Под крылом «Альбатроса»

На протяжении нескольких дней Жуль в сопровождении капитана исследовал город: капитан знакомил его со своими поставщиками, чьи лавки и магазины располагались в окружных кварталах, и делал заказы, за которыми после намеревался послать Жуля. Они переходили с одной стороны улицы на противоположную, когда же улица оканчивалась и впадала в другую, вместе с потоком людей сворачивали на нее и шли на всех парусах даже по широким бульварам, предназначенным для размеренных прогулок. Иногда они останавливались, заглядывали к портным, и тогда с Жуля снимали мерки. Жуль старался запоминать адреса, а потому задерживался у каждой двери, из которой они выходили, отступал на несколько шагов, взглядывал на вывеску, читал — и медленно, точно не вполне сознательно, загибал палец, после чего вновь догонял капитана и, поравнявшись с ним, принимался мысленно повторять маршрут с самого начала — на случай, если капитан решит испытать его память. Капитан Рейнманд покупал дорогие тонкие рубашки, кружевные воротники и манжеты и — Жуль заметил — совсем не торговался, в отличие от его мамаши, которая ругалась из-за каждого су. Если же рыночная ссора не прекращалась, мадам Дидье подзывала и впутывала его. Жуль вспомнил, что мать торговалась и в тот день, когда он нанялся на «Альбатрос» юнгой, твердила, что он собьется с пути, если у него заведутся деньги, заверяла, что станет трудиться и много чего еще, именно поэтому его полное полугодовое жалование капитан выплатил ей сразу же... чтобы отвязалась. Стыд, казалось, за эти полгода настоялся и отлился в отчетливое сознание того, как унизительно торговаться: Жуль впервые помыслил о свободных средствах, которых когда-нибудь должно было стать достаточно. Он надеялся совсем скоро перестать быть юнгой, которого в свободные вечера учат чтению и письму, сделаться по-настоящему полезным, незаменимым, возможно, даже стать старшим помощником капитана, после того как на них нападут англичане и во время схватки застрелят из револьвера нынешнего его помощника — месье Планеля. Находясь за много лье от Марселя, Жуль легко жертвовал месье Планелем в пользу своих честолюбивых мечтаний. Однако Жуль ничем не выдавал этих стремлений, только пальцы его, наполовину скрытые манжетом, время от времени разгибались и снова исчезали под широким кружевом. Жуль решил, что если капитан забудет усадить его за книги — он верил, что капитан именно забывал, потому что не думал, что мог заслужить отдых, — то вечером или даже ночью он сможет осторожно выбраться из арендованных комнат и еще раз повторить весь проделанный ими путь, чтобы на следующее утро расторопно исполнить все поручения и ничего не перепутать. Капитан не забыл, и на все его вопросы Жуль отвечал дурно, потому что в голове его непрестанно вращались вывески домов и слова случайных прохожих, платья, лица, названия кварталов, улиц и лавок, от неустанного повторения сплавлявшиеся в одно нерасчленимое целое. Наутро капитан представил ему письменный перечень заказанных у поставщиков товаров, сопровожденный всеми необходимыми сведениями: Жуль оказался спасен.

***

Поговаривали, что капитан Рейнманд был фатоват, но Жуль никогда не верил тому, что говорили другие матросы, — до этой минуты. Родольф Рейнманд стоял перед зеркалом, схватывающим его фигуру в полный рост, отведя в сторону согнутую в локте руку и рассматривая в отражении массивный перстень. Положение его ног, одну из которых он выставил чуть вперед, служило, в свою очередь, подтверждением других слухов — капитан гордился своими красивыми икрами и надевал чулки еще мокрыми, чтобы они высыхали по ноге. Во всей позе его открылось вдруг что-то птичье. Открылось с такой самоочевидной ясностью, что уже не могло быть вычеркнуто из памяти, так что все последующие полчаса, прислуживая ему, Жуль мог только вносить уточнения в это свое впечатление. Он заключил, например, что капитан в пепельном парике и лавандовом камзоле, доходящем до середины бедра, был, конечно, крупной и тяжелой птицей, не лишенной, впрочем, своего изящества и совсем не смешной. Птицей, сознающей свое достоинство и с каждым шагом утверждающей его. Морской птицей. Альбатросом. — Мы приглашены графом на интимный ужин: всего пять перемен и несколько лакеев. Будет присутствовать месье Лефевр — с ним ты уже знаком, — несколько друзей дома, графиня. Ей рассказали о моем протеже, она заинтригована, поэтому за столом ты станешь прислуживать мне… точно так же, как и прежде на корабле, — заметив его замешательство, капитан поспешил предупредить возможные возражения. — Я хочу, чтобы тебя видели, поэтому стой в отдалении, у стены, и не задерживайся в кухне. Если решат о чем-то спросить — отвечай простодушно: чистосердечие — пока что единственное несомненное твое достоинство. Оно произведет положительное впечатление, а вызовет смех — не придавай значения и смейся. Понимаешь ты меня?.. — Понимаю, — нехотя ответил Жуль, принужденно надевая верхнее платье поверх светлого, но ничем не расшитого камзола. Капитан, разумеется, не назвал имен, но он и по одному содержанию пригласительной записки понял, что о них говорили. Говорили за спиной, а значит, говорили дурно. Жуль сделался мрачен: Лефевр не нравился ему потому, что не давал этому пустячному происшествию забыться — иначе откуда бы графине де Варандейль знать о нем, да и вообще интересоваться им? В деревне такое не прощалось. В деревне такого, как месье Лефевр, не постеснялись бы свалить с ног и хорошенько проучить кулаками, вне зависимости от того, осмелился бы он повторить свои слова в лицо или нет. Однако поступить так в доме графа де Варандейля значило поступить варварски, значило подвести капитана, а потому Жуль решил держаться хорошо и понравиться, прежде всего графине, а через нее и графу, тем самым обезопасив свою фигуру от замечаний месье Лефевра. Пусть знает, что между трапезой на суше и на море разница не столь уж существенная, а он еще сможет проявить себя с лучшей стороны. — Скажите, капитан… — взволнованный своим дурным предчувствием, Жуль все же осмелился обратиться к капитану Рейнманду с вопросом. — Да? — Вы ведь не подчиняетесь господину Лефевру, значит, и я не должен. — Оставь эту мысль. — Вы ему не подчиняетесь? — с истинно провинциальным упрямством повторил Жуль, не хотевший принимать того, что капитан нашел и самую мысль о неподчинении месье Лефевру опасной. Однако этим вопросом Жуль выдал только то, что в голове его засел один-единственный авторитет, чьего крушения он никак не хотел допустить. — Я подчиняюсь графу де Варандейлю, Лефевр же всегда при нем. — Но он не может навредить вам, — негодующе выговорил Жуль, стараясь заполучить хоть сколько-нибудь определенный ответ, и черты лица его ожесточились, потому что других, уклончивых ответов он не понимал и отчего-то даже страшился. Жулю не хотелось допускать и мысли о том, что в мире есть сила, способная сокрушить капитана, и еще меньше хотелось верить, что сила эта — ничтожество Лефевр, который только и умеет, что сводить счета. Это и он умел, а он никогда ничему не учился. Другое дело — капитан. Капитан, оставаясь праведным христианином, читал современных философов, и потому знал все, о чем он только мог спросить. Сведущий в науках, капитан сам составлял реестры погрузок и рассчитывал, как распределить жалованье. Он помнил о каждом нанявшемся к нему матросе и всегда с участием осведомлялся о том, что случалось в семье того или иного из них. К капитану шли за советом и помощью. Взгляд его спокойных глаз охватывал море с высоты птичьего полета, он никогда не терял присутствия духа и редко лишался самообладания, но именно потому, что Лефевру удалось стать причиной той гневной вспышки капитана, Жуль подозревал этого господина в том, что от него могла исходить угроза для человека, который одним лишь усилием своей неколебимой воли добился того, что на «Альбатросе» утвердился дух Просвещения; человека, за которого он желал бы умереть. — Не думаю, что он вздумает интриговать против меня только потому, что ему пришлось самому взять отчеты из твоих рук, в противном случае — мы дадим ему генеральное сражение, — с достоинством произнес капитан Рейнманд, который под «мы» иногда подразумевал «я», но Жуль знал: много чаще его «я» все-таки значило «мы». — Таков наш план, а теперь в путь, — оптимистически присовокупил капитан Рейнманд, и слова его воодушевили Жуля: он немного самодовольно улыбнулся на одну сторону, польщенный этим «мы» и гордый им. Генеральное сражение — именно. Так они и поступят.