Свобода на ключице, или F43.22.

Я просыпаюсь, с надеждой думая, что проспала часов десять, ну никак не меньше: то, каким образом я засыпала, с какой тягой к завтрашнему дню я проваливалась в сон, должно было заставить меня проспать вечность. Или как минимум десять часов. Но по коридору никто не ходил. Медсестры никого не созывали принимать лекарства. Да даже на завтрак никто не звал, и никто не вопил: «Подъем, девочки!» Я опустила ноги на пол, начала искать тапки. Отчасти мне повезло, что моя кровать находилась прямо у входа в палату: свет из коридора падал прямо мне на простыню, на одеяло, на пространство под моими ногами. Хотя вообще-то любопытно: человек с бессонницей находится в условиях, где возможности выработки мелатонина еще меньше, чем за пределами этих условий. Когда медсестра в лифте сказала, что «у нас все тихие», она явно не имела в виду тишину ночью. Потому что я отчетливо слышала протяжные повторяющиеся вопли, похожие на вой. Нечто вроде: «Ма-а-а-ама, ну где моя ма-а-а-ама», и хорошо, что эта монотонная пластинка сменялась время от времени или затихала. Мне хотелось найти эту пациентку и придушить, ибо для моей души подобные взывания были словно скрежет мела по школьной доске. К сожалению, не могу передать всю колоритность этого воя, скажу только, что это было похуже соседей с перфоратором в семь утра, которые хотя бы имеют свойство затыкаться надолго. Я обнаружила свои тапки под кроватью и вышла в освещенный коридор. Коридор был пуст, разве что только возле палаты, насквозь пропахшей мочой, дежурила одна из медсестер, которую я не знала: она дремала в большом кресле, положив голову на руку. На меня она вроде как не обратила внимания, и я спокойно дошла до больших часов в другом конце коридора, слушая общий храп и вопли воющей пациентки. Был всего час ночи. И, клянусь, это показалось мне жутким. Если подъем в семь утра, то мне оставалось шесть часов. Я уже представила себе, как Скука — мой злейший враг, достойный того, чтобы его имя писать с большой буквы, — накрывает меня своим серым пледом, погружает в тишину и бессознанку, зацикливая мои мысли и заставляя меня погружаться в апатию. Нет — и разом расправить плечи, скинуть сучий плед со своей гордой осанки. Тело не чувствовало себя отдохнувшим, значит, у меня был шанс заснуть. Я проспала всего около четырех или пяти часов. Забавно, что в реальной жизни мои проблемы со сном казались мне патологическими: я не могла уснуть, пока не измотаю свой организм, то есть иногда мне приходилось не спать сутками, чтобы наконец-то провалиться в сон. Просто попробую игнорировать эти вопли, думала я, вернувшись в палату и снова пытаясь уснуть. Но это вопиющее нытье никоим образом не напоминало даже самую ужасную колыбельную, и я просто валялась в кровати, считая, сколько часов осталось до встречи с моим парнем. Думая, в каком состоянии он будет, приведет ли моего брата с собой… Но просто лежать было невыносимо: слезы порой накатывали снова и снова. И я опять качала пресс, била кулаками воздух. В этот раз, пока все спали, мне удалось сделать немного отжиманий от кровати и приседаний. Хоть какой-то прогресс, ура! Но тело отчаянно не хотело изматываться, и я злилась. Злилась и злилась. Распалялась и злилась, кровь кипела. И я поняла, что эту ночь снова проведу в объятиях своей любовницы-бессонницы. Снова пошла смотреть на часы. Два ночи. Прошло чуть меньше часа с тех пор, как я проснулась. Меня утешало только то, что ничто не вечно, соответственно, и эта ночь скоро закончится. И что в коридоре могло быть тише, чем в моей палате, где тоже кто-то храпел. Я легла на одну из скамеек, расставленных вдоль коридора. Легкий запах мочи ударил в нос, и мою светлую головушку посетила мысль, что лучше бы мне тут не лежать головой. Но я просто подложила руку под голову. Ноги обреченно свисали со скамейки. Неудобно. Но немного тише. Я просто полежу тут. Возможно, и усну. Или не усну. Время издевалось, тащилось так медленно, как только могло и не могло, черт его дери. Храп и вой, вой и храп, взывания пациентки к своей матери — любопытно, как я проведу тут еще несколько дней и не сойду с ума. Какая ирония! Я поднялась и принялась читать стенд о правах и обязанностях пациентов. «…право отказаться от госпитализации». Явно мне тут лучше не станет, думала я. Мне казалось, что я в адском котле. Специально для тех, кто еще недостаточно отстрадал свое от бессонницы. Здесь я спала еще хуже, чем дома. Поэтому у меня был хоть какой-то аргумент против того, чтобы тут находиться. И я снова легла на скамейку, почувствовав слабость в теле. Звуки были слишком громкие. Кроме того, мне захотелось пить. Я не пила уже полдня. У всех имелись свои бутылки с водой, а мне, значит, придется ждать завтрака, где уж что-нибудь да будет. Едва прошло пять минут после этой мысли, как ко мне подошла девушка. Точнее, сначала она посмотрела на часы, затем подошла ко мне. Я видела только ноги в серых штанах. Потом подняла голову. — Ты чего здесь? Иди в свою палату, — как-то хрипло-бессознательно прошептала пациентка, а потом погладила меня по голове. Движение это было какое-то слабое, хилое, но явно намеренное, хотя пациентка не выглядела так, будто она в норме. Казалась она и правда совершенно обдолбанной: неторопливо двигалась, медленно и тихо говорила, да еще и язык будто ее не слушался, а глаза — щелочки, которые будто шире не открываются. — Да, я скоро пойду, спасибо, — мне нечего было ей сказать. Я без понятия, что говорить в ситуациях, когда к тебе подходят пациенты таких больниц. Она отошла. И вернулась через пару минут с бутылкой воды. — Пить хочешь? Признаюсь, первой моей реакцией был протест. Я брезговала пить из этой бутылки. Но отчего-то меня так зацепила ее доброта, что ли, и поэтому я согласилась. В конце концов, это был ответ Вселенной на мою просьбу о глотке воды. — Спасибо тебе, — сказала я, глотнув совсем немного. Она кивнула и медленно поплелась к своей палате. Я проследила взглядом — та самая большая палата, где вечно пахнет мочой. А от этой девушки пахло очень приятно… Но мои мысли надолго за нее не зацепились. Иногда кто-то ночью выходит из палаты в туалет или типа того. Или кому-то не спится. Или что-то еще. Мало ли что. Просто, наверное, эта девушка любила поговорить. Поэтому и поговорила со мной. Не знаю. На вид ей было лет двадцать пять, может, чуть меньше. Несколько недель спустя Юля — так ее зовут — пригласила меня отметить ее тридцатилетие. И я так и не узнала однозначную правду о ее диагнозе. В общем, мои рассуждения на этом не задержались. Интересно, а будь со мной в постели рядом живой человек, я бы уснула? Уснула бы быстрее? Ведь так было с тем, кого я люблю и кто придет меня навестить через несколько часов… Знаете, Вселенная и этот мой вопрос не оставила без ответа. Спустя пять минут ко мне снова подошла эта девушка. — Хочешь, пойдем ко мне в палату. У меня там место свободное есть. Но смотри, чтобы медсестра не заметила, — медленно проговорила она. — Смотри, чтобы никто не заметил… От удивления я согласилась. Какое-никакое приключение выходит ведь. И хотя приключения — всегда опасность, я решила рискнуть. Мы пробрались в эту палату, где, кажется, и была та пациентка, которая взывала к своей маме ужасными протяжными воплями, будто кто-то насилует скрипку. Та самая палата, где не продохнуть толком. Запах мочи будто бы исходил уже от самих этих людей: старых, древних, брошенных женщин. Они будто разлагающиеся динозавры, да простят меня за подобное сравнение пожилые люди. Возле кровати, где должна была спать девушка, пригласившая меня сюда, была еще одна пустая кровать, куда меня сначала и хотели определить. На соседней от этой кровати какая-то бабушка тихо говорила: — Нужно вызвать скорую… Я не могу встать. И нужно быстрее. Скорую… Я не могу встать. Нужно вызвать скорую… У меня нога сломана… Скорую… И при этом ее зациклило на одном и том же движении: она то приподнималась, то снова садилась, одна ее нога уже была за пределами кровати. Меня это зрелище повергло в ужас, и я искренне, блять, надеялась, что она просто смотрит сквозь меня, а не видит во мне живого человека. Просто сквозь меня. Сквозь. — Все нормально, это бред, — тихо, с обдолбанной улыбкой сказала девушка, забираясь под свое одеяло. Я же мигом расстелила соседнюю кровать и легла на нее, лихорадочно оглядываясь, не заметил ли кто меня. К счастью, дежурная медсестра спала, а бабушку с бредом никто не воспринимал всерьез. К воплям другой пациентки все уже привыкли. Мы лежали рядом, но не очень близко. — Как тебя зовут? — протяжно спросила она. Мне пришлось переспросить, потому что нам нужно было говорить очень тихо, а говорила она еще и очень странно и медленно. — Даша. А тебя? — прошептала я. — Юля. — Люля? — переспросила я. — Юля! — чуть громче ответила она. — Люля? — снова переспросила: я ведь отчетливо слышала именно это и еще удивлялась, какое странное имя. — Ю! Юля! — еще чуть громче, со смехом отозвалась она. — А, Юля, приятно познакомиться, — я немного устыдилась своего плохого слуха. — Взаимно. И тут меня осенило: можно было четко определить, кто сколько тут находится. Вот чем меня и смутили ногти Юли: безупречный маникюр, сделанный в хорошем салоне. Причем недавно сделанный: не было видно лунки на ногте большого пальца. Или она была видна частично. Но это не имело огромного значения. Я запомнила: розовый маникюр со стразами. — Сколько ты тут? — спросила я. — Три дня, — ответила она. Ну да, тогда все логично. Мой внутренний Шерлок скептически пожал плечами: «Иначе и быть не могло!» — А я только вчера попала сюда. И хочу выйти. Как мне это сделать? — спросила я тихо. — Ничего не говори врачам… — сказала она. — Если хочешь быстрее выйти отсюда, — глаза ее были закрыты, она будто уже дремала. Но она была в аналогичном состоянии, когда подавала мне бутылку воды в коридоре. Каждые три-пять минут она доставала эту бутылку и понемногу пила воду. — Мы для них ничто, мы для них не люди, — говорила она. — Тут просто накачивают таблетками, и все… Ничего им не говори, — протянула она. — Иначе вообще не выйдешь. С каждым ее словом я чувствовала острую боль в сердце все сильнее. А слезы к глазам подступали и подступали. Я уже рисовала в воображении картины того, как нахожусь тут неделю, месяц, год, десятилетие — и вот я уже тут превращаюсь в динозавра, пропахшего мочой, который ходит под себя и говорит нечто вроде: «Нужно вызвать скорую… Я не могу встать, нога сломана…» — а мозги превратились в кашу из-за галоперидола, феназепама или смеси каких-нибудь сильных лекарств, напрочь убивающих способность мыслить — то, что я ценю почти превыше всего. — Мне надо выбраться отсюда, — шептала я, глядя в потолок. — И очень скоро… Одна рука инстинктивно прижималась к татуировке… — Я выберусь отсюда, Юля? — спросила я ее. — Выберешься, — и слова обдолбанной таблетками девушки вселили в меня хлипкую уверенность. — Выберусь, — и слезы тихо-тихо, осторожно скопились в уголках глаз, хотя горло мое было сжато напряжением, сердце беспокойно билось, желая скорее остановиться, нежели продолжать движение. Но… Так странно работает мое тело. Вот оно хочет плакать и умирать, и вот оно уже все трепещет в возбуждении и готово на риск. Я повернулась к Юле, которая внезапно гладила меня по волосам. Поймала ее руку и легонько потерла своими грубыми руками ее гладкие кисти с идеальным маникюром. Она посмотрела мне в глаза и улыбнулась. Потом встала попить воды. Потом снова легла, и мы уже лежали ближе, чем пять минут назад. Она рассказывала, почему сюда попала. Рассказывала, что муж ее бьет и не любит, что у нее двое детей. И что она не может тут нормально спать, потому что всегда спала с кем-то рядом: сначала с родителями в детстве, а потом, когда выросла, всегда спала только с мужем. — Всегда? Только с одним мужчиной?.. — спросила я ее, хотя, казалось бы, какая разница. Она кивнула с каким-то задором в глазах. Мне стало чуть легче, я могла отвлечься. Она сказала, что попала сюда из-за развода и что муж ее просто ужасный человек. Иногда она повторяла уже сказанное. А между тем меня так тянуло к ее губам… но я ничего не делала. Просто смотрела на нее и сглатывала слюну. У нее были пухлые губы, на одном из клыков — приклеенная страза, которую хорошо видно при улыбке. Мне было интересно, каково это — провести языком по этой стразе, провести языком по ее клыкам, каков на вкус ее язык, насколько мягкие ее губы… В какой-то момент мы оказались так близко, и о чем-то мы говорили, и никто не замечал нас, и она поцеловала меня в щеку — протяжно, долго, интимно. Мне хватило и этого, и я была просто рада, что не думала о том, что мне могут пригодиться навыки Энди Дюфресна из «Побега из Шоушенка» и плакат Риты Хейворт. — Наверное, мне все же лучше вернуться в свою палату, — произнесла я, зная, что не смогу уснуть. — Спасибо, Юля. — Смотри, чтобы тебя не заметили, — сказала она напоследок. Немного улыбнулась. И снова потянулась за бутылкой воды: черт возьми, неужели от таблеток может быть настолько жестокая сухость?.. Я расстелила белье на кровати так, будто никто тут не лежал. И ушла из палаты. Я вышла как раз в тот момент, когда в кресле не было никого из медсестер, и это оказалось чертовским везением. В голове мелькнула мысль, что, хотя я и не пила полдня, в туалет-то все же нужно было сходить, хотя совсем не хотелось. На часах было два ночи с лишним. Вряд ли кто-то окажется в туалетной комнате, никто не помешает. Я прошла мимо Юлиной палаты, мимо пустого кресла дежурной медсестры, мимо своей палаты, мимо зеркала, мимо ванной комнаты, которая какого-то черта была открыта. — Доброй ночи, Елена Ивановна, — бодро сказала медсестре. Почти прошла мимо комнаты, но сделала мягкий шаг назад. И вдруг произнесла: — Можно составить вам компанию? Она кивнула. Она сидела на кушетке в ванной комнате и курила. Рядом с ней стояла пепельница. Учуяв сигаретный дым, мои легкие будто распахнулись ему навстречу. И тут я вспомнила, что не курила почти сутки. Ломки у меня не было, нет. Я прекрасно знала, что смогу продержаться без сигарет несколько дней или недель, но курить мне просто нравилось. А терять мне было нечего тут. Поэтому я спросила: — Можно попросить у вас сигарету? — я была поражена смелостью задать такой вопрос, который на тот момент казался мне воплощением наглости. К моему удивлению, она достала пачку и дала мне сигарету. И чиркнула зажигалкой, давая прикурить. Ротманс синие. Неплохо. Они показались мне крепче тех, что я курю обычно. — Мне казалось, тут дежурит другая сестра. — Да. И в том числе я сегодня на сутках, — сказала она. — Последний раз на сутках, — я даже слышала радость в голосе. — А ты что не спишь? — Да бессонница, — отмахнулась я. Слишком повседневный вопрос, если честно. — Я здесь частично из-за нее. — Понятно. — Елена Ивановна, если честно, мне здесь хуже, чем было, — начала я тут же, зацепившись за возможность такого разговора. — Я хочу отказаться от госпитализации. Я здесь даже спать не могу нормально, это просто ужасает. Я чувствую себя хуже. Ну, вряд ли моя осанка и бодрый тон подтверждали мои слова, но они не были враньем. Вселенная оказалась ко мне благосклонна в этот миг, в эту ночь странных переживаний. Слова, прозвучавшие из уст медсестры, были как спасательный круг для утопающего. — В субботу, сегодня уже, придет дежурный врач, осмотрит тебя, и велика вероятность, что тебя уже выпишут отсюда в понедельник. Такие простые слова, но вдумайтесь, какая в них могла быть сила. Мое отчаяние мигом разбилось о слова опытной медсестры. — Тебе тут нечего делать, если так посмотреть, — продолжила она. — У нас тут в основном шизофрения. Еще и сезон, весна… — Обострение, — подтвердила я. — Да. А у тебя диагноз легкий, так что, вероятно, и двух недель не потребуется, могут и раньше выписать. В этот момент я услышала шарканье в коридоре, и тут в ванную зашла Юля. — Ой, Елена Ивановна, чего это вы тут не спите? — протянула она со смехом. — Последний день на сутках, — ответила медсестра. — А ты, Юленька, чего? — Да знаете, нос заложило, а еще пить постоянно хочется, ужас просто, вот и не спится, — сказала Юля. — Привет, — обратилась она ко мне. — Привет, — ответила я с улыбкой, снова затягиваясь и радуясь мнению медсестры. — Меня Юля зовут. — Меня Даша, — и вот такую вот приветственную сценку мы разыграли перед медсестрой, хотя я и не поняла, для чего весь этот фарс. — Ты из-за чего к нам в этот раз попала, Юль? — спросила медсестра. — Да вот с мужем развожусь. Бьет он меня, обзывает, ужасный человек! — Да прекрасный у тебя муж, что ты наговариваешь! — как-то привычно прозвучала эта фраза из уст женщины, которой было как минимум под шестьдесят. — А вот и нет, Елена Ивановна, — сказала Юля. Медсестра с улыбкой пожала плечами. — Ладно, приятно познакомиться, я пойду, — и Юля трижды с нами попрощалась, успела еще что-то спросить у медсестры и только потом ушла обратно. — А что с Юлей? — спросила я. Хотелось просто избавиться от скуки и узнать о Юле больше. — Шизофрения. Она у нас тут как-то беременная лежала еще. Раньше моделью была, это сейчас она вот располнела. Муж у нее хороший, не знаю, чего наговаривает, — сказала медсестра. — Ого… — только на это меня и хватило. — Мы тут все друг друга знаем. И они, пациенты, тоже друг друга знают. Все с одного района же. — Да, а я в нем прописана, но живу в другом… — сказала я задумчиво. — Извините, можно у вас еще сигарету взять? И вот так, по происшествии еще двух сигарет, вторую из которых (в сумме — третью) медсестра дала мне уже сама, предупредив, что обычно она ни с кем не делится из пациентов, разговора о диабете мужа медсестры и самой медсестры, разговора с Юлей, которая вдруг снова к нам зашла, я начала думать, что, наверное, и правда не останусь тут надолго. Мы просидели так значительную часть ночи. Оставалось буквально еще два часа или около до того момента, как придет пора будить всех пациентов. И я просто лежала, делала упражнения, молотя воздух кулаками, и пыталась изредка читать книгу, думая, что сегодня снова встречусь со своим молодым человеком. И вот они принимались восставать со своих кроватей, как зомби встают из могил, и сновать по коридору, бормоча что-то себе под нос. Кто-то все еще спал и спал долго и долго, даже днем не покидая свое логово. Это была победа. Победа над темнотой ночи — в жутком смысле этих слов. Я начинала потихоньку узнавать больницу, и это пугало, заставляя мое тело протестовать, но и притягивало: «Новый опыт. Тебе же всегда этого хотелось, не так ли?» Ночь переживаний и надежд — я испытала каждую ее горчинку и каждую ее пряность. Но, пожалуй, второй раз мне бы делать этого не хотелось… Мы наконец-то дожили до завтра… И вот наступило утро. Жаль только, что отсюда очень хреново видно рассвет.