Уже замужем

Региональный аэропорт Сан-Анджело встретил её обычной в таких местах организованной суетой и столпотворением, хотя по сравнению с Форт-Уэртом в Далласе, где она делала пересадку, здесь было несравнимо свободнее. Люси быстро пересекла гулкий зал и, толкнув выходящую на площадь перед зданием аэровокзала дверь, едва не задохнулась от ударившего в лицо жаркого, пропахшего запахом отработанного самолётного топлива воздуха. У неё даже на мгновение закружилась голова; пришлось, шагнув в сторону, чтобы не загораживать другим пассажирам проход, постоять пару минут, тщательно промаргиваясь и глубоко дыша. Лучше не стало. Тогда в ход пошли влажные салфетки. Подаренное ими минутное облегчение позволило дойти до стоянки такси (благо, та находилась всего в нескольких метрах) и довольно отчётливо назвать водителю адрес — железнодорожная станция «БНСФ Рэйлвей». Оттуда через полтора часа тронется поезд, который резво помчит на северо-запад, мимо маленького городка Редвей*. Стоянка там всего две минуты, но их вполне хватит, чтобы выйти на раскалённый, потрескавшийся от времени перрон. Однако на этом её путешествие не закончится: останется ещё миль пятьдесят (примерно 80 км) по прямой, как стрела, покрытой кирпично-красной пылью дороге, пока справа не покажется ранчо Грейт Хорс Вали** — наследственная вотчина мужа. Люси, откинув голову на спинку сиденья, устало прикрыла глаза, чтобы не смотреть на мельтешащие за окном такси дома и людей. И угораздило же дражайшего супруга забраться в такие дали, что теперь приходится едва ли не сутки на дорогу тратить, будто у неё других дел нет. «Сама виновата, — противно зазудел внутренний голос. — Проверила бы всё тогда, пять лет назад, и сейчас одной проблемой было бы меньше. Так нет же, понадеялась на благоразумие мужа, совершенно забыв, что Нацу Драгнил и ответственность — вещи абсолютно несовместимые. Вот и пожинай теперь плоды своей беспечности». Возразить на это было нечего, и от этого настроение портилось ещё сильнее. Поезд в Редвей прибыл уже далеко после обеда. Люси к этому моменту мечтала только о двух вещах — душ и постель. Даже голод (поесть толком за весь день она так и не успела, пара чашек кофе и лёгкий перекус между перелётами не в счёт) отступил перед желанием принять горизонтальное положение и отдаться в руки богу сна. Сказывалась не только общая усталость, но и напряжение последних суток: «развратная» съёмка, отказ мэрии, неприятный разговор с Реном. Вечером они так заболтались с Флёр, что легли почти под утро, а в самолёте поспать не удалось: Люси не любила летать, всегда сильно нервничала, не могла ни есть, ни спать во время полёта, поэтому предпочитала либо заменять воздушный транспорт на что-то более приземлённое, либо лететь с пересадками, пусть это было дольше и дороже. Зато в перерыве между перелётами появлялась возможность отдохнуть и собраться с духом перед новым испытанием. В этот раз отвертеться от самолёта не получилось, да и промежуток между приземлением и посадкой был катастрофически мал. На этом настоял Рен. Немного успокоившись, он самолично занялся планированием её поездки, подгадав всё так, чтобы Люси вернулась аккурат к дегустации свадебного торта. «Такое впечатление, что я женюсь сам на себе, — обиженно кривил губы Акацки. — Хоть что-то для нашей свадьбы мы должны сделать вместе». Люси, чувствуя угрызения совести за неожиданно возникшие по её вине проблемы, возражать не посмела, стараясь не думать о том, как переживёт ближайшие двое суток. Флёр, узнав о (как она это назвала) самодурстве Рена, долго и заковыристо ругалась, но убедить подругу даже слегка изменить планы так и не смогла. «Надеюсь, он в конце концов оценит, что ты для него делаешь, — пробурчала, сдаваясь, Флёр. — Иначе, право слово, я бы пожелала, чтобы ты бросила его и осталась со своим мужем». Люси только вздохнула, не желая посвящать подругу в перипетии неудавшегося брака, и перевела разговор на другую тему. Выйдя из здания вокзала, она осмотрелась. До ранчо мужа никакой общественный транспорт не ходил, а взять напрокат машину в такой глуши было равнозначно выбросить деньги на ветер: если собственные автомобили местных жителей, как, например, вон тот припаркованный у обочины пикап, выглядели так, будто не сегодня-завтра могли оказаться на свалке, то что говорить о тех, которые предлагали в аренду? Перспектива застрять посреди дороги была вполне реальной и совершенно не радовала. Значит, нужно найти того, кто согласится отвезти её на ранчо. Мелькнувшую в голове здравую мысль о возможности нарваться таким образом на маньяка Люси тут же поспешно отмела прочь: не стоит думать о плохом, чтобы не притянуть к себе ещё больше неприятностей. Лучше сосредоточиться на предстоящем разговоре с водителем того самого пикапа: других машин поблизости всё равно не наблюдалось, так что придётся договариваться с ним. — Простите, сэр, — подойдя ближе, окликнула Люси копошащегося за поднятым капотом хозяина автомобиля. — Вы не могли бы… Мужчина выглянул из-за импровизированного укрытия, и она сильно пожалела о своём нежелании взять машину в прокат. Потому что оказалась совершенно не готова к столь скорой встрече. Люси, конечно, неоднократно продумывала, что и как скажет, подбирала аргументы, морально готовилась, проигрывала этот момент в воображении, но даже и представить не могла, что всё произойдёт вот так — неожиданно, стоит лишь сойти с поезда, почти на дороге… — Здравствуй… Нацу не ответил на приветствие. Внешне он выглядел абсолютно спокойным, и только пальцы нервно комкали кусок ветоши, выдавая его состояние. Правда, Люси не сразу это заметила. Поначалу она просто смотрела на мужа, отмечая произошедшие за время их разлуки изменения: лёгший на кожу ровный бронзовый загар, раздавшиеся плечи, наметившиеся в уголках глаз морщинки, шрам на щеке. Но самое главное — более острый и серьёзный взгляд. Значит ли это, что тот сероглазый безбашенный мальчишка, в которого она настолько безоглядно влюбилась, что через месяц вышла за него замуж, всё же повзрослел и сможет её услышать? Молчание затягивалось, и Люси всё отчётливее понимала, что, как ни крути, разговор придётся начинать ей. Хотя бы потому, что именно она была инициатором встречи. Но ни язык, ни мозг не желали слушаться свою хозяйку. Да и что она скажет? Вот так, прямо в лоб, заявит, что приехала подписать бумаги на развод? Это казалось Люси не совсем правильным. Тогда как? Поинтересоваться сначала здоровьем и личной жизнью? С первым, судя по цветущему виду супруга, проблем нет, а второе… Второе же абсолютно точно её не касается, раз за столько лет она ни разу не соизволила узнать хоть что-нибудь о муже. Вот и стой теперь, краснея от неловкости. — Каким судьбами к нам? — с грохотом захлопнув крышку капота, с нескрываемым сарказмом в голосе поинтересовался Нацу. — Ехала мимо и решила заглянуть по старой памяти? — Не совсем, — мучительно подбирая слова, продолжала тянуть с ответом Люси. — Я… приехала специально. К тебе. — Зачем? — коротко и резко, как удар хлыстом, прозвучал вопрос. Сердце вдруг замерло, будто Люси шагнула в пропасть с большой высоты, по телу разлилась противная слабость, дышать стало трудно: воздух словно загустел, превратившись в обжигающе горячий кисель. Она бы многое отдала, чтобы не стоять сейчас здесь, под этим напряжённым, внимательным взглядом чуть раскосых глаз, не говорить то, что должна. — Я выхожу замуж. Нацу почти неуловимо поменялся в лице: плотнее сжались губы, чётче обозначились скулы, даже загар, казалось, стал бледнее. Люси никогда раньше не видела, чтобы муж злился, но каким-то шестым чувством поняла: он не просто сердится, он в бешенстве. — Вот как, — нервно дёрнув уголком рта, хмыкнул Нацу. — А при чём здесь я? Решила пригласить на свадьбу в качестве почётного гостя? Или на роль посажёного отца, чтобы проводить тебя к алтарю, так сказать, передать из рук в руки? Неплохая, кстати, идея. Можно ещё устроить вечер воспоминаний. Поделюсь с твои будущим муженьком опытом — пусть бедняга хотя бы морально будет готов к тому, что ты и его бросишь. Сколько их было, а, Люси? Женихов, любовников, от которых ты сбегала? Или такой великой чести удостоился я один? — Я не сбегала! — внутри всё клокотало от несправедливых обвинений и вываленной на неё горы несусветной чуши. — Я… я просто уехала. И прекрати меня оскорблять. — Теперь это так называется?! «Просто уехала»? Оставив какую-то невразумительную записку, не поговорив, ничего не объяснив. Я оборвал все телефоны, пытаясь до тебя дозвониться, а что сделала ты? Прислала мне бумаги на развод! Даже твой отец вёл себя вежливее. И после всего этого ты заявляешься в Рэдвей, как ни в чём не бывало, сообщаешь мне «приятную новость» и жалуешься, что тебя плохо приняли. А с чего должно быть по-другому? Из-за того, что мы когда-то клялись друг другу в вечной любви? Что-то быстро она у тебя закончилась, да и мне даром не сдалась. Так что знаешь, дорогая, не могла бы ты сейчас снова «просто уехать» и не трепать мне нервы? — С удовольствием! — теперь уже и Люси не сдерживала своих эмоций — муж тогда всё же получил документы, они не потерялись и он о них не забыл, как ей иногда думалось, а специально оставил без внимания. — Но только после того, как ты подпишешь это. — Что там? — опасливо покосился на папку в её руках Нацу. — Заявление на расторжение брака, — Люси швырнула бумаги на капот, не особо заботясь о собственности супруга. Тот нехотя полистал документы, потёр подбородок, о чём-то размышляя, и, резко успокоившись, кивнул: — Хорошо. Э-э-э, нет, не так скоро, — остановил он потянувшуюся было за ручкой Люси. Встреча на дороге уже не казалась ей неприятной неожиданностью: они сделают всё здесь, и не придётся никуда ехать, можно будет прямо сейчас вернуться на любом проходящем поезде в Сан-Анджело и устроиться на ночь в хорошей гостинице. — У меня есть условие. — Какое? — осторожно поинтересовалась Люси. Что муж хочет у неё попросить? Денег? Прилюдных извинений? Исполнение супружеского долга? Сейчас даже это не выглядело бы бредом — Нацу обижен и зол, а в таком состоянии люди часто совершают глупости, говоря или делая то, что обычно им не свойственно. — Ты проживёшь на ранчо неделю. Считай это небольшим отпуском: свежий воздух, почти дикая природа, экологически чистые продукты. Когда ещё представится такой случай? А потом я подпишу бумаги, обещаю. Но не раньше. Такого поворота она не ожидала. Остаться на ранчо? Зачем? Что за очередная блажь пришла мужу в голову? Его и раньше посещали странные идеи, не всегда безопасные для психического здоровья окружающих, но чтобы додуматься до такого… Что это — способ ей насолить или попытка вернуть? Люси не устраивало ни одно, ни другое, и она ни за что не стала бы потакать капризам Нацу, если бы не одно «но» — он был почти патологически упрям. Даже ослы по сравнению с ним казались милыми, послушными животными. Нечего было надеяться, что он в кои-то веки изменит своим принципам, но Люси не собиралась просто так сдаваться — стоит хотя бы попытаться выторговать себе небольшую поблажку. — Один день. — Нет. — Хорошо, два. Нацу, усмехнувшись, сложил руки на груди и покачал головой. — Ладно, три. — Неделю, Люси, и ни днём меньше. Иначе твой жених может искать себе другую невесту. — Господи, зачем?! — она действительно не понимала: какой в этом толк? Что изменится через эти семь дней? — Ну… просто мне так хочется, — пожал плечами Нацу. — И всё?! — задохнулась от негодования Люси. — Мне придётся отменять свои планы и подводить других людей, только потому что моему почти бывшему мужу «так хочется»? Видимо, я зря надеялась — ты так и остался ребёнком. Эгоистичным, капризным ребёнком! — А ты — трусихой. Ой, да ладно! — Нацу развёл руками, явно наслаждаясь и её реакцией, и всей ситуацией в целом. — Я же не маньяк какой-то и не собираюсь тебя убивать или насиловать. Одна неделя — и ты свободна, как ветер! Легко сказать! Эту неделю ещё надо прожить — бок о бок с тем, кто одним взглядом мог подарить ей целый мир. И так жестоко разочаровал в итоге. Или это она сама поспешила обмануться, привычно спрятавшись в коконе разноцветных иллюзий? Люси никогда не искала ответ на этот вопрос, потому что в глубине души знала его. А сейчас и вовсе не собиралась копаться в прошлом, когда перед ней замаячила реальная возможность проститься с ним раз и навсегда. Глупо не ухватиться за такой потрясающий шанс, даже если это означает провести несколько дней на ранчо. — Мне нужно позвонить, — не желая прямо демонстрировать своё согласие, сказала она. — В закусочной у Макао есть телефон. Нацу никак не прокомментировал её слова, и за это Люси была ему по-настоящему благодарна: мало кто на его месте смог бы удержаться от язвительных замечаний или не менее обидных рассуждений о поиске в любой неприятной ситуации хороших моментов. Тот же Рен не преминул бы прочитать подробную лекцию на эту тему, щедро снабдив её примерами из собственной жизни. А Нацу вёл себя так, будто их поездка на ранчо, да и вся встреча в целом давно и тщательно спланированы, и не было никакого шантажа с его стороны: помог забросить вещи на заднее сиденье, терпеливо, не выказывая ни капли раздражения, дождался, пока Люси сделает нужные звонки, спокойно завернул по её просьбе к магазину и лишь убедившись, что ей больше ничего не нужно в городе, выехал на дорогу, ведущую к ранчо. За окном поплыл однообразный буро-серый пейзаж. Врывающийся через опущенное стекло ветерок приятно охлаждал разгорячённое лицо и мягко перебирал волосы, словно пытался избавить Люси от грустных мыслей. Её спутник молчал, сосредоточившись на дороге — то ли не мог найти тему для разговора, то ли, как и она, поддавшись рефлексии. Подумать на самом деле было о чём — лишь один из четырёх сделанных ею телефонных звонков не оставил неприятного осадка. Первой Люси набрала номер Флёр. Подругу ситуация позабавила. «Ну, по крайней мере, тебе не придётся идти к мадам Локсар, — тут же нашла пресловутую ложку мёда в бочке дёгтя она. — Видела я её «шедевры». Если на вкус они такие же, как и на вид, я сбегу до того, как начнут разрезать свадебный торт. А вообще твой муженёк прав — тебе нужно отдохнуть и развеяться». Шеф что-то долго бубнил и канючил, ссылался на сроки, печально вздыхал, по десятому кругу жаловался на заказчика, моделей, появившуюся на нервной почве изжогу, но всё же отпустил, прилично урезав премиальные: «Сама понимаешь — мне теперь неустойку платить». А вот отец, наоборот, был немногословен. После её сбивчивых объяснений спросил только: «Ты уверена, милая? Может, не стоит?» и этим выказал своё отношение к происходящему. Люси знала: он не одобрял оба её брака — и ещё не расторгнутый, и будущий — но, искренне любя, предпочитал не давить, ограничившись молчанием, полным невысказанных укоров. Если бы она не согласилась на условия Нацу, это, по мысли отца, автоматически избавило бы её от общения с обоими неудачными партнёрами, а к тому времени, когда рядом с ней появился бы по-настоящему достойный мужчина, Джудо Хартфилий придумал бы, как оформить развод, не привлекая к этому дочь. Заключительный разговор — с Реном — отнял все оставшиеся душевные и физические силы. Люси заранее знала, что так будет, поэтому специально позвонила жениху в самую последнюю очередь. Рен не сказал ничего обидного, но ей хватило и угрызений совести. Только опустив на рычаг допотопного телефона трубку, она почувствовала, как дрожат руки. Тут же накатила жалость к себе, и Люси стоило неимоверных усилий сдержать слёзы — не хватало ещё объясняться по их поводу с мужем. Или ловить сочувствующие взгляды сидящих в закусочной людей: на неё и так смотрели с нескрываемым интересом, зачем давать лишний повод для сплетен? Довольно скоро неспешная езда и не меняющаяся за окном картина сделали мысли пустыми и обрывочными, вяло текущими по одному и тому же кругу. Мерное тарахтение по-старчески брюзжащего на свою нелёгкую судьбу мотора убаюкивало, и Люси сама не заметила, как задремала. Когда она проснулась, пикап уже стоял под крепким деревянным навесом, дающим столь необходимую в жаркие летние дни тень. Вдоль его стены тянулись полки, заваленные инструментами, металлическими банками, тряпками и совсем уж непонятными железяками, видимо, навес служил одновременно гаражом и мастерской. Насколько Люси помнила, пять лет назад его не было; автомобиль обычно оставляли у дома, накрывая тентом, чтобы хоть немного сберечь от палящего солнца. Машина, кстати, тогда тоже была другая — не такая убитая, новенькая шустрая Вольво, уже через день петляния по местным дорогам покрывающаяся ровным слоем красно-коричневой пыли. Отмывалась она с трудом. Может, поэтому Нацу и сменил Вольво на старенький пикап? Его-то не так жалко. В салоне, кроме неё, никого не было. Да и во дворе, насколько позволял обзор через окно с пассажирской стороны, тоже. Интересно, как давно они приехали? Судя по длинным теням и мягкому вечернему свету, время близится к закату. Значит, она спала не менее двух-трёх часов, не считая дороги. Почему Нацу её не разбудил? Ему ведь наверняка потребуется помощь с ужином. Или, раз она гостья, пусть и нежданная, от любых обязанностей по дому её освободят? Даже если и так, стоит выбраться из машины и поискать хозяина ранчо — ночевать в пикапе казалось верхом романтики пять лет назад, сейчас же в приоритете были более комфортные условия. Люси с удовольствием потянулась, разминая затёкшие мышцы, и только тут заметила, что укрыта мягким синим пледом. Пальцы почти неосознанно пробежали по кромке и замерли, нащупав извилистый рубец шва. Она очень хорошо его помнила. Потому что зашивала сама после их первой крупной ссоры. Вернее, ссоры по сути и не было: Нацу так и не понял, как сильно обидел её тогда, а Люси, отойдя, не стала заострять на этом внимание. Но память о том дне осталась — болезненно-тонкой строчкой, аккуратной, почти невидимой. Если не знать, где искать. Сидеть и дальше в машине, предаваясь горьким воспоминаниям, было бессмысленно — это не исправит прошлое, только разбередит почти затянувшиеся раны. Люси, вздохнув, сложила плед и выбралась наружу. Дневная жара уже спала, но ещё не успела смениться ночной, весьма ощутимой прохладой — самое время для небольшой прогулки. Хотя идти было особо некуда: прямо перед ней стоял дом, слева от него — навес-мастерская и длинный сарай, отведённый под различные хозяйственные нужды (раньше в нём находились летний душ, что-то вроде кладовки, в которую сваливали разный хлам, и маленький загончик для пяти белых курочек), справа — конюшня. За домом когда-то был разбит огородик, но вряд ли от него хоть что-то осталось: Нацу не любил копаться в земле, предпочитая всё свободное время тратить на лошадей и их железного собрата. Так что Люси сразу направилась к дому, но, не дойдя несколько метров, остановилась, желая получше его рассмотреть. Дом, построенный ещё прапрадедом Нацу, всегда вызывал у неё необъяснимый трепет, как затёртые чёрно-белые фотографии, хранящиеся в их семейном альбоме — покрытые благородной желтизной, с потрёпанными краями, бережно хранящие в себе историю рода Хартфилиев. Будучи ребёнком, Люси могла рассматривать их часами, с замиранием сердца слушая рассказы матери о тех, кто передал ей частичку себя. Именно тогда в ней и зародилась мечта — стать фотографом, чтобы творить настоящее волшебство — останавливать время. Даже спустя годы она помнила тяжесть лежащей на ладони первой в своей жизни камеры, таинственный красный полумрак проявочной комнаты, ни с чем не сравнимый запах ещё тёплых фотографий***. За время работы в агентстве ощущения, что дарила ей съёмка, несколько притупились, словно сдались под лавиной обстоятельств, и Люси очень жалела об этом, довольствуясь редкими кадрами, которые делала во время сессии исключительно для себя. Но менять ставшее привычным положение дел не решалась, боясь быть непонятой — робкие попытки поделиться наболевшим с коллегами и родными закончились полным провалом. «Ты ведь и так фотографируешь, чего тебе ещё?» — так (или примерно так) заканчивались все разговоры, начисто отбив у Люси желание даже заикаться на эту тему. Пожалуй, только Флёр не отмахивалась от подруги, но её советы по большей части были шуточными. «Ты же знаешь, дорогая, я ничего не смыслю в фотографиях, — оправдывалась она. — Вдруг скажу что-то не то? А ты потом в отместку сделаешь мне на фото большой нос или кривые зубы — вы ведь, творческие люди, такие обидчивые. Природа и так уже прилично надо мной позабавилась, одни эти рыжие волосы чего стоят. Я просто не хочу усугублять ситуацию». На счёт испорченных снимков Люси могла бы поспорить — Флёр была на редкость фотогеничной, а необычная, броская внешность только добавляла ей шарма — но благоразумно помалкивала, понимая: подруга не напрашивается на комплимент, а всего лишь хочет отвлечь от грустных мыслей, потому что ничем другим помочь не могла. Такой поддержки было катастрофически мало, чтобы отважиться даже на маломальские перемены, однако винить кого бы то ни было в своей нерешительности Люси никогда бы не стала, поэтому просто постаралась сделать так, чтобы не вызывать у окружающих ненужных вопросов — её личные проблемы никого не должны касаться. Насколько этот принцип губителен для неё самой, она старалась не думать (кто сейчас не знает о том, что хранить проблемы в себе опасно для здоровья?), но старалась придерживаться его, насколько позволяли обстоятельства. Затаив дыхание, Люси медленно, будто боясь причинить дому боль, начала подниматься по широким ступеням на крыльцо. Пальцы, едва касаясь, пробежали по отполированному дереву перил, тронули висящий над входной дверью медный колокольчик, тут же отозвавшийся тихим, печальным звоном, словно по-дружески коря за долгое отсутствие, уверенно обхватили круглый набалдашник ручки. Она любила этот дом с первой минуты, как переступила его порог, и, кажется, даже сильнее, чем его мог бы любить сам Нацу. И дом, как живой, отвечал ей взаимностью. Аккомпанировал скрипучими половицами, когда Люси пела, занимаясь уборкой; пускал по комнатам мириады солнечных зайчиков, ловя их в силки распахнутых настежь окон и хрупких, похожих на тонкие льдинки подвески светильников; задумчиво вздыхал, пропитываясь нежным ароматом расставленных в вазы цветов. Она скучала по нему — так, как можно скучать по близкому другу — но лишь сейчас, увидев и прикоснувшись, поняла, насколько сильно. — Прости, — невольно сорвалось с губ. На глаза снова, как и в закусочной, навернулись слёзы. Люси, запрокинув голову, медленно и глубоко задышала, загоняя солёную влагу обратно. Что-то она совсем расклеилась. Так нельзя. Не нужно давать волю чувствам. Не здесь, не сейчас. Потом, когда вернётся в свою городскую квартирку, запрётся на сотни замков от всех, даже от Флёр, отключит телефон, громко включит музыку, чтобы никто не услышал, как разрывается на части её сердечко. А пока нужно постараться взять себя в руки и войти в дом — следовало продолжить поиски супруга. Нацу нашёлся на кухне. Что-то тихо ворча себе под нос, он возился у плиты, пытаясь одновременно жарить мясо, резать салат и сервировать стол. Получалось не очень. Ему явно не хватало ещё пары свободных рук, поэтому Люси, желая спасти их незатейливый ужин, поспешила предложить свои услуги. — Тебе помочь? — спросила она, прикидывая куда отложить плед, который всё это время прижимала к груди. Нацу на секунду отвлёкся от вкусно шкворчащей сковородки и мотнул головой: — Нет, я почти закончил. — Надо было разбудить меня, чтобы не возиться с готовкой одному, — мягко попеняла ему за излишнюю заботу Люси — не сахарная, от недосыпа бы не растаяла. — Ты себя в зеркало видела? — тут же ощетинился Нацу. — Я думал, прямо там у Макао и грохнешься в обморок. Отчего-то стало неловко, будто она не заслуживала подобного внимания к себе со стороны мужа. — Я отнёс твои вещи в Голубую комнату, — возвращаясь к плите, уже обычным голосом сказал Нацу. — Если захочешь принять душ, полотенца где обычно — в верхнем ящике комода. Только поторопись, иначе всё остынет. Люси, пробормотав «Спасибо», почти бегом бросилась к лестнице на второй этаж — исключительно для того, чтобы не стать жертвой новых неприятных замечаний или неудобных вопросов. Впрочем, возможность смыть с себя дорожную пыль тоже не могла не прибавить прыти её ногам. К встрече с Голубой комнатой она уже была морально готова, хотя и не смогла остаться абсолютно равнодушной — когда-то это была их общая спальня, и теперь каждый предмет в ней: белые в голубую полоску обои, которые они клеили вместе, лёгкие шторы на окнах, вышитое незабудками покрывало на кровати, фотографии на стенах, вязаная салфетка на комоде, фарфоровые статуэтки, каждая мелочь — напоминал о потерянном счастье. Люси не смогла сдержать нервный смешок, заметив следы поспешной уборки. Видимо, Нацу всё это время пользовался другой комнатой и приготовил эту специально для неё, пока она спала в машине. Пожалуй, надо завтра с утра пройтись с тряпкой по всему дому: раз ей придётся жить здесь неделю, следует создать себе максимально комфортные условия. А пока — отбросить лишние мысли, найти полотенце и отправиться в душ, потому что есть всё же хочется. Ужин прошёл в напряжённом молчании. Готовил Нацу так же плохо, как и пять лет назад, но Люси и такая еда сейчас была в радость — горячая и ладно. Тем для беседы не нашлось, поэтому, едва опустели тарелки, они с мужем разбрелись по разным комнатам. Не зная, чем себя занять, Люси прилегла на кровать, не раздеваясь и не включая свет, и совершенно незаметно для себя уснула.