Вырванные страницы

Ужасно, нестерпимо болела нога. Боль то пульсировала, так, словно кто-то долбил по коленке кувалдой, то возгоралась и жидким, раскалённым железом взбиралась от колена до самого паха. Именно эта горячая боль безжалостно выдернула его из забытья и швырнула в чёрный мир чужих криков, стонов, ругательств. Он тоже попытался закричать, но не сумел: не хватало воздуха, душного, полного пыли. Этот воздух, щедро наполненный едким запахом спирта, крови и жжёной плоти, камнем застревал в горле и лёгких. - Ма-ма… — сумел он протолкнуть. Зашелся сухим, надрывным кашлем и снова: — Мама! - Эй, док! — хрипло крикнул кто-то рядом. — А мальчонка-то живой! Вон, мамку зовёт! В какофонии звуков из стонов, злых окриков и истеричных вскриков выделилась чья-то резкая, но усталая ругань. Ее источник быстро приблизился, пока, наконец, не оказался совсем близко, над головой. Он невольно съёжился, даже боль слегка отступила. - Где моя мама? — испуганно, и все же требовательно спросил он, буквально ощущая остановившегося над ним человека. - Понятия не имею, малец. Зовут тебя как? - Я… — начал он и замолчал, вдруг понимая, что понятия не имеет, как его зовут. — Меня… - Ясно, — сказал усталый, грубый голос. - Доктор Аддамсон! — крикнул кто-то. - Так, малец, лежи, терпи, позже я к тебе подойду, — сказал доктор Аддамсон, тронул его за плечо, отчего он резко вжался в койку, и исчез. Терпеть… терпеть он умел. Например, когда на их дом упала бомба… бомба… Воспоминания вспыхнули и потухли, растворяя во тьме и светлый дом, в котором он, кажется, жил, и руины, в которые дом потом превратился. Осталось только знание того, что тогда он что-то терпел. Да, но рядом была мама… - Где моя мама? — отчаянно повторил он, сжимая пальцами край ткани, кажется, собственной одежды. Рефлекторно он поворачивал головой то вправо, то влево, словно надеясь отвернуться от кромешной темноты. Предупреждающе вспыхнула новая боль в висках, к горлу подступила тошнота. - Эй, пацан, — позвал его кто-то с жалостью в голосе, — как твоя мамка хоть выглядит? Может, поищу. Только учти, если мою койку займут, я к тебе лягу. - Мама… — повторил он, судорожно пытаясь вспомнить ее лицо, но набредая лишь на новую темноту. Он помнил тепло и безопасность, родной запах и мягкость волос – ощущения, и ничего больше. — Я… не знаю. - Совсем плохо, — сочувственно сказал голос. — Ну, тогда, извини. Тут снова приблизились торопливые шаги. - Помер, — устало сказал голос доктора Аддамсона. - Я живой, — импульсивно возразил он. - Да не ты… Дай-ка, повязку сниму. Глаза не открывай. Койка под ним скрипнула и просела, а под шею бесцеремонно пролезла рука, отчего он вздрогнул, но тут же замер, заставляя себя не шевелиться. Когда имеешь дело с докторами, надо смириться и перетерпеть. Даже если больно. Даже если страшно. Потому что как бы больно и страшно ни было, делали они это ради того, чтобы потом стало лучше. Так мама объясняла. Доктор принялся проворно сматывать бинты с его головы, и он понял, почему мир был чёрным. Из-за бинтов. Когда последний слой повязки исчез, скользнув по лицу, он, забыв указания доктора, тут же заморгал. Резануло светом. - Да прикрой глаза! Остолоп! — рявкнул доктор Аддамсон, но он не послушался. Доктор оказался рослым, но исхудавшим мужчиной, с красной от солнечных ожогов кожей, темными мешками под глазами и уставшим лицом. - Видишь? — спросил доктор Аддамсон, когда он, на пару секунд зажмурившись, снова открыл глаза. - Вижу, — согласился он и с тенью любопытства уточнил: — Что? - Да в принципе. Отлично. Лежи тогда. - Мне… больно, — попробовал сказать он. — Нога болит. - Левая, правая? Он подумал. - Правая. - Правой у тебя больше нет. Он недоверчиво поглядел на доктора, зубы невольно клацнули друг о друга. - Почему? — спросил он тихо. - Оторвало. Взрывом, — пожал плечами доктор, словно передернулся. — Тебе повезло, что ты выжил. Кровопотеря была очень большой. Думал, помрёшь. - А мама? — отбросив пока мысли о потерянной ноге, с надеждой уставился он на доктора. - Где я тебе маму твою искать буду? — рассердился доктор, и вокруг его губ образовались глубокие складки. — Ты даже не помнишь, как зовут тебя! А я понятия не имею, откуда тебя привезли! Вспомнишь, поищем. Лежи. И без тебя полно… - Док, вы бы хоть морфия парнишке дали, ему же ногу оторвало, — сказал жалостливый пациент с соседней койки. Это был смуглый молодой мужчина с перевязанной головой, шеей и грудью. - Да нет морфия! — резко развернулся к нему доктор. — Ничего нет! Я людям в кишки лезу наживую! Потерпит! Он съежился. - Я потерплю, — спешно уверил он доктора и жалостливого соседа. Доктор Аддамсон бросил на него раскаивающийся взгляд, но ничего не сказал и умчался на очередной оклик. Борясь с болью, он считал: складывал, вычитал, перемножал числа. Его сосед, который представился Питом, хвалил его, подкидывал новые числа, постоянно спрашивая: «А вот эти можешь перемножить?» И он старался. А наутро Пит не проснулся. Он не отзывался, лежал с серым лицом и открытым ртом, слепо глядя в потолок. Пита унесли. Новый сосед с ним не разговаривал, потому что был без сознания, но соседями они пробыли недолго. Его согнали с койки через два дня, дали грязную тряпицу и указали место на полу у стены. Коек в госпитале не хватало, на них клали самых тяжелых, а он, по заключению доктора Аддамсона, тяжелым уже не был. Прежде чем переместить его на пол, доктор смотал с его ноги бинты и осмотрел культю, и он впервые увидел свою правую ногу. То, что от неё осталось. Не было даже колена. Обидно, паршиво. Но горькие мысли снова отошли на задний план. Заняв себе место у стены, он сумел подняться на вторую ногу и принялся скакать по госпиталю, иногда хватаясь за спинки кроватей. Культю от каждого прыжка рвало болью, чего он изо всех сил старался не замечать. На него кричали, потому что он мешал в проходах, какая-то медсестра даже отпихнула его, когда он оказался у неё на пути и не смог сразу посторониться. Он падал, сглатывал взрывы грызущей боли и снова поднимался, не обращая внимания и на злые окрики. У него была важная задача найти маму. Он до сих пор не помнил, как она выглядела, но был уверен, что узнает, если увидит. А потом вернулся к стене. Либо мамы тут не было, либо он всё-таки её не узнал. В госпитале он провёл три недели. Один раз в день медсестра приносила ему еду. Правда, это случилось не сразу, а только после того, как его сосед у стены, молодой безногий парень по имени Джефф, спросил медсестру, почему его не кормят. Медсестра поджала губы и принесла ему металлическую миску, суп в которой едва покрывал донышко, и еще кусочек хлеба. Только поев супа, он понял, как ужасно был голоден, и съеденный суп этот голод не утолил. Джефф, несмотря на то, что совсем недавно лишился обеих ног, оказался неунывающим парнем. - Тебе нужен костыль, парень, - заметил он с добродушной усмешкой. – Прыгаешь, ты, конечно, отлично, но с костылем будет удобнее. - А где взять костыль? — поинтересовался он. - Ну, в больничке нет, точно знаю. Поищи палку какую-нибудь крепкую, подходящей длины. Палку он нашёл. В углу, за старым стеллажом, были списанные, разломанные металлические койки, и он сумел заполучить один из их прутьев. Правда, труба щерилась с обоих концов развороченным металлом, о который он быстро разодрал в кровь ладонь, но зато ее длина идеально ему подходила. Джефф, поглядев на костыль и на его руку, поманил его и снова посоветовал: - Найди бинты, малец. Только не чистые – за чистые тебя медсестры съедят – и обмотаем тебе ручку, чтобы ты не резался. Он счёл идею очень хорошей и отправился на поиск бинтов, шныряя между медсестрами и ранеными людьми. Он набрал бинтов с пола и вернулся с ними к соседу. - Нет, не пойдет, - содрогнулся Джефф при их виде, - простирни вначале. Кровь-то заразной может быть. Постиранные бинты у него отобрала увидевшая это дело медсестра и вручила ему охапку других, грязных. Еще дала щербатый, металлический тазик и велела идти на улицу и кипятить. Джефф расхохотался и крикнул: - Эй, сестричка, мне тоже работы подкинь! Помогу, чем смогу! Сестричка - усталая женщина лет сорока - даже слегка расцвела. Так у них с Джеффом появилась работа. Джефф чистил картошку, а он кипятил на улице бинты и всё-таки стащил себе немного, потому что разодранная в кровь ладонь болела ужасно. Опираться на такой костыль стало намного легче. И хотя работы с кипячением бинтов хватало, он находил время побродить между коек, всматриваясь в лица вновь привезённых. Конечно, он надеялся найти маму, но ещё он надеялся, что его, может, кто-нибудь узнает и скажет ему, как его зовут. Так у него появилась ещё одна работа. Лежачие раненые просили его то стакан воды принести, то доктора позвать. И он не отказывал, потому что в отличие от них мог ходить. А ещё он, увидев на улице другого человека без ног, сидящего на деревянной площадке с колесиками и катящегося на ней, используя руки, решил, что Джеффу такая просто необходима. Он нашёл доски, отломал колесики у испорченных коек и за пару дней сумел сделать Джеффу такую же из разломанного изголовья кровати, к которому украденными бинтами прикрепил найденные доски и кое-как присобачил колесики. Джефф, посмотрев на это дело, растрогался даже до слез. - Ну, ты даёшь, парень! Я ведь так сам смогу до туалета добраться и не испражняться у всех на виду! - На вас никто не смотрит, — нахмурился он. - Да, понимаю, но всё равно… - Если бы вы сказали, что вам не нравится, я бы вас своей простыней прикрывал, — сказал он. - Простыней… сказал тоже, — скосился Джефф на драную тряпку. — Спасибо, пацан. Эта «колесница» мне очень кстати будет. «Колесница» несколько раз ломалась, теряя колесики, но, в конце концов, он сумел сделать так, чтобы колесики не выпадали. А через две недели Джеффа выпустили из госпиталя. - Хочешь, — поколебавшись, предложил он, — со мной поедешь, ко мне домой? У тебя ведь родных нет? - У меня есть мама, — твёрдо ответил он. — И я её здесь жду. Джефф помолчал, спрятав за добродушной улыбкой откровенную жалость, и пожал его руку: - Ну, бывай, парень. И ушёл из госпиталя. Ну, как ушёл, укатился. А возле входа его ждала военная машина, которая должна была доставить его на вокзал, откуда он должен был ехать домой.