Оккупация сломанного сердца

– – – – – – – – – __________________________________________________________ Часть 3 Мирка ⚛⚛⚛ Льёт, как из ведра. Сидя в переходе вообще кажется, что там, снаружи настоящий потоп. Вода уже почти достигла первой ступени, ещё две – и зальётся внутрь. Такое бывает примерно раз в год, в начале июня – сезон дождей, забившиеся водоотводы, искреннее изумление коммунальщиков… Местные привыкли, а приезжие каждый раз пугаются, полагая, что наступил конец света. Ну и что, что на крышах авто здоровенные куски асфальта? А центральная улица настолько затоплена водой, что сидя внутри какой-нибудь легковушки можно представить себя капитаном жёлтой субмарины? И даже всякие вездеходы мировых брендов в ужасе забиваются на обочину, в то время как посреди всей этой постапокалиптики рассекает глубокие воды монстр отечественного автопрома – уазик. «Выкидыш», как часто его называют. Инфернальное зрелище. Но дождь тёплый. В переходе – словно в парной, отрезанной от остального мира. И даже трудно сказать, от чего майка такая мокрая: от дождя, собственного пота или влаги, скопившейся в воздухе. Пить в такую духоту – форменное самоубийство. Но Ираклий пьёт. Сидит с пацанами на кортах и медленно потягивает тёмное пиво из почти горячей алюминиевой банки. И только когда сквозь бесконечную серую пелену просачивается тело с синим рюкзаком и в желтой ради разнообразия футболке, понимает, что прошла уже неделя. И вот какого чёрта Славку понесло в магазин именно сейчас? Не мог подождать пару часов? После обеда уже должно распогодиться… – О, Мирка! Юрич, ты его помнишь? Стрельца нашего? Говорят, мир тесен. Но некоторые встречи действительно пугают. Вот взять к примеру Славку, Женьку и самого Ираклия – учились в одной школе. И хоть двое и переехали с тех пор из старых квартир, но поселились в противоположенных домах, а третий устроился в магазин, расположенный рядом, грузчиком. Ираклий встретил его только сегодня, заметив из окна, как заливает разгружающийся грузовик. И чёрт его дёрнул спуститься, чтобы помочь… Нет, он был не прочь вновь увидеться с однокашником, но сейчас, когда в поле зрения появился Славка – стало не по себе. Но парень на окрик не отреагировал, быстро прошёл мимо и скрылся за поворотом. Там вход в магазин. Догнать? Попытаться поговорить? Объяснить? Если бы он только знал, как… – Юрич, ты чего? – А? – Мирку не узнал, что ли? – Узнал. – А ну… Мож ещё по банке раздавим? А, ребят? Всего их засело в арке-переходе шестеро: кроме Женьки и Ираклия ещё четыре «пацана с района» – эти проходили мимо, да зацепились за Женьку языком, сразу стало ясно, что кореша… и куда только понесло в такую погоду? Ну да и хрен с ними. Вообще, Ираклий косится на бывшего одноклассника и раздумывает, а не устроиться ли тоже грузчиком? Особых навыков ведь не требуется, разве что силы, чтобы ящики тягать… Хотя прикасаться к тяжестям врач ему запретил. Ираклий сразу правда не послушал, как выписался, попробовал в тренажёрный зал сунуться… и понял, что сдал, сильно сдал… – А помнишь, – снова придвигается ближе Женька, – как мы его в тот заброшенный детсад заманили? – Нет. Это вы… без меня. – А, ну точно… Пацаны, слышь, что расскажу! Был у нас в школе мальчик-одуванчик. Мамочка его всё к директору бегала, плакала, что кровиночку её обижают… Вот ведь сыкло, вечно стучал на нас то мамаше, то учителям… Но мы быстро придумали, как отучить его от этого! Сказали, мол, будешь битым до самого окончания школы ходить – у мамочки твоей сердечко не выдержит. А если не хочешь, значит, мамочку огорчать, расслабься и получай удовольствие! Женька делает паузу, чтобы заржать. Кто-то его даже в этом поддерживает. А Ираклий вспоминает себя, пятнадцатилетнего, слушающего точно такие же разговоры и не предпринимающего ровном счётом ничего. Потому как, если возразишь – превратишься в точно такого же козла отпущения. Да, ему было пятнадцать, а Славке Стрельцову из восьмого «Б» четырнадцать. Всего год разницы, но кодла восьмого класса шестерила девятиклассникам. И именно с их молчаливого одобрения издевалась над смазливым домашним мальчиком. Наверное, сначала это были вполне невинные требования типа дать списать домашку или поделиться карманными деньгами… но аппетит растёт во время еды. Конечно, парней интересовали в первую очередь девки, но те доступа к своему телу не давали, а гормоны копились, и вместе с ними агрессивность и желание подмять под себя кого послабее. Выебнуться короче. И вполне естественно, что под раздачу попало тихое и безответное существо, выращенное в обстановке тотальной материнской любви и контроля. Да Ираклий и сам был не лучше. Много раз он видел этого одуванчика на заброшенной стройке, где народ собирался по вечерам, чтобы покурить без опаски быть запаленными взрослыми, выпить, а то и ширнуться. Случались и драки. Но в случае с этим слабаком всё заканчивалось быстро… Иногда его заставляли задрать одежду, чтобы все присутствующие могли убедиться в отсутствии сисек. Или щекотали в несколько рук, доводя до слёз. В общем, почти безобидно. Но как-то раз Женька – вот этот вот, что сидит сейчас рядом и выдавливает из алюминия последние капли пива – ехидно поинтересовался у забившегося под крошащийся известкой подоконник Славки, не пробовал ли тот сосать? Глядишь, и деньги бы смог сэкономить… Неизвестно, кого он пытался взять на понт: чмыримого слабака или тех, кто его чмырил, но именно после этого случая народ реально задумался об открывшихся горизонтах. Была зима. У восьмого «Б» заканчивался урок физкультуры, когда Ираклий с друзьями пришёл в спортзал, точно зная, что мальчика-одувана уже ждут на улице желающие выпить и повеселиться «друзья». Те самые, что отказались нарезать круги на лыжах. Народ по одному, по двое выходил из раздевалки, пока в мужской не остался всего один ученик. Самый нерасторопный. И тогда Ираклий зашёл в раздевалку, предупредив своих, чтобы никого не пускали. При его появлении Мирка вжался в угол, спеша вернуть ногу в только что снятую штанину, мокрую от растаявшего снега и льда. Но он не дал ему этой возможности, вжал в лавку, в угол, пытаясь пролезть в трусы и ощупать мягкий зад. Да, Мирка и тогда был весь гладкий, но ещё и приятно-пухлый, а потому мягкий. Пытающийся сопротивляться, зажиматься, и от того заставляющий распаляться только сильнее. Ираклий собирался лишь припугнуть его, показав, чем все эти вечерние походы могут закончится, но в процессе обнаружил, что действительно возбудился. Это было гнусно. Но это было приятно. К тому времени он уже успел опробовать целых трёх девушек, так что уже по первым признакам возбуждения определил, что если продолжит – удовольствие гарантировано. … но что именно заставило Ираклия сделать то предложение? Кажется, Мирка сопротивлялся так отчаянно и, видимо решив, что его собираются изнасиловать прямо в раздевалке, даже пустил слезу, и хотя он был близок к истине… Ираклию поневоле захотелось дать ему шанс. – Я отпущу тебя, если ты завтра сам придёшь ко мне домой. Мирка обещал. Шмыгал носом, с трудом удерживая сползающие под напором Ираклия трусы, и снова обещал. Ираклий его отпустил. И на следующий день ждал его. Ждал, гадая, что же теперь делать. Становиться пидором в глазах друзей не хотелось… к тому времени Мирка уже считался чуть ли не всеобщей игрушкой, и скорее бабой, чем пацаном, так что зажать его в тёмном углу мог кто угодно без страха поголубеть по мнению общественности, но вот вступиться за него… защитить… вот это уже могло вызвать вопросы и подозрения. Но Мирка не пришёл. И Ираклий ощутил сильнейшее облегчение. Он ещё понятия не имел, какую кашу заварил… Если до того дня издевательства над Миркой имели локальный характер, о нём знали разве что одноклассники, несколько человек из параллельных классов и на год старше, то тут слух о «голубом» разлетелся не просто по всей школе, нет, по всему району. А ввязываться в это стало действительно опасно… да и зачем? Именно в то время знойная блондинка по имени Элеонора, несколько лет слывущая недотрогой, обратила на Ираклия своё внимание – и он оказался по уши втянут в то, что называется «первые отношения». И только полгода спустя, перейдя в десятый класс, он узнал, что Мирка бросил школу. И вот прошло одиннадцать… почти двенадцать лет. А значит, ему не немного за двадцать, а все двадцать семь, но выглядит парень всё ещё мальчиком-одуванчиком, правда худым, сильно вытянувшимся и уже более говорливым. А Ираклий чувствует вину. И не за то, что не защитил… в конце концов, он не был обязан заботиться о каком-то левом слюнтяе. Ведь даже среди друзей Ираклия были те, кто считал, что слух о Мирке по всей школе и району пустил именно он. Потому что его «прокатили». Да, это было не так. Но глядя неделю назад, как аккуратно и бережно Слава вытаскивает из своего необъятного рюкзака продукты, и пытаясь подобрать слова, чтобы оправдаться, Ираклий стоял и молчал. Да, слух он не пускал. Но не приди он тогда в ту раздевалку… не стой на стрёме его друзья… И ведь точно кто-то слышал «приглашение», ведь не сам же Мирка о нём растрепал? «Двенадцать лет, боже… двенадцать лет…» В дальнем конце снова появляется сгорбившаяся фигура в жёлтой футболке. Но Ираклий замечает её только потому, что Женёк вдруг замолкает и толкает его в плечо. – Юрич, реванш взять не хочешь? Гы-гы! Он же тебя знатно тогда кинул! – Брось… Но бугай ростом метр с кепкой, и такой же ширины, вдруг вскакивает с корточек и загораживает Славке дорогу. Тот пытается его обойти, но друзья Женьки тоже включаются в игру. – Эй, Мирка, научился хуй сосать? Удружи, а? А не в службу, а дружбу? – Отстань. – Что ты сказал? Вот он, тот самый момент, когда гопота переходит от шуточек-прибаудочек к угрожающему тону. У неподготовленных от такой резкой перемены начинают дрожать поджилки, а язык сам собой отнимается. Мирка же просто стоит. Он не смотрит на Ираклия, словно на его месте лишь пустая стена и кусок голого бетонного пола. Грохот дождя словно бы становится громче, он даже почти заглушает нарастающий угрожающий тон Женьки. Тот наступает, а Славка съёживается, делает шаг назад, второй, но вот кто-то уже обходит его, отрезая путь к бегству. Жалкое зрелище. За столько лет любой идиот научился бы драться… или хотя бы правильно отвечать, чтобы не нарываться. Но этот отчего-то выбрал затворничество, секс-игрушки и компьютер в качестве лучшего друга. Поделом. Поделом же? Ираклий сам не замечает, как встаёт. И как кладёт руку Женьку на плечо. – Что, женской ласки не хватает, захотелось мужской? – Юрич, ты о чём? – О том, Женёк, что ты, походу, так крепко влюбился в Стрельца, что до сих пор забыть его не можешь. Или тебя он тоже продинамил? Жёсткие губы качка складываются в не менее жёсткую ухмылку. – Да как забудешь эти волшебные губки? А эти хрипы и слёзы? Знаешь, иногда так и хотелось сжать его горлышко, впихнуть хуй поглубже и просто дождаться, пока задохнётся. Ах, эти спазмы… м-м-м… Кулак сам находит его челюсть. Но заставляет лишь покачнуться и схватиться за скулу. – Юрич, ты чего?.. Защищаешь его? Или сам поголубел? С каждым вопросом в его голосе всё сильнее прорезается неприязнь. Кажется, он и в школе его особенно не любил, а всё потому, что за Ираклием девки ходили толпами, а вот коротышку вниманием не баловали. А не он ли стоял тогда «на стрёме»? И не он ли так сох по Элеоноре, что даже подстроил Ираклию тёмную, после которой тот ещё полгода прихрамывал на правую ногу? Кто-то кричит. Чьи-то зубы сдирают с костяшек кожу. Один вдох, и пропущенный удар в поддых. Прямо туда, где не хватает куска лёгкого и ещё по мелочи. Острые удары в живот уже ногами. Снова крик. И свист. Откуда-то взявшиеся люди. «УАЗ», косо замерший у самого выхода из перехода. Кишки прекращают брызгать кислотой как раз, когда его пихают в кузовок. Славка трясётся тут же. Общая камера-обезьянник, вместо одной стены сплошная решётка, за ней столы, дежурные, громкие и тихие разговоры. Кого-то тошнит, кто-то храпит. Женёк посматривает хмуро… «Раз, два, три, четыре… Где пятый?» По одному их уводят на допрос. Выясняют, простое ли это хулиганство, и кто жертва. В тесной комнате, в которую умудрились впихнуть целых два письменных стола, узнаёт, что одному из парней сломал челюсть и тот в больнице. Допрашивает его барашек. Тот самый, что так косился на незаправленный диван, а потом на вернувшегося из магазина Славку. Но сейчас мент ведёт себя, словно видит их обоих впервые. Кстати, Славка сидит за соседним столом и что-то усердно пишет. Только дёргает плечом, когда баран, приподняв брови и не отрывая взгляда от старенького пузатого монитора, осуждающе вздыхает: – Что же вы, Ираклий Валерьевич, после возвращения на гражданку в такие неприятности влипаете? И послужной список у вас внушительный… и даже награда имеется… хотя приводы были… Шалили подростком, а? Отвечать на это необязательно. Да и почему бы не дать зелёному менту высказаться? – Но вот ведь незадача, Ираклий Валерьевич, неподходящему человеку вы челюсть сломать придумали… У нас ведь в районе свои порядки… как везде, но свои… После перерыва допрос повторяется. Снова и снова его заставляют повторять порядок действий. Кто и что сказал, кто и что ответил. Кто первым ударил, кто вторым, кто третьим и так далее. Естественно, рассказывать хочется не обо всём, но через шесть часов голова начинает пухнуть, а мысли путаться. А вечером их переводят в СИЗО. До суда. Или до выяснения обстоятельств. По закону задержать имеют право не дольше, чем на трое суток, но утром станет ясно, завели на него дело или нет… но у Ираклия такое чувство, что даже ночь ему тут продержаться не светит. Вообще, в тюрьме он не был ни разу и порядков местных не знает. Но в камеру заходит спокойно. Здоровается не слишком громко, но и не слишком тихо. И конечно же, братки тут же находят к чему прицепиться. И вот его снова пинают на полу, тыча лицом в парашу, а замерший у решётчатого окна Женёк цедит сквозь зубы: – Это, брат, ещё только начало… Это, брат, мы ещё до тёлки твоей не добрались… А с другой стороны уже кто-то предлагает радушно: – Ну вот и девочка подъехала! Уважаемый Аркадий Прокофьевич, не желаете? – Пожалуй, откажусь, – доносится густой бас откуда-то от двери. Потом смешок сверху. И начинают стягивать штаны, давя на плечи и спуская в параше воду – и уже не услышать ничего, не понять. Просто вдруг становится свободней. Хватая воздух ртом, Ираклий заваливается на пол, и перед глазами проносится резиновая дубинка, опускаясь на чью-то спину. Но в целом в камере царит тишина. Несколько человек послушно стоят мордой к стенке, заложив руки за голову, а кто-то ещё только слезает с верхних полок нар. – Меньшиков, на выход. Ему не дают встать, укладывают на носилки. Ираклий не спорит. В животе снова горит кислота, да и в голове звенит так, что берёт сомнение – действительно ли в голове? Может сирена какая? Потом его грузят в скорую. И, надо же, вывозят за территорию тюрьмы. Рядом трясётся на ухабах Славка. Вид у него осунувшийся, под глазами и вокруг губ залегли серые тени. В приёмном покое Ираклию ставят капельницу, назначают рентген. И снова пухнет голова от разговоров, коридоров, бумаг… Но молодой дежурный врач сообщает, что ничего не сломано, внутреннего кровотечения нет, так что «полежите дома и всё пройдёт» – и Ираклий чувствует, что в какой-то момент перестал понимать происходящее. У выхода его встречает Славка. – Ну что? – спрашивает еле слышно. И это первое, что Ираклий слышит от него за эту неделю. Кажется, именно это и точно таким же тоном он спросил тогда на кухне, вытащив из рюкзака кассету с яйцами. Ираклий тогда только покачал головой, потом оделся и вышел из квартиры. Сейчас же он отвечает просто: – Прости. А через два дня Славке поджигают дверь.