Казалось, прошла вечность, прежде чем они расслышали шаги и Моро с достоинством поднялся на ноги, привычно заложив руки за спину: несли что-то тяжелое — это стало ясно по тому, что вместо гулко хлюпающих шагов слышалось шарканье ног, которых не поднимали от дороги. Базиль с Жаном в самом деле тащили какой-то тяжелый ящик, Шарль с Этьеном шли рядом, тоже не слишком отдохнувшие. По-видимому, ящик оказался тяжел — и они волокли его попеременно. Ящик грузно опустился поперек улицы, Базиль выпрямился, Жуль помог капитану Моро встать точно напротив него — это значило начало переговоров. — Кто говорит от лица народа? — спросил Моро. — Базиль. — Моро, капитан «Тритона», — в ответ выговорил он. — Я хочу знать, что республика не стыдится показать свое лицо, потому что в противном случае мне не о чем говорить с ней. Жуль переглянулся с Шарлем: Моро потребовал снять мешок, но сделал это так, что поддел — и вышло, что лицо прячет Базиль, а не он. Базиль колебался — чувствовал, что инициатива почти перехвачена, но все же мотнул головой в знак того, что Жуль может стащить мешок с головы капитана Моро, которому одно это и нужно было, чтобы проверить свою догадку: представитель этой делегации, назвавшийся Базилем, в самом деле походил на Бланш — такой же низкорослый и дерзкий. — Дидье подтвердит: я не расспрашивал его и не выведывал о вас, потому что вы хотели говорить со мной, а я согласился вас выслушать. Говорите. — Вы подтверждаете, что называли королеву австриячкой, всякое действие которой есть злоумышление против народа Франции, нужд которого она не понимает и не хочет знать? — В салоне я сказал то, чего не сказал бы во флоте. — Вы не хозяин своему языку? — наседал Базиль. — Называли или нет? — Я уже признал, что называл, — с холодным презрением указал Моро, потому что переговоры в отношении него принимали вид пристрастного допроса. — Значит ли это, что действия этой женщины возмущают ваши гражданские чувства? — Не все из них встречают одобрение. — Считаете ли вы, что достойный гражданин вправе оставаться в стороне, когда габсбургская волчица терзает его отечество? — Много ли нашлось достойных? — парировал Моро, сочтя, что с него довольно, что последнее оскорбительно и неприемлемо. — Здесь… все, верно? — Достаточно, чтобы подать пример другим округам. — Пример чего? Кровавого погрома, на который вы осмелились решиться из вероломства или из зависти? Жуль впервые столь отчетливо расслышал, что «вы» капитана Моро относилось ко всей Базилевой своре, тогда как Базиль, сам того не сознавая, обращался на «вы» к нему одному, и это значило, что он заходится оттого, что не смеет угрожать представшему перед ним человеку. — Мне не нужно от них ни единого су, — до дрожи задето отчеканил Базиль. — Тогда что нужно? — Я полагал, сударь, что образованные люди вроде вас не гнушаются чтением газет. Для такого чистенького господина, как вы, рост налогов, разумеется, нескоро станет чувствителен, но неужели ваша честь, ваша совесть, ваше чувство справедливости не входят в противоречие с тем, что становится известно достоверно: ожерелье королевы куплено кардиналом Роганом за один миллион шестьсот тысяч ливров, в то время как не каждая парижанка может выкормить свое дитя. Деревня вокруг Малого Трианона обошлась короне в сто тысяч ливров — все эти искусственно состаренные домики, словно в насмешку над теми, кто ютится на чердаках и не может заделать крышу. Придворные дамы, переодетые пастушками, и матери таких, как он, — Базиль дернул головой в сторону Жуля, — крестьянки, по щиколотку погрязшие в навозной жиже с вилами в намозоленных руках. Ни один отец не выпорет своего сына так бесчеловечно, как любой из благодетельных отцов народа выпорол бы любого из нас — в назидание и из чувства долга. И вы смеете, капитан Моро, называть завистью естественное желание пресечь развратившую их безнаказанность? Безнаказанность, сделавшую их надменными, жестокими и, наконец, опасными. — Что вам нужно? — с какой-то независимой требовательностью повторил Моро. — Справедливость, — не дрогнув, произнес Шарль, лучше самого Базиля знавший, что никакой определенной идеи у них нет. — Любой ценой, — подхватил Базиль. — Он сказал, — Базиль снова указал на Жуля, но не выпустил взгляда Моро, — оружие, которое есть на вашем… «Тритоне», не повезут из Марселя в Париж. Я согласен, что это было бы неосторжно с вашей стороны, а потому… припас кое-что, — Базиль наклонился, открыл и откинул крышку ящика, затем отступил на шаг. — Не спешите советовать мне навестить городской арсенал: такие визиты не наносят с пустыми руками. Нас много, в этом и других округах, и мне нужно больше. Оружия и людей, которые способны держать его в руках, — победительно и вместе с тем как-то неизъяснимо язвительно проговорил Базиль, предоставлявший смотреть и медленно сознавать, что это тот самый ящик, стоявший в кухне Поля и вечно заваленный чем-то; ящик, до которого никому не было ровным счетом никакого дела, но который мог вооружить порядочное количество пылких французов. — Я могу взглянуть? — спросил Моро, заинтригованный, но нисколько не напуганный этим очевидным свидетельством самого истового, самого ревностного патриотизма. Базиль кивнул. Этьен поднес фонарь, который до того не поднимал, чтобы не высвечивать лица. Моро присел возле отверстого ящика и принялся перебирать его содержимое; нарочно медленно вынимал из него то одно, то другое ружье и, держа на весу, уперевшись локтем в колено, касался ствола, ложи, проверял замки. Наконец, оставил это занятие и поднялся. — Хлам. — Моро видел, что Базиль не поверил ему, так его передернуло от одного этого слова. — Не знаю, где вы их прятали, но те, что лежат на дне ящика, разъела ржавчина. Жуль вслушивался в каждое слово капитана Моро и сверялся с Шарлем, потому что взглянуть на Базиля не решался, особенно теперь, когда вынесенный ружьям приговор в действительности оказался приговором всему, чем жил Базиль, и прежде всего его надеждам на вооруженное восстание. Шарль отвечал тем же: в кухне! Они похоронили революцию в душной кухоньке кофейни — и засыпали ее землей каждый раз, когда поднимали стулья и корзины, прежде чем плеснуть воды на половицы. — На прикладах сколы, подогнивные пружины нуждаются в замене, стволы повреждены — трещин нет, но я даже пальцами чувствую бугры, — Моро продолжал до тех пор, пока Базиль, не выдержав, не рванул из ящика первое попавшееся ружье. — Посмотрим, чего стоят ваши слова. — Базиль плашмя толкнул ружьем Моро в грудь — так, что тому пришлось его перехватить. — Стреляйте в меня. — Ружья неисправны, — вразумляюще настаивал Моро, отчего-то позволивший интонациям перемениться. — Даже если бы я мог скусить патрон, я бы не выстрелил, потому что это небезопасно, а я нужен вам живым. Мятежник, смутьян, подстрекатель — Базиль тем не менее оказался человеком, которого было за что уважать: он пришел сюда в совершенной готовности дойти до конца, и если выходило так, что для того, чтобы доказать, что хваленый капитан лжет, надо умереть, то Базиль готов был подать пример. Базиль не доверял ему по наущению какого-то тайного инстинкта, а потому, Моро чувствовал, уготовлял ему оказаться или врагом, или союзником в присутствии всех этих людей, которые ждали действий. — Человек, который вам это продал, по-видимому, не пожелал рисковать, — вновь со всею сдержанность заговорил Моро, и в его голосе слышалась человечность по отношению к Базилю, который оказался достоин ее только потому, что в решительную минуту жертвовал собой, а не своими людьми. Однако в своей одержимости Базиль не замечал главного — чудовищного несоответствия между ничтожностью тех средств, которыми располагал, и величием задачи, осуществление которой считал своим долгом. — Я думаю, что ваш осторожный друг как-то связан с американской кампанией, потому что не все ружья наши — есть и английские. Парижский договор подписан, но ростбифы до сих пор не простили нам, поэтому торговое судно графа де Варандейля нуждается в сопровождении. Я сражался за независимость Штатов и до сих плачу за нее жизнями своих людей. Он рассказывал? — Моро сослался на Жуля, которого не видел, но чувствовал за своим плечом, и в запальчивости продолжил, не дождавшись подтверждения. — Про «Нервную Нелли» мистера Барлоу, про английские брандеры, про искалеченную судьбу своего капитана и моего друга, который подыскал мне место у графа, когда у короны исчезла нужда, а вместе с нею и средства содержать флот. Офицерский состав расформировали, оставшимся выплачивали треть жалования; Рейнманд ушел сам, со мной были счастливы проститься. Никто не знал, что именно сообщало этой минуте оттенок почти сакральной торжественности, но чем дольше Жуль слушал, тем истовее верил словам месье Планеля: он воочию зрел Бога и земного царя. Шарль же старался принять одно: даже будь ружья в прекрасном состоянии — они не сделали бы для Базиля больше, чем это вещественное напоминание о том, какие подношения несут к алтарям Свободы. — Безусловно, я сознаю, что независимость Штатов оплачена трудами и жизнями французов, за чью свободу не вступится ни одна армия, потому что монархический принцип важнее благосостояния народа. Плевать они хотели на независимость колонии, подрыв гегемонии Британии в Атлантике — вот первопричина и цель, но начнись революция здесь — все родственные дома стянут войска к границе, и прежде всего нам следует ждать австрийских пушек. Подумайте об этом — вы все, — предостерегающе отчеркнул Моро. — Я видел кровь и видел смерть; стоит вам протянуть руки к короне — Ее Величество поднимет шум, заверещит, что ее обокрали, и все венценосцы Европы в единодушном порыве негодования примутся угрожать вору расправой, потому что, только наказав его, они смогут защитить себя. Жуль никогда этого не спрашивал, никогда в это не входил, капитан же, казалось, нарочно умалчивал и таил от него правду, а он все это время так страшно мало понимал, что до него только теперь доходил весь усыпительный смысл философии доброго Жан-Жака, которую проповедовал капитан Рейнманд. Хотел ли капитан сделать так, чтобы он никогда не узнал? Жуль этого не принимал, потому что в таком случае его не следовало перепоручать капитану Моро, который едва ли верил в кротких душой друзей натуры, что живут счастливо, руководствуясь единственно своими естественными добродетелями. Но что сказал бы капитан, если бы узнал, что самый горячий его сторонник оказался одним из устроителей этой сходки, все участники которой готовы были сжечь то, во имя чего он рисковал жизнью, ради утверждения идеалов, которые он же привил?.. — Избавьтесь от этого. Утопите в Сене, пока не рассвело, наладьте сообщение с другими округами. Осторожность, терпение и время — вот чем следует вооружаться и вам, и мне. Мятежная сходка, по уставу, — смерть. Моро говорил правду. Морской устав обещал смерть всем, на кого донесут, не исключая капитана. — Я увидел достаточно, чтобы позволить себе действовать осмотрительно. Дидье, — подозвал Моро, — идем, выведешь меня из этой клоаки. Жуль оглянулся на Базиля, который тяжело дышал, стоя на руинах своих вероломных надежд, потому что ничего не было кончено. Было что-то неправильное в том, чтобы оставлять его вот так, когда никто толком не понимал, к чьему удовольствию все решилось. Но он никогда не обещал остаться, а Моро не сделал никаких попыток связаться с Базилем впредь, да и зачем, если всегда можно послать его? — Как ваше предприятие, капитан? — весело спросил извозчик, соскучившийся ждать их, французского Ловласа и его слугу, чья нехитрая роль состояла в том, чтобы стеречь лестницу, по которой его господин взбирался к вершинам земного счастья. — Успешно, — оборвал Моро, так что извозчик едва ли мог усомниться в том, что добродетели какой-нибудь хорошенькой мадам в очередной раз с успехом выдержали любовную осаду и не позволили взять на абордаж свою госпожу. Новых вопросов не последовало. Все это значило, что сказано достаточно, а теперь — отбой. Неважно где, в первом же гостевом доме, в котором остались свободные комнаты.

***

Фаустина ждала, когда дядюшка и месье Лефевр отпустят капитана Моро, который явился к ним с докладом, в вычищенном мундире и с увесистой папкой каких-то документов. Она полагала, что Моро не откажется остаться на ужин, и все же слишком волновалась, что им не позволят переговорить, а потому ждала… не у самых дверей дядюшкиной приемной, нет, — у лестницы, миновать которую было никак нельзя, поскольку она разделяет мужскую и женскую половины дома. Моро с немым вопросом взглянул на нее, точно совсем не ждал или считал, что теперь им не о чем говорить. — Обстоятельства изменились, — Титин заставила себя произнести эти слова, потому что видела перед собой вовсе не того человека, с которым расставалась полгода назад и от которого получила то письмо, что и теперь согревало ее сердце, отказывающееся верить теням, легшим на его лицо. — Я предполагал, что они изменятся, — сдержанно, вполне владея своими чувствами заверил Моро, и это показалось Титин хуже всего. — Дядюшка уведомил вас?.. — взволнованно и оттого едва слышно прошептала Титин, которой все показалось вдруг столь ясным, что спрашивать уже и не следовало. — Да, и я… — Моро нуждался во времени, в нескольких мучительно долгих мгновениях, в которые он тщетно стараясь принудить себя освободиться от тягостных мыслей, всколыхнувшихся минувшей ночью, чтобы говорить с Фаустиной о том, для чего она ждала его. Наконец, он нашелся. — Я счастлив поздравить вас тем, какое впечатление вы… — Почему?.. — Фаустина сдалась первой, потому что сочиненная любезность казалась ей слишком тяжела. — Почему от меня отказываются под такими нелепыми предлогами? Дядя торгуется — и не может продать, почему? Титин успела уверить себя, что Моро непременно откажется и не примет новых условий, и теперь, когда все было кончено, отступала, держа против себя копье, чтобы даже не вздумал подступаться к ней со своими заготовленными, а потому пошлыми оправданиями. — С чего вы это взяли? — в не менее требовательном недоумении спросил Моро, и Титин едва не выронила копье. Аудиенция с графом и месье Лефевером была для Моро и вполовину не так тяжела, как тревоги Титин, казавшиеся до странности неосновательными. Однако Титин держалась с достоинством, которое постепенно рассеивало туман неопределенности. — Мой дебют в Версале для вас означает, что вам придется оставить конвоирование, — выговорила она. — Не теперь, разумеется, а когда дядюшке удастся выхлопотать для вас одно из мест, что показались ему достойными меня. Из-за того, что война окончена, нельзя ждать, чтобы это случилось скоро, а без этого дядя и слышать не хочет о церемонии. — Я не намерен выходить из воли вашего дядюшки. — Зачем вам ждать? Откладывать на потом? Рисковать, отказываясь от многих и, быть может, даже лучших возможностей, зная, что дяде ничего не стоит передумать? Титин не верила — и оттого ей не удавалось расслышать признания, которое любая другая женщина легко узнала бы в этих смиренных чувством словах, но которое предназначалось не им, а ей, неискушенной и тем одним поощряющей к тому, чтобы смелее вести это нежное наступление. — Если вдруг мне надоест ждать… я спрошу вас, согласны ли вы сбежать и венчаться тайно? — Титин чувствовала, что руки ее, которыми она держалась за древко копья, вдруг отяжелели оттого, что наконечник его почти зримо прошел сквозь мундир, увяз в груди, провернулся в ней и теперь вцеплялся в ребра. — Пока что же я согласен вас заслужить. Подняться к вам. Достигнуть вас, потому что полгода назад оказался очарован вашей искренностью и прямотой. Она наконец расслышала — и Моро торжествовал, успев заметить первую перемену, тронувшую все еще недоверчивый взгляд. — Я улыбалась, — не зная, что принято отвечать, почти испуганно призналась Титин, постаравшись улыбнуться снова. Не вышло, не получилось. Слишком тягостно оставаться одной, и оттого она не выпускала древка копья. Держалась за него — и с усилием, чувствительными рывками подтягивала к себе каждым сказанным словом. — Стало быть, вы получили мое письмо? — Да. — И вы… запомнили имя второго капитана? — польщенный ее ответом, шепотом спросил Моро. — Натаниэль Моро, — ответила Титин тем же сокровенным шепотом, который от волнения сделался невыразимо чувственным. — Вы позволите… стать первым? — Титин кивнула, вжавшись в перила, но вместе с тем позволяя мягко отнять от них свою руку, которая осторожно опустилась на его локоть. Она подняла взгляд своих влажных глаз, сделавшихся вдруг гипнотически глубокими, а потому вполне способными заверить счастливого любовника в том, что эгида суровых добродетелей, под которой в долгие дни его отсутствия тайно расцветала ее чувственность, если еще не отброшена, то по крайней мере отведена в сторону — и нужно только осмелиться и дерзнуть, чтобы достичь ее. — Я не отступлюсь, — поклялся Моро, приникнув к ее распавшимся губам. Титин судорожно всхлипнула и стиснула его локоть, точно это была последняя опора, что ей оставалась. Слишком сосредоточенная на своих чувствованиях, приливших лицу и шее и затопивших ее, она не замечала, что Моро находился в том роде воодушевления, которое свидетель минувшей ночи, отринув последние сомнения, назвал бы мрачным. Однако согретый чувством и им же умягченный воск девичьих губ одинаково долго помнил оттиск печатей, скреплявшей первые клятвы, неважно, даны ли они пылким любовником или же гражданином, страстно желающим блага своему отечеству. — У меня есть кое-что, что сможет вас осчастливить, — отстранившись, шепотом произнес Моро, все еще склоненный к Титин, готовой принять любые свидетельства его сердечного чувства. Он отвел руку и открыл помещавшуюся в ней папку, поспешно пересмотрел бумаги и вскоре извлек нужный список с поименным перечнем экипажа «Тритона», который теперь лежал поверх всех прочих бумаг, так что Титин могла следить по нему указательным пальчиком. — Вы нашли его? — воскликнула Титин и подняла взгляд, польщенно и вместе с тем признательно улыбнувшись оттого, что ее пальчик остановился на фамилии Дидье. — Вот видите? — спросил Моро, точно не знал ничего проще, чем рассеивать напрасные тревоги прелестных созданий, и видел, что Титин узнает в нем того, о ком писал отец Рамо и кто еще тогда… в Сен-Лазаре… После всех ее смешных упреков — просто потому, что ей было небезразлично… Благодарная и искренне тронутая, она не находила слов!.. — Он теперь при мне, но по-прежнему предан вам и своему капитану, — заверил капитан Моро, прибегнувший к тому подчеркнуто деловому тону, которым принято отчитываться перед вышестоящим лицом и который Титин польщенно приняла, как какую-нибудь забавную безделушку. — У меня тоже кое-что есть для вас… Я вам верю, поэтому это не подарок — маленькая просьба, — предупредила она, прежде чем ненадолго оставить его и возвратиться уже с совершенно непримечательным конвертом, который вернул ей настоятель Рамо и который она с тех пор трепетно оберегала как последнюю волю Родольфа Рейнманда. — От капитана Рейнманда… для юноши Дидье, — доверительно объяснила Титин, прижав конверт к груди своего капитана, чтобы он понял, как ей это важно, и смог принять письмо, только коснувшись руки. — Отдайте ему нераспечатанным. Моро обещал и на ее глазах вложил письмо в свою папку, тесемки которой Титин, зачем-то улыбнувшись ему, сама взялась завязать. Нужно стать вторым Калиостро, чтобы незаметно для Фаустины подговорить графа вооружить коридорных лакеев, а лучше и вовсе на смену этим разнеженным увальням поставить гвардейцев. Простучать все стены, допросить слуг, дознаться. Моро оглянулся — Бланш, точно нарочно, нигде не показывалась.