Свобода на ключице, или F43.22.

С утра измеряли давление. У меня оно было вроде как чуть повышенное, но я подумала, что это от недосыпа. Вдруг вспомнила, как мое сердце выдало аж 130 на 80, когда я сюда поступила. Или около того. Я заметила, что Юля немного придерживала какую-то молодую маленькую блондинку, а та ее уверяла, что с ней все хорошо. В общем, обычные больничные дела. Пережить утро тут оказалось не так сложно. Кажется, завтрак я пропустила, жадно впиваясь в каждую строчку книги Киза, пытаясь забыть, где нахожусь. Пожалуй, в эти часы завтрака я была немного счастлива: у меня была книга, которую я хотела прочитать несколько лет, а тут такой случай выдался. Правда, невозможно было для меня ничего не делать, поэтому книга была скорее вынужденной мерой, но я заново влюбилась в чтение. Есть мнение, что пишут и читают книги только те, у кого нет реальной интересной жизни. Может быть, именно тогда, когда я валялась на больничной койке, это выражение было применимо и ко мне. И если говорить уж совсем честно: я все равно не знала, где нахожусь. Я как была зависшей над пропастью, как была невосприимчива к происходящему, так и осталась. Иногда то, что ты всегда наблюдатель, способствует твоей выживаемости. Я очень давно вижу себя из-за кулис. Я — наблюдатель, смотрящий на актера-себя на сцене. Все чувства и овации достаются актеру, все внимание на него; только он из нас двоих видит мир цветным и красочным, только он живет. Я — просто серый наблюдатель, который видит все таким же серым, как он сам. А в зеркале себя почти и не узнает. В общем, я была рада, что в плане моих чувств ничего не изменилось. Я как была в подвешенном состоянии, так и осталась. Уж не знаю, как моей психике удалось меня защитить от ужасающей повседневности. С прошлой ночи до этого момента я ничего не ела. Разве что баба Валя, как она ранее представилась, почти постоянно лежавшая на соседней кровати, предложила мне попить воды — я отказалась — и кусок хлеба — от него я тоже отказалась. Мой желудок совершенно не воспринимал еду, а мозг хотел только одного: «Ну его нахер, ребята, давайте-ка в книгу, там для нас гораздо приятнее». Одно из самых трогательных и жутких воспоминаний об этом месте связано с бабой Валей. Когда в это утро мы заговорили с ней о часах посещения, она сказала, что ее дети и внуки не навещают ее уже очень давно: уже четыре месяца или около того. А она верила, что они еще придут. Хочется верить, что они недавно приходили с ней повидаться. И разве что Юля чуть ли не постоянно заглядывала ко мне. А когда она увидела мою татуировку в туалете (я зашла, чтобы помыть руки), то стала считать нас чуть ли не родственными душами и показала мне свою татуировку похожего пера со звездами на нижней части живота. Татуировка уходила ниже, и мне очень хотелось посмотреть на нее целиком. Время поняло, что ему бесполезно течь медленно, когда я погружаюсь в книгу, и вот уже скоро должен был настать час посещения больных. Это означало, что придет мой парень и, вероятно, позовет с собой моего брата. Я была на нервах в разы больше, чем обычно. И даже не могла читать. Я все думала об этом. Или рассматривала пациентов: у кого длиннее волосы на ногах, тот находится тут очень долго; кто естественно ведет себя в туалете, ничуть не смущаясь остальных, тот находится тут, вероятно, еще дольше. И все-таки меня распирало недовольство, а кишки в знак согласия сжались так сильно, что я ни разу не сходила в туалет за все время пребывания в больнице. Ну, я говорю о больших свершениях, а не о каком-то количестве аммиачной воды, или как оно там в биологии… Также я была обнаружена Людой: из коридора она со странной улыбкой показала пародию на мои удары, которые я отрабатывала. — Что это? — спросила она. — Просто спорт, иногда помогает сбросить напряжение, — ответила я, углубляясь в книгу и помня о навязчивости Люды. — Можешь попробовать сама. Но только не с людьми. И вдруг я услышала свою фамилию из коридора. Несколько раз. Громкими криками медсестер. И это меня взбесило: реально, было такое чувство, будто скотину перегоняют через поле. Но я, надев тапки и подобие халата, спокойно вышла и быстро пошла в сторону медкабинета. Примерно возле этого кабинета и располагалась дверь, откуда к нам в отделение попадали родственники или друзья в день посещений. Сейчас дверь была открыта, и я увидела своего парня. И возле него заметила приветливо машущую каланчу с идиотской гримасой на лице — моего брата. Я помахала им и пошла быстрее. Столовая была большая, поэтому там и сидели те, к кому приходили. Мы расположились в дальнем углу, у окна, через которое я иногда кормила хлебом голубей последующие двое суток. Я мельком увидела, что блондинка, которой Юля утром помогала идти, сзади нас целуется со своим парнем. Тогда мне показалось это отвратительным, но совсем немного. — Ну что, наконец нашла свое место в жизни, ха? — съязвил мой братец Лось. — О да, знаешь, тут так классно, прям уходить не хочу, — саркастично ответила я. Я сидела на коленях у своего парня, и мой братец иногда издавал звуки милостей. Он и вправду умилялся этим зрелищем. Я вспомнила, как брат мило смотрится со своей девушкой. Меня удивило, что я не чистила зубы в этот день, ибо нечем, но пахло от меня вполне нормально, поэтому я могла целоваться со своим парнем, и мне это нравилось. Понимаю, не о таком нужно думать во время поцелуя. До меня не сразу дошло, что ко мне пришли посетители, хотя мы разговаривали и смеялись. Все равно я воспринимала в сером свете все, что происходило, хотя моя радость не была поддельной. Это был глоток свежего воздуха. — Я беспокоился, что тебе тут плохо, мне ведь даже ничего посмотреть не дали, — сказал мой парень. — А сейчас, когда я вижу, что тебе тут хорошо, мне спокойнее. Еще я читал, что тут врачи адекватные. — Да, мне тут нормально, хотя дома было бы лучше, — ответила я. А мой братец Лось все норовил что-то сказать. — Да, Лось? — говорю. И он снова попросил совета по любовной части — проблемы с девушкой, ему всего шестнадцать, и он не хочет все испортить слишком быстрым переходом к сексу, а также он запутался, любит ли он вообще свою девушку или нет, и просит меня придумать вопросы, чтобы узнать это. В общем, сложно, но это так чертовски по-юношески мило, что мне стоило усилий сделать так, чтобы мой хлебальник не треснул от умиления. Тут я вспомнила, что наши с парнем отношения начались именно с секса, и немного посмеялась. Брату что-то ответила с высоты своего опыта восемнадцатилетнего подростка, но уже не помню что. Скорее всего, это было что-то мудрое в духе моего отца, но также был примешан и мой собственный опыт. Я вообще не понимаю, как у меня получается так делать. Отец для меня как островок трезвости и спокойствия. Как вдохновитель, помогающий мне думать более рационально, чем обычно. Иногда он формулировал такие мысли, которые случайно приходили мне в голову, а мне оставалось только кивать и соглашаться, даже добавить было нечего. И мне пришла мысль из области фантастики, что иногда я общаюсь с братом примерно так же. И при этом вполне логичный вопрос: тогда какого черта я забыла в психиатрической больнице? Через несколько месяцев я написала брату вопросы: «Можешь рассказать свои впечатления о психушке? Что с тобой было, когда ты узнал, в какой я больнице?» И знаете, что ответил этот маленький Лось? «Я подумал, что это круто, что я буду хвастаться друзьям и угрожать. : D» Да, этот засранец так и ответил, но это жутко подняло мне настроение, хотя тогда я ответила только одним словом: «Пиздец. : D» На самом деле ужасно то, что посещение длится по субботам два часа, но мне просто не дали насладиться этим временем — этим глотком утешения — одной единственной фразой: — Иди, дежурный врач пришел, — и меня окликнули по фамилии. Я ничего не успела ответить своей семье, просто что-то кратко сказала, что вроде как вернусь. Я просто надеялась, что они будут ждать, хотя сама я ожидание просто ненавижу. Один, блять, вопрос: почему врач выбрал именно этот гребаный час посещений, чтобы со мной поболтать, если все, черт возьми, я уже рассказывала трем или четырем врачам, которые вечно что-то писали в моей карте и ровно ни хрена мне не отвечали? Честно, такое чувство, что они пишут каракули, какие-то неприятные символы, просто молча кивают башкой, даже не слушая пациента, а потом другой врач делает то же самое, и в итоге результат — полное психологическое ни хрена! Меня окатило волной наиледенейшей ярости — плевать, что такого слова нет; оно просто наилучшим образом описывало мои чувства. В общем, недовольство во время беседы с врачом прорывалось только в виде трясущихся коленей и учащенного дыхания. Я уж думала, что мое сердце от перенапряжения лопнет. В остальном я решила держаться раскованно и добродушно, даже оптимистично, но не очень. Мотивация: «Беги, Форест, беги!» — Жалобы у вас какие? — сказал врач после того, как представился. — А в карте разве не написано? Серьезно, меня слишком волновал этот вопрос, чтобы промолчать. — Ну, меня волнует то, что сейчас. Волнует то, что вы расскажете, — хорош чертяка выходить из таких ситуаций. Я решила, что перечислять все странности и особенности очень долго, да и выписаться хочется. И просто сказала про бессонницу, про беспокойство и срывы на работе. Также я добавила, что иногда круто умею предсказывать события. Типа что как-то предсказала, что на следующей остановке в маршрутку зайдет девушка, а у нее не будет денег на проезд. Или что я как-то предсказала небольшую аварию, когда ехала домой. И в этот момент врач так странно на меня посмотрел, что мне показалось, что он сдаст меня инопланетянам на опыты. Но вместо этого он просто продолжил допрос: — Вам кажется, что у вас есть суперспособности? — Ну, я просто иногда угадываю… Серьезно, так и было, интуиция часто так шутит. — Вам не кажется, что за вами кто-то следит? — он смотрел слишком пристально, мне аж смешно стало. Ей-богу, он уже планировал, как вызволит меня из психушки и сдаст инопланетянам. Хотя… если бы кто-то из пациентов увидел инопланетян, ему бы не поверили. Идеальное преступление, даже не надо шифроваться. — Нет, с чего бы? — Не замечаете взглядов на себе? «Вообще-то обычно не замечаю, но ваш взгляд, господин врач, слишком уж стремный», — хотела бы я сказать. Но вместо этого: — Да нет, хотя иногда ловлю на себе взгляды мужчин, типа того. Вы что, меня на паранойю проверяете? — Нет, — тогда я вообще не понимаю, на хрена эти вопросы. — Что-то еще есть? — Нет. А почему врачи только пишут и ничего не говорят? Типа у меня никакого диагноза? Или все, наоборот, слишком страшно, поэтому стоит молчать? — закидываю вопросами. — Первый психиатр, к которому вы ходили в ноябре, поставил вам верный диагноз. Расстройство адаптации. Что-то еще хотите спросить? — Можно идти? Просто часы посещения, я немного нервничаю… — на этой ноте мне просто хотелось быстрее сбежать. Голова начинала сильно болеть. Я все пыталась посмотреть на наручные часы врача, чтобы понять, сколько минут у меня осталось на разговор с моими посетителями. — Да, конечно, — он захлопнул мою папку. Меня выпустили из кабинета. Инопланетянам никто меня не сдал. Я успела на последние двадцать минут посещения. Я составила список того, что мне нужно будет в больнице, и сказала об этом парню. Тот записывал все, что я говорю. Подумать только: в повседневной жизни мы зачастую можем сами обеспечивать свои потребности, особенно те, о которых никому не хотим говорить. Например, если речь о тех же месячных. Обычно ты можешь сама купить себе прокладки или тампоны, а тут вынуждена просить купить все это кого-то другого. Это может быть вполне обычной ситуацией, если ты не смущаешься говорить о подобном или обращаться с такой просьбой, но, по правде говоря, меня эта тема немного смутила. Кроме того, пришлось объяснять, какие именно прокладки купить, и тут я ощутила дикое смущение, мне просто оставалось надеяться, что я не покраснела. Но, черт возьми, если ты можешь быть так откровенен со своим любимым человеком, становится как-то более легко на душе, честное слово. Пожалуй, самой приятной частью посещения была еда. Когда я увидела мою семью, которая принесла мне апельсины (такое действие-клише, когда в больницу пациенту приносят апельсины), мне захотелось есть. И мы съели все апельсины, которые были. Я была счастлива поесть в семейном кругу. Особенно если апельсины были сладкие и ты не ела сутки, находясь за гранью нервного истощения. Было, правда, жаль насчет того, что наши разговоры с парнем и братом в этот час составляли лишь какие-то урывки. Ничего полного. Просто хватаешься за все, на нервах торопишься рассказать и выслушать одновременно: помочь брату, успокоить парня, выглядеть лучше, чем себя чувствуешь, чтобы выйти побыстрее, успокоить себя. И все это какой-то мозаикой в голове, в каких-то мелочах, в жестах, нужно следить за собой, говорить правильные вещи и шутить — больше шуток, чтобы все не казалось таким уж жутким. Правда, за полдня (на тот момент я находилась в больнице около семнадцати часов!) можно привыкнуть к этому месту так, что кажется, будто живешь тут неделями, соответственно, уже проходишь путь от стадии «все жутко» до мысли «ну, могло быть и хуже». Мои губы и руки все еще сохраняли запах апельсинов, когда мы прощались. Когда все гости скрылись, я еще некоторое время смотрела на закрытую дверь. Ко мне подошла Юля и сказала: — А этот твой неплох, — и засмеялась. Я подумала, что забыла ему сказать про носовые платки, они бы мне тут пригодились… И мне оставалось только смеяться в ответ: уж больно не хотелось снова плакать и сморкаться в угол простыни.