Ноттингемский потрошитель или Жизнь только начинается

Последние несколько дней прошли как в тумане. Часы, проведенные в знакомых до боли ноттингемских застенках. Побег. Захват замка и арест полномочного представителя архиепископа Йоркского. Толпа на рыночной площади. Встреча с леди Марджери. Ранение Мег. На утро — изнурительная многочасовая беседа с сэром Саймоном о том, что нужно и о чем не нужно сообщать королю Иоанну. Отправка гонца с донесением в Лондон. Застрявший отравленным лезвием под самым сердцем разговор с внезапно возжелавшим общения c глазу на глаз Кутбертом. И каждый час — в ожидании дурных вестей с Большой северной дороги, куда он отправил Джона и его ребят следить, не движутся ли войска архиепископа… К тому времени, когда в замковых воротах показалась громоздкая обитая воловьей кожей колымага (кто это, черт возьми? Лафборо? Нет, Барнсдэйл…), Гай держался на ногах одним усилием воли. Приветствовать приехавшего. Провести в зал. Выйти встречать следующего. *** Окрестная знать с большой неохотой, но все же потихоньку съезжалась на назначенный больше недели назад совет. Под тяжелым взглядом стоявшего на парадном крыльце капитана замковой стражи многие ежились: давненько от стен ноттингемской цитадели не веяло таким холодом, так глухо не звучали шаги в пустых галереях, а на воротной башне не дежурили арбалетчики. — Ей Богу, сэр Хьюго, мне, можно сказать, померещилось… От неожиданности Лафборо вздрогнул, покосившись на присевшего рядом лорда Вудвэйла, — Что, вам тоже?.. Старый барон виновато хихикнул, пряча зябнущие пальцы в обшитых густым мехом рукавах платья: — Да-да… Привидится же всякое… Как будто… Ну, как будто Он опять тут… От этих слов взгляд Лафборо невольно метнулся в сторону двери: нет, что за ерунда, не может ЭТОГО быть! В дверном проеме, и правда, сначала долго никого не было, а потом появился бледный и раздраженный сэр Саймон в сопровождении младшей дочери, отца Ансельма и какого-то темнокожего фриара. Подпрыгивающей походкой шериф проследовал к своему креслу, поставленному на небольшом возвышении в простенке между окон. Леди Марджери заняла место подле отца, присев на поставленный для нее табурет. Последним в зал вошел Гисборн. Отдав какие-то распоряжения стражникам, плотно закрыл за собой массивную дверь, пересек пустое пространство за спинами сидящих и молча встал позади сэра Саймона, привычным движением скрестив на груди руки. — Милорды, — дребезжащий голос шерифа сегодня звучал как-то по-особому надтреснуто, глухо, как из бочки. — Милорды! Обстоятельства чрезвычайной важности… Измена архиепископа… Божьей милостью его величество король Иоанн поручил мне… При упоминании имени царствующего монарха вокруг зашаркали креслами, собравшиеся поспешили встать, и Лафборо невольно тоже засуетился, подскочил, неудачно прищемив ножкой стула изрядно поистрепавшуюся лисью шубу, в которую вот уже лет двадцать привычно облачался с наступлением первых осенних холодов лорд Вудвэйл. Раздался легкий треск, и тонкая крысиная мордочка милорда тут же скривилось от негодования. Лафборо, как последний дурак, принялся было оправдываться — и поперхнулся, замер, перехватив обращенный на себя пристальный взгляд до жути знакомых льдистых синих глаз. Сэр Саймон, меж тем, продолжал выступление, и хотя он, по привычке, скороговоркой сглатывал окончания фраз, общий настрой его речи отличался нехарактерной, прямо-таки пугающей воинственностью: — Подло воспользовавшись постигшим нас глубоким горем по случаю смерти горячо любимой дочери… Тайный агент, скрывавшийся под личиной святого отца… Злодейский умысел сдать город неприятелю… Лафборо зябко поежился и украдкой оглядел собравшихся. Вудвэйл, старательно прикрывая торчащие из-под разорванной полы порыжевшие старые шоссы, умудрялся в то же время умильно смотреть в рот сэру Саймону. Побледневший и как-то на глазах осунувшийся Барнсдэйл прочувствованно кивал вслед каждой фразе шерифа. Впервые за несколько лет почтивший своим присутствием высокое собрание молодой Найтон озабоченно хмурился. Двое рыцарей c западной границы графства стояли с убитыми лицами, вероятно, ожидая, что от них сейчас потребуют пожертвовать на нужды обороны… Лорд Перси… лорд Перси, вопреки обыкновению, сегодня старался держаться в тени и внимательно слушал своего несостоявшегося тестя. Кайма его вишневого плаща была обшита подобающей случаю траурной лентой. Смертный приговор капитану замковой стражи и его пятерым «сообщникам» был единогласно отменен как недействительный, неправомочный, вынесенный с допущением серьезных процессуальных нарушений. Лицо, его подписавшее, действовало с очевидными преступными целями и само теперь подлежало передаче в руки королевского правосудия. Все подробности подрывной деятельности этого человека в Ноттингеме и окрестностях с этого момента считались государственной тайной и не подлежали разглашению. В подтверждение последнего пункта присутствовавших тут же попросили приложить свои печати к протоколу, ведение которого в сложившихся чрезвычайных обстоятельствах было поручено застенчивому, но решительному юноше по имени Кевин. Кто-то из лордов усомнился было в благонадежности этого никому не известного горожанина, но его протесты быстро отпали сами собой, когда соседи шепотом объяснили тугодуму, что молодого человека привел сэр Гай Гисборн… «Ну прямо как в старые времена!» — услышал Лафборо прямо под ухом восторженное журчание старика Вудвэйла. После короткой разъяснительной беседы о текущем международном и внутриполитическом положении, совет знати в едином порыве принял резолюцию, сурово осуждающую возмутительные подстрекательские речи архиепископа Йоркского. Следующим пунктом повестки стал вопрос о «ноттингемском потрошителе». Божественному провидению было угодно рассеять густой морок ложных подозрений, слухов и гнусных интриг, окутывавших это запутанное дело. Увы! Цена, которую пришлось заплатить за это скромному и преданному слуге королевской власти… В рядах присутствовавших послышались горестные вздохи и выражения искреннего сочувствия. Лафборо, пораздумав, счел нужным достать платок и громко высморкался. Итак, настоящий преступник был в буквальном смысле пойман за руку шерифом Ноттингемским, проявившим, по единодушному мнению собравшихся, подлинный героизм и величие духа. Заслушав столь лестную, но справедливую, оценку своих действий, сэр Саймон из Вивенхое неловко закашлялся, почему-то неуверенно посмотрел на Гисборна, мрачной статуей продолжавшего выситься за его плечом, и быстро добавил: — В этом деле мне оказала большую моральную поддержку храбрая женщина из числа замковых служительниц… Ее здоровье пострадало от рук злоумышленника, но к счастью, она уже поправляется! Злодей же был схвачен на месте преступления. Он тяжело ранен, его душа находится между жизнью и смертью… Далее последовали многие гневные проклятия в адрес бывшего собственного секретаря –подлой змеи, коварно пригревшейся у самого сердца своего благодетеля. Очевидно затрудняясь подобрать слова для предателя, место коему отыщется разве лишь в последнем, самом дальнем круге ада, шериф внезапно посерел и замолк, обмякнув как старая ветошь на своем седалище. По счастью, брат Тук — его имя любезно сообщил сотоварищам по совету лорд Барнсдэйл — поспешил подать шерифу какой-то целебной настойки, от которой цвет лица сэра Саймона потихоньку восстановился. После выступления отца пожелала взять слово леди Марджери, и ее заявление стало настоящей сенсацией (у Лафборо, вульгарно выражаясь, просто отвисла челюсть). Младшая дочь шерифа подсмотрела, как взбудораженный до предела после песен и плясок прекрасной жонглерки брат Христофор подобрал забытый в зале кинжал, и как несколько часов спустя он, взяв все свои сбережения и предусмотрительно вооружившись все тем же злополучным кинжалом, крался по потайному ходу, соединяющему замковые поварни и город. Она же видела, как он, шатаясь, точно пьяный, вернулся к себе под утро, и как потом, на следующий вечер, снова спускался в подземный ход, зачем-то прихватив с собой неизвестно где добытый большой мясницкий фартук и нож, позаимствованный в замковой кухне. Влекомая природной любознательностью, леди Марджери продолжила следить за Христофором — и обнаружила, что он — используя в преступных целях служебное положение! — выкрал хранившийся у своего начальника в потайном ларце все тот же кинжал с орлом, который доблестный сэр Гай из Гисборна подобрал на месте убийства жонглерки. Позднее, когда в Ноттингем прибыл небезызвестный отец… — ну в общем, прибыла «известная персона» и пожелала принять участие в расследовании тогда еще двух убийств, леди Марджери своими очами видела, как на рассвете Христофор снова куда-то отправился уже упомянутым секретным лазом… Потом по ужасному обвинению в убийстве своей сестры и племянниц был схвачен и доставлен в замковую темницу душка-Кевин. «Она так и сказала: «душка»! — рассмеялся в кулачок Вудвэйл. Лафборо в ответ только возвел очи горе, в который раз поражаясь раскованности нынешней молодежи. Впрочем, тут же до него дошла еще одна мысль — и он ошеломленно уставился на нового секретаря, которого (какое странное совпадение!) тоже звали Кевин. «Душка»-секретарь, не отрываясь от пергамента, что-то мрачно хмыкнул себе под нос, а Лафборо, судорожно сглотнув, быстро захлопнул рот, почувствовав, что на него снова смотрит в упор молчаливый командующий замковым гарнизоном. Леди Марджери, между тем, бойко продолжала давать показания: После ареста нового подозреваемого «известная персона» пожелала осмотреть находившиеся в распоряжении сэра Саймона вещественные доказательства по делу. И тогда младшая дочь шерифа застукала секретаря своего папаши за кражей кинжала молодого лорда Уильяма, — что было совсем несложно, поскольку означенный юноша не отличался бережным хранением личного оружия. Наконец, не по годам находчивая и отважная маленькая леди смогла подслушать тайную беседу «известного лица» с коварным и подлым братом Христофором. «Известное лицо», внимательно изучив символы на рукоятях кинжалов, догадалось, что всего клинков у жонглеров было пять — четыре с изображениями евангелистов и один с именем Господним. Однако, каким-то образом кинжал с орлом нашелся в доме убитой горожанки Кейт Уивер, хотя по всем законам божеским он вроде бы должен был находиться в ларце шерифа Ноттингемского, коль скоро в протоколе осмотра места, где была убита заезжая певица и танцовщица, и последующего затем обыска по месту жительства жонглеров недвусмысленно значилось: один кинжал нашли на кладбище и еще четыре изъяли у странствующих гистрионов… От утомительного перечисления множества вроде бы ничего не значащих, случайных деталей голова у Лафборо пошла кругом — объяснения леди Марджери и правда были какими-то… слишком сложными, право! Заметив огорошенный вид своего собрата, молодой лорд Найтон услужливо пояснил: — Этот каналья Кутберт понял, что убийца располагал возможностью забрать один из пяти квилонов, изъятых после первого преступления, и снова пустил его в дело, а потом, испугавшись, что пропажа может быть обнаружена, подложил совсем другой кинжал, пытаясь таким образом скрыть недостачу. Христофор не учел, что резьба на рукояти позволит этому гению сыска на службе архиепископа не только опознать лишний элемент в наборе, но и установить общее количество кинжалов. — В общем, Христофор сдулся, признался во всем, умолял не выдавать его на расправу. Ну и конечно, пообещал слушаться во всем дальнейших инструкций этого… «известного лица». — С оптимизмом подытожила леди Марджери. — И когда же произошел данный разговор, коему Вы были невольной свидетельницей? — неожиданно поинтересовался лорд Найтон. — Поздним вечером после того, как состоялось совещание в покоях папаши. Ну, когда это ваше «известное лицо» так увлекательно рассказывало о прошлой жизни Гисборна, — юная леди с усмешкой посмотрела на застывшего монументом за креслом отца сэра Гая. — Кутберт явился под вечер дня святой Колумбы. На следующий день убили эту… Кейт Уивер и ее детей, вечером было совещание. Кажется, уходя, ваш кекс прямо намекнул, что убийства могли совершить не жонглеры и не лапочка-Кевин, а кто-то другой, не так ли? — А Вы откуда знаете все эти подробности закрытого совещания, дочь моя? — Неожиданно поинтересовался скромно сидевший в углу фриар Тук. — Неужели подслушивали? — Тоже мне, большое дело! — пожала плечами Марджери. — Я подслушивала, Алан подслушивал. Только я Алана заметила, а он меня нет! За Гисборна, наверное, переживал, бедненький! Короче, после такой концовки заседания все побежали кто куда, а брат Христофор пометался-пометался в своей конурке, да и поплелся «на исповедь» к этой вашей «персоне». Ну, там он и раскололся по полной. — Так вы полагаете, после «исповеди» негодяй Христофор действовал уже по указке… известной персоны? — Спросил расхрабрившийся к концу заседания Барнсдэйл. — Ну, не совсем. — Леди Марджери хитро прищурилась. — Ваша «персона» — тут она сдержанно хихикнула, — ваша «персона» много круче, чтобы так прямо отдать приказ кого-то еще замочить. Хотя наш секретаришко готов был на все, лишь бы его не слили по начальству. Ну, а этот перец навешал козлу-Христофору лапши на уши: дескать за ним следят (что вообще-то правда была, прикиньте, я ведь за ним следила! Так что он и впрямь мог что-то почуять). Застращало ваше «известное лицо» беднягу: дескать, его тайна известна еще кому-то в замке, на него могут донести папаше, а еще хуже — самому архиепископу. И потянут тогда Христофора на духовный суд в Йорк — он ведь клирик, а значит папочке неподсуден! Христофор прям затрясся как осиновый лист — смотреть смешно было. Наутро папочка выставил «известное лицо» не солоно хлебавши… — Указал ему пусть чист… — глубокомысленно заметил Лафборо. — Только перед самым отъездом ваш известный перец долго что-то пел моей сестрице про ее женишка… Лорд Перси гневно вскинул голову: — Миледи, попрошу вас! Младшая дочь шерифа иронически скривилась: — Ой, да чё там… Только не надо мне про чувства заливать, хоть любовные, хоть патриотические! Короче, наплел он Элизабет, что у лорда Ричарда в Йорке какая-то новая пассия. Ну вот, а теперь прикиньте: поп смылся из Ноттингема, Бесс ревет в три ручья. Короче, вечером собралась она за своим суженым-ряженым в Йорк, лично выяснить, что у него там за роман завелся. — Она же сказала, на богомолье, в Керклисс… — чуть слышно подал голос нахохлившийся в своем кресле сэр Саймон. — Это она вам, папаша, наврала, что в Керклисс… За Перси она потащилась! Мне Молли все рассказала. Она теперь моя служанка, я ей велела выкладывать, как на самом деле было дело, иначе выгоню дуру к чертовой бабушке! Лорды переглянулись. — Пригласить Молли дать показания? — мрачно осведомился Гисборн. — Нет-нет. — Устало махнул рукой Вудвэйл, на правах старшего по возрасту взявший на себя брошенные шерифом где-то на полдороги обязанности председателя. — Картина в общих чертах ясна. Леди Марджери видела перемещения Христофора, слышала его признание в убийстве жонглерки, служанки из трактира и, наконец, жительницы Ноттингема Кейт Уивер и ее двух дочерей. — Она также слышала, как «известная персона» в сущности спровоцировала вашего недостойного клирика на убийство леди Элизабет, заставив бедолагу поверить в то, что дочь шерифа отправилась доносить на него духовным властям! — Догадался молодой лорд Найтон. — Хотя погодите, откуда Христофору было знать, что на самом деле Элизабет собиралась ехать в Йорк? — О Господи Иисусе сладчайший! Да ведь это я, грешный, сам послал ее к этому злодею! –С неподдельным отчаянием в голосе ахнул отец Ансельм. В крайнем возбуждении, замковый капеллан едва мог говорить, настолько он был потрясен своим невольным соучастием в гибели старшей дочери шерифа. — Элизабет сказала мне, что хочет ехать в Йорк, просить духовного совета нашего архиепископа. Она знала, что отец не отпустит ее в столь дальний путь, поэтому назвала ему близлежащее аббатство. У меня же она спрашивала дорогу, а я, затрудняясь сказать что-то дельное, посоветовал спросить… *** После показаний леди Марджери и отца Ансельма заседание совета продлилось совсем недолго. Других свидетелей не вызывали. Быстро подписав приговор и выразив еще раз соболезнования милорду шерифу и его младшей дочери, бароны и рыцари поспешили разъехаться по своим поместьям. До лорда Перси уже тогда, очевидно, дошли слухи, что в гавани Уитби архиепископа Йоркского каждый день ожидает корабль, готовый к отплытию, и потому он, верно, был нехарактерно любезен с Гисборном, на прощанье предложив даже как-нибудь вместе поохотиться зимой. Молодой лорд Найтон — троюродный племянник сэра Эдварда — подошел познакомиться поближе. Тонкими чертами лица, усмешкой, манерой речи, может быть, он чем-то неуловимо напоминал своего давно усопшего родича, и Гаю был предсказуемо тягостен предстоящий разговор. Однако вопреки всему, что их разделяло, они довольно быстро нашли общий язык, хотя Найтон и не скрывал, что знает о тяжелых обстоятельствах последних месяцев жизни своего дяди и о том, как погибла его кузина. Как оказалось, он видел ее всего однажды, в раннем детстве. Найтон, однако, намеревался говорить не о прошлом: он наконец получил подтверждение своих прав на то место, где когда-то стояла усадьба сэра Эдварда, и намеревался строиться. От Гисборна он хотел узнать, как выглядел дом. Они договорились встретиться на следующей неделе: «посмотреть на старое пепелище», — хмуро уточнил капитан ноттингемской стражи. — Ну зачем так, сэр Гай? — мягко улыбнулся собеседник. — Я хочу, чтобы вы показали мне будущий манор Найтон. *** Зачастили долгие осенние дожди, потом грянули ранние заморозки, так что специально присланный за Кутбертом усиленный королевский конвой смог не только добраться, но и выбраться со своим «подопечным» из Ноттингема. Бывшего полномочного представителя архиепископа увозили скованного по рукам и ногам, согласно особой секретной инструкции. Однако здешний кузнец, кум суконщика Билла, чья племянница Роз озабоченно шила приданое к предстоящей свадьбе, по собственной инициативе и от чистого сердца потрудился над пудовыми кандалами, не раз и не два проверив прочность запоров и клепки. Кутберта увозили в Винчестер, где по последним данным в этот момент обретался король Иоанн с многочисленной свитой. Его сводный брат, архиепископ Йоркский Жоффруа, так и не сумев поднять мятеж на севере Англии, бежал на континент, и посему его величество пребывал, по слухам, в прекрасном настроении. Во всяком случае на это приходилось уповать сэру Саймону, также вызванному для объяснений в Винчестер. Сопровождали ноттингемского шерифа его племянник и дочь, причем леди Марджери увозила с собой письмо Гисборна к леди Уорик, в котором капитан замковой стражи настоятельно рекомендовал сестре обратить пристальное внимание на эту, столь одаренную многочисленными талантами, юную особу и выражал надежду, что леди Изабелла поможет провидению оградить любимый город от новых напастей. Провидение, впрочем, следовало своими неисповедимыми путями. В первый же день, как только Мег встала на ноги, отец Стефан в церкви святого Николая обвенчал ее с сэром Гаем. К венцу вел ее Джон, шафером был Алан, а Джейн — подружкой невесты. Из ноттингемской знати присутствовал только молодой лорд Найтон. Братец Тук несколько раз пытался намекнуть, что ради престижа следовало бы повременить и сыграть свадьбу поторжественнее, с большим размахом, но Гисборн, в характерной для него манере, предложил другу-фриару прогуляться Шервудским лесом… В ответ монах лишь посмеялся и с удовольствием помог отцу Стефану провести обряд. Христофор скончался от полученного при покушении на шерифа ранения еще раньше. Перед смертью он ненадолго пришел в сознание и брат Тук его исповедовал. С его слов, бывший секретарь сэра Саймона сознался, что от его руки погибли прекрасная Бьянка, дурнушка Нелл, Кейт, две ее дочери и леди Элизабет. О мотивах преступника Тук говорить отказался, указав на несовместимость подобных откровений с совершенным им таинством. Впрочем, охранявшие Христофора стражники Том и Бен слышали, как в предсмертном бреду тот без устали повторял имя жонглерки, не переставая упрекать убитую им красавицу в том, что она так до самого конца и продолжала надсмехаться над ним, отвергнув все его мольбы и подношения. Меж тем в Неттлстоуне крестьяне не успели до начавшейся непогоды свезти с полей весь сжатый хлеб. Намокшие снопы пришлось сушить при помощи костра, разведенного прямо в овине. Один из снопов загорелся, его потушили, но случайная искра, видимо, залетела куда-то под крышу. Под моросящим дождем соломенная крыша незаметно тлела в самой глубине несколько дней, а потом, когда как раз снова установилась сухая ветреная погода, глубокой ночью огонь внезапно разгорелся с новой силой, уничтожив половину деревни. Погорельцы с ужасом ждали голодной зимы, не зная, как и чем восстанавливать погибшие жилища, и Гай вместе с Аланом уже неделю каждый день мотались из Ноттингема в Неттлстоун — присматривали за строительством землянок, которые помогали рыть стражники, и одновременно пытались растрясти окрестных лордов и ноттингемское купечество на добровольные пожертвования. Вот и опять они что-то припозднились, и Мег уже невольно начинала волноваться, стараясь в то же время скрыть нарастающее беспокойство от Деборы и Джейн, с которыми она коротала время, латая поношенную одежду, собранную Туком для пострадавших от пожара в Неттлстоуне. Разговор, как это уже бывало не раз, снова свернул на «ноттингемского потрошителя». — Жонглерка — я понимаю. Он просто с ума сошел от вожделения, — потупив глаза тихо рассуждала Джейн. — Но Нелл? Ее-то он вряд ли домогался, да и она ему бы не отказала… — Нелл, похоже, помогла Христофору избавиться от окровавленной одежды после убийства жонглерки. — Задумчиво отвечала Мег. Разговор немного помогал ей отвлечься и она охотно его поддерживала, делясь своими догадками. — На поминках Кейт кто-то говорил, что незадолго до смерти эта замарашка вроде бы наконец нашла себе дружка. А Матильда первая заметила, что зарезав танцовщицу, преступник должен был как-то привести себя в порядок, тем более, если первое убийство было непреднамеренным. Кто-то же раздобыл для Христофора чистое священническое облачение, стянув одежду, сушившуюся на окне отца Стефана. И кто-то отстирал от крови рясу самого Христофора, которую я потом и нашла в подземелье. Я сразу увидела — знакомая ряса, но не сообразила, кто ее хозяин, — я ведь думала тогда только про пропавшую сутану нашего священника из прихода святого Николая. А последняя все время была перед моими глазами на этом крысеныше Христофоре! — Скупердяй был наш Христофор — рясы пожалел! Ему бы сжечь ее — так нет, в новой, что у отца Стефана сперли, ходил, а свою, старую, вишь, припрятал на всякий случай. Ну вот случай и пришел — в ней гаденыша и схоронили! — С глухим удовлетворением добавила Дебора. — Это ты когда же про рясу-то догадалась, Мег? Когда бросилась с поварни со всех ног, спасать шерифа? — Ну да, — усмехнулась свежеиспеченная леди Гисборн. — Только я не шерифа спасать побежала, мне и в голову не могло прийти, что Христофор на него кинется. Просто тогда как раз отец Ансельм зашел, я на его облачение посмотрела — до чего же все эти одеяния у священников похожи! Вспомнилось сразу, как ты, Джейн, нашим долгополым метки особые на одежду нашивала, чтоб не путать при стирке. И вот тут меня как громом ударило… Я решила пойти проверить — сперва, думаю, просто осмотрю белье Христофора, только надо, чтоб он меня за этим занятием не застал. Спросила стражников, не видели ли нашего секретаря, а ребята точно не могли сказать. Кто-то ответил, что он, кажется, по малой нужде прогуляться пошел, я решила для верности глянуть, вышла на задний двор, а там… Рассказчица махнула рукой, сердито поморщилась — рана заживала, но все еще иной раз давала знать о себе. — Ой, Мег, просто чудо, что все в итоге так обернулось! А могло ведь… — и без того огромные глазищи Джейн испуганно округлились еще больше. — Только вот я все равно в толк не возьму: Кейт-то за что ему было убивать? И девочек ее? Они что? Тоже что-то видели? — Ему не Кейт была нужна! — горько выдохнула Мег. — Ему подставной «убийца» нужен был, чтобы пустить Кутберта по ложному следу. Он сгубил танцорку, обрадовался, что арестовали жонглеров, потом, чтоб замести следы, расправился с Нелл и добился от нашего шерифа, чтобы Гая и Алана отстранили от следствия. Кажется, беспокоиться больше не о чем — но тут вдруг на наши головы является эта сволочь Кутберт, а на жонглеров смерть Нелл уже не повесишь! И наш хитро… — Мег не выдержала и ругнулась по площадному. — Наш хитроумный секретарь за одну ночь тогда придумал, как ему вывернуться! Он ведь был накануне у Кейт, она сама мне в последний раз об этом говорила: допрашивал ее и Кевина. Они же ему все и выложили: про то, что хозяин в отъезде, про то, что Мартин Олдершот подрядил Кевина трактир по ночам охранять. Кейт еще, по привычке, сказала обидное словцо про самого Христофора. Ну вот он все это теперь вспомнил и придумал, как ему Кевина подставить и Кутберту «преступника» на блюде предъявить. — Это ты сама догадалась? — с интересом поинтересовалась Дебора. — Это мы с Аланом по крупицам потом восстановили. Они ведь с Гаем Кевина столько раз расспрашивали про все, что было накануне убийства сестры. Кое-что парень наш и сам вспомнил. Например, как Кутберт с Христофором явились в «Барана и лису» прямо перед тем, как Кевин после ночной стражи домой уходить собирался. Пришли якобы для того, чтобы еще раз допросить хозяина и служанок, — а на самом деле это Христофор Кутберта на заготовленную позицию привел, чтобы идти вслед за Кевином и схватить его, как только он в дом войдет. — Но детей, зачем же детей? — Задавая этот вопрос, Джейн невольно прижала руку к губам, снова представив себе весь тот ужас, который пришлось пережить дорогому ей человеку. — Хрен бы ему удалось с нашей Кейт справиться, — сурово ответила старшая кухарка, — если бы он ее девчонок не схватил. Она-то его в дом спокойно пустила, думала, небось, что он повторно явился допрашивать! — К тому же Христофору нужно было, чтоб Кевин побольше в крови перемазался, а еще лучше, сам в руки нож взял! Для этого он кинжал там на полу и оставил… — Забыл только, что квилон уже в описи, им же составленной, и значился. А про черный ход ему, верно, та же Нелл и разболтала. — Добавил показавшийся в дверях Алан. — Ключ рядом на гвозде висел. К этому убийству Христофор уже основательно подготовился… — Опять же, руку набил, поганец! — зло сплюнула Дебора. — Ладно, кончаем лясы точить, мужчины вернулись, пора подавать на стол! — А где Гай? — в глазах Мег темной рябью все еще плескалось беспокойство. Вдыхая дразнящие ароматы, Алан довольно потянулся, осклабился, но тут же поспешил успокоить: — Да здесь он, здесь, миледи! — Произнеся последнее слово, оруженосец от избытка чувств не удержался и подмигнул благородной даме. — Сейчас прочитает мораль подрастающему поколению ноттингемской стражи, молодежь нуждается в воспитании… Но леди Гисборн уже не слушала его болтовню, она вскочила и решительной, хотя все еще сильно прихрамывающей походкой поспешила из поварни на галерею и дальше, туда, в сторону кордегардии, где слышался хорошо знакомый всему Ноттингему рокочущий баритон. На этот раз он чему-то смеялся.