Под крылом «Альбатроса»

— Сколько нам туда добираться? — Жуль задал этот вопрос, как только занял свое место напротив капитана: он всегда разговаривал с подвозившим его извозчиком — ему представлялось вежливым спросить о чем-нибудь незнакомца и через то сойтись с ним, чтобы не ехать в молчании и не казаться совсем чужим. Капитан же зачастую предпочитал оставаться немотствующим попутчиком, и тогда вокруг его фигуры самопроизвольно выстраивался квартедек — священное место, находящееся на один уровень выше верхней палубы; место, где подписывались соглашения; место, с которого отдавались приказы и осуществлялся надзор за всем, что происходит на «Альбатросе». Жуль не знал о жизни капитана Рейнманда ничего, кроме его повседневных привычек, и не мог представить, что происходило в ней, когда тот покидал свое судно, и происходило ли вообще, а потому выходило так, что капитан Рейнманд больше него виноват в том, что ему приходится задавать глупые вопросы. Жуль, конечно, и сам понимал, что вопрос это глупый, поэтому заранее приготовился отстаивать противное, а именно — для этого вопроса у него действительно имелись основания. Однако капитан Рейнманд отвечал ему с каким-то меланхоличным самодовольством: — Ты уже видел этот дом. Жуль не привык читать в лице капитана того выражения, которое при этих словах проступило еще отчетливее, но готов был поклясться, что уже видел его тогда — в зеркале. Почти неуловимое торжество заранее — в мыслях — осчастливленного любовника ему еще не было знакомо, тогда как капитан, возможно, впервые за все время своего отсутствия подпустил сладостную надежду достаточно близко для того, чтобы воспоминание о женщине оказалось способно отвлечь его от настоящей действительности. — Но тогда мы ехали туда из Марселя, а теперь едем из Парижа, — возразил Жуль, но капитан и на этот раз отвечал ему отстраненно и коротко: — Столько же, сколько от дома графа до комнат в Париже. Еще несколько месяцев назад капитан Рейнманд всерьез принялся бы объяснять, что расстояние до графской резиденции не изменится от направления их движения, но сейчас он позволял себе — быть может, напрасно — утешительную мысль, маленькое заблуждение, состоящее в том, что с некоторых пор Жуль не нуждался в дополнительных разъяснениях, чтобы усвоить такого рода предметы. — Вы не думали, капитан… — выдержав почтительную паузу, Жуль вдруг снова заговорил и как человек наглядного примера, придержавшись рукой за спинку сидения, привстал в экипаже. — Вы не думали, что, если бы она была чуть выше, в ней можно было бы стоять в полный рост? — посмотрев на капитана сверху вниз, Жуль встретился с ним взглядом и тут же послушно сел, не дождавшись соответствующего распоряжения: впервые за время их поездки капитан посмотрел на него по-настоящему, а не просто и неопределенно взглянул в его сторону. Он достиг своего: капитан Рейнманд не выдержал того, что находящийся на его попечении юноша догадался показать себя таким невежественным накануне предстоящего вечера в доме графа. — Едва ли это приходило мне в голову, — справившись с первым впечатлением от этой выходки, невозмутимо ответил капитан, отчего Жулю сделалось неловко за свой поступок: лучше бы его отчитали, чем оставили вот так… наедине со своими мыслями, в которых он знал, что он это нарочно, но толком не понимал, зачем и для чего. Не из ревности же. Жуль привык действовать по первому побуждению и еще не развился до такой степени, когда неосознанные поступки человеком просто не совершаются, потому как в них для него отсутствует прямая необходимость. — Если нужно выпрямиться в спине во время долгого переезда, всегда можно лечь, — веско заметил капитан и точно для иллюстрации своих слов отклонился назад, но так, чтобы затылок не касался спинки сидения. Капитан производил впечатление человека, готового погрузиться в дрему и привыкшего стоически сносить любые неудобства, но Жуль знал, что выспаться в тряском экипаже невозможно, даже если разуться и постараться лечь — все равно не поместишься. Он ни за что не желал согласиться с капитаном в этом пункте и спросил снова: — Но все-таки… почему их не делают хоть немного выше? — И за что бы ты держался? За стекла? — не поднимая век, осведомился капитан, сочтя, что единственным средством отделаться от этого разговора будет предоставить Жулю пищу для размышлений. Проект его в действительности не был продуман столь детально, а ум не справился с неожиданно открывшимися под водой рифами, и Жуль осекся и присмирел, возразив напоследок, что «вовсе не обязательно за стекла». Оставшуюся часть пути они провели в молчании: капитан — занимаясь своими амурами, а Жуль — осиливая поставленную перед ним задачу, потому как первой, второй и третьей его мыслью оказывались тросы различной толщины. Канаты, затем кабельтовы, а после них и перлини… ничто из этого не обеспечивало достаточной устойчивости при передвижении по суше. Когда же экипаж остановился и им открыли дверь, Жуль выбрался наружу вслед за капитаном и как бы в завершение неоконченного разговора утвердительно произнес: — Я бы держался за ручку, приделанную где-нибудь под крышей. Капитан не ответил, но на широкую парадную лестницу Жуль все равно ступил с гордостью, вполне сознавая, что отстоял внесенное предложение. Он даже решил при случае поделиться им с людьми, более сведущими в данном вопросе, а именно — с плотниками в каретном сарае, потому что капитана, конечно, мог заинтересовать только тот проект, который касался усовершенствования «Альбатроса». Они шли и шли, а перед ними открывались двери — Жуль почти заскучал от этого однообразного зрелища, поскольку отделка стен его нисколько не занимала и едва ли могла соперничать в его восприятии с отделкой обшлагов графских лакеев, первое впечатление от которых уже давно потеряло свою силу. Однако неожиданное происшествие не позволило скуке утвердиться на занятых ею позициях: — Святой Боже!.. Жуль, натолкнувшись на отведенную в сторону руку, не успел ничего понять, только расслышал, как эти шепотом произнесенные слова вырвались у капитана, заслонившего его правой рукой, а левой вырвавшего из рук лакея створку двери и затворившего ее. Жуль не раздумывая поспешил затворить и правую, тем самым скрыв их от глаз тех, что находились в просторной комнате, о которой он мог сказать только одно — в центре нее стоял стол. — Капитан?.. — недоуменно спросил Жуль, обернувшись и не получив ответа. — Граф, сама графиня, Лефевр… — держась за ручку двери и глядя в пол, капитан Рейнманд перечислял замеченных и узнанных за столом людей, точно не умея осмыслить увиденного. — Кто тогда? По ком?.. — Я не знаю… — растерявшись и начиная волноваться, зачем-то отвечал Жуль. — Я никого в доме не знаю… — осторожно, тоже шепотом и почти оправдываясь повторил он, когда капитан поднял на него опустошенный и испуганный взгляд; взгляд человека, которому в решительную минуту он не протянул руки. Но за дверями послышался говор и смех, а вслед за ним — шаги, овеянные шорохом платьев. От дверей пришлось отойти: не держать же взаперти графиню и графа… — Что же вы, капитан? Входите! Вы пришли на праздник — празднуйте! — гостеприимно протянув к нему руки, произнесла графиня де Варандейль, и Жуль видел, что перед этой женщиной капитан казался разоруженным, а взгляд его поочередно касался выходящих из залы людей. Он их считал — Жуль знал этот взгляд, которым капитан Рейнманд следил за погрузкой, и видел, что, приняв эти руки, он не целовал их, точно не знал, как ими распорядиться. Одетая в простое, лишенное всякой отделки черное платье со светло-серыми вставками графиня де Варандейль льнула к капитану и много тише продолжала говорить с ним. Кларис старалась держаться так, точно оковы скорби не слишком ее тяготят, но она не знала, совершенно не знала, как иначе сказать капитану обо всем случившемся. Он же, казалось, отказывался принимать увиденное: неполный траур свидетельствовал о том, что трагедия произошла давно, в его отсутствие, а самые страшные опасения оправдались. — Вы рассчитывали на торжество — мы устроили его для вас… — шепотом произнесла Кларис, но тут же осеклась и отняла свои ухоженные руки с разрезанными у локтей рукавами, точно вспомнив, что говорить при всех они не могли, несмотря на то что никакой тайны не существовало. Кларис оглянулась на всех присутствующих и с напускной веселостью открыла череду светских, а потому всегда жестоких забав: — С каких островов вы привезли нам этого юношу, капитан? Лефевр говорит, что ваш мальчик сущий дикарь. Он не опасен? Мне хочется посмотреть, — принялась сыпать Кларис, оставившая капитана и в сопровождении нескольких своих подруг направившаяся к Жулю, державшемуся в некотором отдалении от них. Мадам де Варандейль действительно не терпелось взглянуть, всмотреться в это незнакомое лицо, сличить и найти черты сходства с капитаном Рейнмандом, а потому она не просила представлять Дидье — не нуждалась в измышленной заранее формальности. Перед гостями Кларис предстала Юдифью, что спасла свой салон от скуки, завладев головой Олоферна. Она взяла Жуля за подбородок и, пристально всмотревшись в глаза, повернула его лицом к дамам, раздосадованная тем, что для Семилетней войны мальчишка казался слишком юн, а для Англо-французской, напротив, слишком росл. — Взгляните, лицо — медное. Он и вправду дикарь, — объявила Кларис, в эту минуту казавшаяся впечатленной и всерьез изумленной... тем, что ничего общего с Родольфом этот юноша, неизвестно где и от кого прижитый, не имел. Жуль видел, что кожа графини на несколько тонов светлее загорелой кожи его лица, и почти верил, что она, вполне возможно, никогда ничего подобного не видела, а потому удивлена и заинтересована искренне. Однако мадам де Варандейль не нанесла удара — только отдала его на растерзание толпе, принявшейся осыпать их с капитаном остротами и вопросами: — Он сражался? — Сколько вы держали его на воде, капитан? — Надо думать, весь обратный путь, а это по меньшей мере несколько месяцев, — услужливо подсчитал месье Лефевр, и эта понятная графу острота произвела на его лице довольную улыбку. — Он христианин? — Он говорит по-французски, ваш протеже? — Он понимает нас? Как его имя? — Жуль, — неожиданно назвался он. — Жуль Дидье. Я христианин, — Жуль продолжал говорить потому только, что ему во что бы то ни стало хотелось отстоять себя перед этим любопытствущим кругом, а отстоять значило ответить на самые важные из обрушенных на него вопросов. Ответить самому, не дожидаясь, когда капитан вступится. — Жак, — коротко возразила графиня тем тоном, который едва ли допускал возражения. — Его имя — Жак, — с этими словами Кларис отпустила Жуля так, словно он ей наскучил и она его забыла, и вместе с тем, как Жуль перестал существовать для нее, он исчез и для других. Тяжело дыша, задетый этой равно странной и смелой выходкой, он сознавал одно: она создана возвышать, и если это так, то он… — Жуль — что за имя? — прихотливо произнесла графиня, не дав ему окончить своей мысли, и эту воркующе-досадливую манеру произносить с поразительной легкостью подхватила и усвоила направившаяся к столу процессия, тогда как капитан Рейнманд, предложивший мадам де Варандейль руку, отчего-то сделался отстраненно почтителен и учтив. Жуль замешкался оттого, что никогда до этой минуты женские руки не прикасались к нему так много, и ненадолго отстал от капитана, а когда догнал, то обнаружил, что капитан и графиня де Варандейль говорили теперь о другом, о чем-то несущественном, неважном. — Почитаемый вами Руссо, кажется, считал, что душа гурмана обитает на нёбе? — с прежней благосклонностью осведомилась Кларис, желая польстить капитану Рейнманду тем, что помнит о его литературных предпочтениях и ценит его вкус. — Истинно так, мадам, — отвечал капитан, казалось, вполне владевший собой и вниманием графини де Варандейль, не сумевшей ни в чем уличить его, а потому согласившейся заключить с ним по крайней мере временное перемирие. Первая из пяти перемен уже была подана, а потому Жуль пока что не был нужен и, держась у стены, занимался тем, что рассматривал собравшихся за столом. Шесть женщин, похожих одна на другую тем, что все они были в полутрауре, а несколькими минутами ранее с притворным испугом, сторонясь его, прикасались к нему. Четверо мужчин, среди которых он знал двоих, капитана и месье Лефевра. Угадать среди оставшихся фигуру графа не составило труда. Начавшийся ужин действительно оказался интимным. Жулю казалось, что за столом почти не ели, только говорили о торговых делах графа де Варандейля, и действительно, когда пришло время подавать супы и рагу, он нашел жаркое и рыбу под соусом почти нетронутыми и все это в сопровождении других слуг отнес в кухню, после чего вернулся, чтобы спустя некоторое время заменить горячие блюда легкими и холодными, а затем вновь отправиться за десертами. Капитан Рейнманд запретил ему задерживаться в кухне, где лакеи, занятые разделом остатков ужина, в нескольких словах уславливались о своей доле, но ему и самому казалось постыдным в этом участвовать: за всю свою жизнь он не питался так хорошо, как в эти полгода. В гостинице они с капитаном даже ели за одним столом, и капитан с присущим ему тактом подсказывал ему, как следует держать прибор, а потому все это ничего не значило. То, что он прислуживал этим господам за столом, ничего не значило. Он зачем-то должен был находиться в столовой и оставаться на виду, а действовать — расторопно, и всякий раз, когда он подходил к столу и лицо его попадало в круг света, Жуль встречался взглядом с месье Лефевром. Месье Лефевр ему не нравился. Он его настораживал и смотрел так, чтобы он вздрогнул и разлил вино, поэтому Жуль поднимал взгляд только после того, как отступал на шаг вместе с возвращенным в вертикальное положение графином. Его считали слабым местом капитана, но он-то знал, что капитан, в отличие от месье Лефевра, был судном с полной оснасткой. Жуль по совету капитана взялся держаться как на корабле: подойти и отойти — так просто, что под конец ему стало казаться, что к нему вернулось ощущение качки и приятное сознание пойманного равновесия. Однако между третьей и четвертой переменами в кухне завелась девушка, которая сливала остатки вина из опустевших графинов и ела одни пирожные, подправляя пальчиком редеющие ряды каждого из трех ярусов специальной для них подставки. — Ты не в трауре. Я тебя не знаю, — заключила она, остановив на нем взгляд и нисколько не смутившись оттого, за каким занятием ее застали. — Бланш — любимая графинина служанка. От вина становлюсь ласковая. Хочешь? — отпив немного, вдруг совершенно серьезно поинтересовалась она и сняла еще одно пирожное. — До этого никогда не доходит, я подправляю их для красоты. Видел те пирамидки, что стоят на столе с самого начала ужина? Ими все и окончится. Я точно знаю. В столовую Жуль возвращался, старательно втирая смазанный след от крема в рукав. Не вытираться рукавом — с этой его привычкой капитан до сих пор не мог справиться. Провинция по-прежнему не была побеждена и всякий раз выражалась в тех причудливо-вульгарных формах, которые, казалось, не могли быть присущи человеку, обученному азам чтения и письма и даже вполне сносно справляющемуся со своими должностными обязанностями. Когда Жуль вновь занял свое место у стены, за столом уже успела перемениться тема. Спорили о дальней родственнице графа — внучатой кузине Фаустине, в домашнем кругу называемой ласковым и звенящим прозвищем Титин. — Зачем вам монашенка, капитан? Прошу вас, откажитесь, — весело настаивала графиня де Варандейль. — Сколько ей, Эдмонд? — спросил незнакомый Жулю мужчина, по-видимому, мало заинтересованный затронутым предметом. — В шестнадцать, выйдя из монастыря, девица знает или все, или ничего, — неприятно, пачкающе отметил Лефевр. — Титин не знает ничего, — веско, с достоинством, но больше для острастки напомнил граф. — Эдмонд, — с шутливым укором обратилась Кларис и на мгновение замерла, тая интригу. — Какой ужасный подарок вы намерены вручить! Вы им хотели поощрить или наказать нашего капитана? Графиня говорила излишне оживленно, даже взволнованно, и «наш капитан» из ее уст звучало совсем не так, как Жуль привык слышать. «Наш капитан» под парусом «Альбатроса» значило все, но «наш капитан» в салоне мадам де Варандейль едва ли могло значить много. «Наш капитан» в море отдавал приказы, а на суше исполнял их. — Во всяком случае, не в этот год, — со спокойной сговорчивостью человека, всегда могущего настоять на своем, ответил граф Эдмонд. — Вот видите, капитан, вы можете быть счастливы тем, что вам дали время поразмыслить. Я помогу вам, я принесу книгу. — Кларис де Варандейль вновь принялась теснить капитана, и он с серьезно-учтивым видом отступал, не оказывая ее капризам никакого сопротивления. — Любовное гадание! — оповестила графиня. — Все-все, идемте. Пожалуйста, скорее, прошу… — своим невозможным щебетаньем она заставила всех встрепенуться и удовлетворить ее прихоти, поднявшись из-за стола и пройдя в смежную комнату, в которой мадам де Варандейль встречала вошедших уже с книгой в руках. — Вам, Эдмонд, я не дам гадать. Вы кидаете костку плашмя и все время загадываете одно и то же. Пять и четыре! «Возлюбленных — найдешь, супруг — незаменим»! Не могу этого слышать! Уверяю вас, Эдмонд, ни без одного из своих любовников я не могу обойтись. — «Вот лишний вам пример: душ сходство и сродство для сердца, для любви не значит ничего!» — с видом насмешливого резонера произнес граф, опускаясь в кресло; Жуля это рассмешило, эта манера произносить, однако, взглянув на капитана, он сдержался, точнее, тут же сник. Кларис де Варандейль, напротив, не придавала его состоянию никакого значения и, держа в руках свою маленькую захватанную книжечку, села в кресло тет-а-тет, пригласив месье Лефевра не стоять в стороне и сесть напротив, а капитана — встать за ее спиной. — Вы выучили ее наизусть и дразните меня, Эдмонд, и все потому, что над вами ее предсказания не имеют власти. Жуль видел, что эта женщина, поставив руку на подлокотник и изящно откинув назад кисть, кончиками пальцев дотронулась до руки капитана, совлекла ее со спинки кресла и, не прекращая своей глупой болтовни, на мгновение прикрыла глаза и отклонила голову под прикосновением тыльной стороны его ладони. — Глава вторая, двустишие седьмое, мадам. — Бросив костку на невысокий столик, Лефевр возвратился на свое место, заставив Кларис открыть глаза и досадливо перебрать несколько страниц с тем, чтобы отыскать загаданные строки. — «Вы, чьи достоинства я не могу не чтить, вы, тот, кого бы я хотела полюбить», — недовольная тем, как не вовремя ее отвлекли, Кларис возмущенно прочла эту строчку, и вышло так, что она не только не любит месье Лефевра, но и ненавидит все его достоинства. Однако господин поверенный, по-видимому, давно не смущался чем-то в этом роде. Он знал, что эту всегда возбужденную и несколько экзальтированную женщину некогда толкнуло к нему другое предсказание. Предсказание, под властью которого она находилась до сих пор: «Невинная любовь — ведь это пресно, скучно». — Порой мне кажется, что эта книга говорит вашими устами, — спокойно отвечал месье Лефевр, и из-за его предостерегающего тона графине захотелось снова поднять вокруг себя шум. Он всегда держался так, словно мог на нее повлиять. — В ней мое сердце, но оно переменчиво… как море, поэтому наш капитан так влюблен. — Оглянувшись, когда почувствовала, что капитан Рейнманд оставил ее и отошел к столу, Кларис спросила: — Моряки суеверны, капитан? — Море совсем не так переменчиво, как ваше сердце, мадам. Мне выпало четыре. Прочтите первое. — «Среди жестоких бед, о сердце, уготовь победе — ненависть, поверженным — любовь», — с сомнением прочла Кларис, чувствующая, что еще немного, и гадательная книжечка попадет в немилость, ведь кому, как не ей, знать, что она вовсе не хотела отвергать капитана? Особенно теперь, когда Кларис вполне простила его, удостоверившись, что мальчишка ему не сын, если только весь не пошел в мать. Конечно же, это «если» все портило, но Родольф не мог с нею так поступить, и Кларис де Варандейль знала это, а потому заранее искала с ним мира. На случай, если все откроется прежде, чем она... признается, удостоверившись, что чувства капитана Рейнманда обрели покой. — Я знаю свое сердце: оно не склоняется к поверженным, поэтому я разрешаю вам перебросить, капитан. Это глупое двустишие, которого я не понимаю. — Я не стану этого делать, — сдержанно отозвался капитан Рейнманд, с достоинством принявший свою участь и точно не желавший замечать, что он один отличен. — Отчего же?.. — Вам следует изобрести единообразный подход к толкованиям, мадам. Жуль не столько увидел, сколько почувствовал, что между капитаном и графиней что-то произошло. Догадался по невесомо опустившимся на колени рукам, какому-то беспомощному и отчего-то растерянному взгляду мадам де Варандейль. Кларис, казалось, действительно не понимала, что делать с этим предсказанием, как объяснить его так, чтобы возвратить капитана, вознамерившегося искать опоры в видимой сдержаности, которую она, по-видимому, принимала за холодность и строгость. — Мы должны перейти на домашний театр, я хочу послушать итальянцев. Эдмонд, распорядитесь, чтобы на домашний театр мне принесли горячий шоколад. — Я уже говорил про шоколад, Кларис. — Я хочу, чтобы шоколад принесли, — с нервической настойчивостью произнесла Кларис, обиженная двумя и не услышанная, едва ли не отвергнутая третьим своим любовником, после чего покинула залу уже в сопровождении месье Лефевра, оставив свою книжицу там, где только что сидела. Жуль, вышедший из комнаты последним, зачем-то взял ее и из опасения, что кто-то возвратится, спрятал в карман камзола. Пение итальянцев, казалось, только способствовало взволнованному состоянию графини: чашечку с остывшим шоколадом она держала на коленях и, дыша часто и мелко, плакала, чуть закатив глаза, как и все другие женщины. Жуль с трудом мог поверить, что это пение оказало на них такое действие и так потрясло их, доведя едва ли не до обморока. Потому, наклонившись к капитану, сидевшему в последнем ряду, Жуль шепотом спросил его: — Кто это такие, капитан? — Поврежденные мальчики, — конфиденциально ответил капитан, переведя взгляд на сцену, потому как счел избранную формулировку достаточной для восприятия нового предмета, то есть разъясняющей и вместе с тем исчерпывающей все, что могло представлять интерес. Однако Жуль, отрывисто взглянув на сцену, в первое мгновение ничего не понял, когда же сознания его достиг тайный и еще не вполне оформившийся смысл этого странного сочетания слов, ему захотелось уйти. Он догадался, что именно заставило его подойти к капитану с вопросом, и раз и навсегда решил: «Нет, не такой ценой». Почувствовав себя недостаточно обезопашенным в том обществе, которое всерьез наслаждалось пением изувеченных юношей, Жуль тихо отошел к стене, где его перехватил месье Лефевр, с которым он предпочел говорить, заложив руку за спину: он помнил, что этот человек замечал все, но никогда не называл вслух того, что успел заметить. — Кем вы приходитесь капитану Рейнманду? — прямо осведомился месье Лефевр, по-видимому, не посчитываший нужным изыскивать слов для этого неоперившегося, а потому не стоившего трудов юнца. — Никем, — отвечал Жуль, старавшийся держаться с не меньшим достоинством, чем его капитан, и все же не могущий освободиться от ощущения, что Лефевр знал, чувствовал его тайный испуг. — Улисс, — прошипел Лефевр, с терпеливой, даже понимающей улыбкой встретивший эту попытку защититься, после чего задал свой вопрос иначе… тоном человека, которого неверно или не вполне поняли: — Я спрашиваю о вашем происхождении. Откуда вы, месье? — Из провинции Марселя. — На вас белое белье. Вы понимаете, что это значит? Это значит одно — вы мне лжете, — месье Лефевр сделался вдруг так любезен, что разъяснил и эту простую истину, но вновь столкнулся с каким-то почти ожесточенным упрямством, если не дерзостью: — Это значит, что я недолго буду юнгой, месье. — Зачем Рейнманду делать из вас, месье Дидье, галантного человека? — Зачем вам это знать? — Я привык знать все, что происходит в этом доме. — Тогда знайте свое место, господин поверенный, как я знаю свое на судне капитана. — Надолго ли… хватит твоей преданности? — На всю мою жизнь. Лефевр, окинув его многозначительным взглядом, отошел, а Жуль — впервые выдохнул, судорожно и напряженно, потому что этот человек, не верящий ему, несмотря на то что он отвечал честно, пугал его. Он врал только тогда, когда ему приходилось оправдываться. Он не сумел бы соврать Лефевру, даже если бы захотел.

***

Жуль был рад вновь оказаться в экипаже, пусть даже и под утро, потому что этот долгий вечер выпил всех, как та служанка Бланш — остатки вина со дна возвращенных на кухню графинов. Жуль от нечего делать занялся тем, что смотрел на капитана, на эту застывшую на его лице, но не затаенную горечь, и оттого сделался внимательным и несмелым. Таким же несмелым он становился тогда, когда видел мать задумчивой или по каким-то другим приметам догадывался, что в его отсутствие она по ком-то или отчего-то плакала; тогда он задерживался в дверях и некоторое время незамеченным стоял там, не решаясь спросить и не зная, как подступиться к ней. Он впервые задумался о том, что достойным можно быть не только чьего-то благодеяния. Быть — стать — достойным чьего-то горя — тоже честь. Возможно, даже высшая. — Они ведь шутили, верно? Вы задеты шуткой, капитан? — втянув голову в плечи, не своим голосом начал Жуль. — Они играли и веселились — это шутка. — Ты ее не знаешь и не знаешь женщин. Она хотела дать мне понять, что я питал надежды не напрасно, за шутку это могли принять только граф и месье Лефевр. Я понимаю и не задет, — капитан говорил ровно, но произносил заранее умертвленные слова, а потому Жулю казалось, что привычная выдержка нисколько не изменила ему. — Я хочу, чтобы ты надел траур: едва ли этот ребенок был оплакан кем-то, кроме мадам де Варандейль, — после непродолжительного молчания произнес капитан Рейнманд. Он тоже жалел о том, что не сразу понял ее и не простил ей еще тогда, за гаданием. Что ему стоило назвать другие два числа? По крайней мере, сейчас казалось, что это ничего не стоило, в то время как несколькими часами ранее, предупрежденный о том, какая утрата навсегда соединила их, он дал ей понять, что оскорблен шуткой, выдумкой, пустым измышлением с представлением гостям нового лица. Жуль с почтением опустил голову, и свой вопрос решился задать лишь после того, как они возвратились в комнаты, в которых отчего-то стало невыразимо пусто: — Значит, мы уезжаем?.. — Да, верно. Уезжаем. Мы уезжаем. — Капитан… — Да? — Вы могли бы, когда пройдет время… или вам покажется удобным… Вы могли бы научить меня фехтовать? — Зачем? — Я хочу быть вам полезен… на случай, если что-то произойдет. Я могу быть полезен, — Жуль заговорил со всей возможной серьезностью, заговорил убеждая, заговорил так, как хотел говорить с месье Лефевром, но тогда у него получилось совсем не так хорошо, как получалось теперь, когда он боялся меньше. — Научу фехтовать — и в следующий же день мне придется снимать тебя с острия чьей-то шпаги, как жареную птицу с вертела. Пока же ты хоть немного осторожен, — капитан Рейнманд отвечал ему так, словно догадался о том, что подтолкнуло Жуля к этой просьбе, но не договорил, что не может и не хочет этого допускать, по крайней мере не сейчас, не после этого настигнувшего его известия. Однако это последнее неуловимо читалось в его словах, ощущалось прикосновением руки, взъерошившей волосы и опустившейся на плечо. Жуль коснулся волос за ухом тем коротким полудвижением, которым поддевают парик, прежде чем его снять. — Я хочу знать все, что знаете вы… не только необходимые книги. Если бы вы разрешили, я стал бы читать ваших мыслителей. Я стал бы их читать только в свободное время и возвращал бы в ваш шкаф. Я постарался бы составить свое суждение, — Жуль говорил торопливо, даже не говорил, а вцеплялся в этих философов, с помощью которых надеялся смочь хоть сколько-нибудь восполнить ту потерю, тяжесть которой, даже разделенная между тремя людьми, каждому в отдельности казалась невыносимой. — Обещаешь читать сам?.. Обычно ты не садишься за книги: предпочитаешь заниматься чем-то другим. — Я буду. Обещаю. Я расскажу вам, что прочел. Свое мнение, — в ответ на недоуменный взгляд капитана подтвердил Жуль. — Однажды вы разговаривали с месье Планелем и в шутку сказали ему, что не следует читать философов, не заручившись своим собственным мнением. Я запомнил, потому что не понял, что вы хотели сказать. Я постараюсь угадать предмет заранее и составить о нем свое суждение, прежде чем читать дальше. — Я дам тебе с собой поучительные сказки Вольтера, договорились? Об одной из них после сегодняшнего вечера у тебя уже должно быть мнение. Также я подумаю над тем, чтобы дать тебе несколько уроков фехтования во время следующего плавания, но хочу раз и навсегда запретить его на суше. — Да, капитан. Спасибо, капитан... На суше я вполне сносно обходился кулаками.