Свобода на ключице, или F43.22.

Прошу прощение за недостаток описания чувств в данной главе. Туман, образовавшийся в памяти, не позволяет копать эти воспоминания глубоко, хотя ничего особенного в них и нет. Но, поверьте, я копаю настолько глубоко, насколько могу. Очень надеюсь, что вас не смутит относительно холодное повествование о повседневности. Эта глава содержит воспоминания и размышления о том, что могло повлиять на мое поступление в больницу. Также она содержит много серости, постоянное упоминание этого термина, а также очень много «просто». При вычитке мною этой части я поняла, что слова «серость» и «просто» - спутники самой Скуки. Так что прошу на время привыкнуть к частоте данных терминов и их производных в настоящей главе. - У нас тут много молодежи. Именно эту фразу сказала мне медсестра в лифте в день моего приема. То есть с этого момента прошло чуть меньше суток. Но, скажем, я никогда бы не подумала, что один-два человека на все отделение – много. Может быть, она имела в виду, что в принципе в больнице много, но что-то мне подсказывало, что мне попалось самое унылое в этом плане отделение. Это все еще второй день пребывания в больнице, и из знакомых пациентов у меня в списке только Юля и баба Валя, которая часто предлагала мне хлеб или попить. Про нее я также узнала, что она не может читать книги, потому что очень плохо видит. И вы просто можете представить себе, как трудно может быть, когда тебе реально нечем заняться?.. Я часто замечала, как она просто лежит в одной позе долгое время, будто окаменела, и смотрит в одну точку. Я боюсь предположить, что ее обычный день состоит из такого лежания, смены подгузников, которая проходит прямо в палате при всех присутствующих (мне как-то один или два раза удалось подобное лицезреть, но, вероятно, там стесняться уже было нечего), и трехразового питания. Ну, плюс осмотры и походы в туалет. Вы можете представить себе, насколько гнетуще звучит этот распорядок? Максимум развлечения в таких случаях – просто прогулять обед. Или просто пойти посидеть в кресле пару минут. Также в нашей палате лежала женщина, которая постоянно куталась во что-то теплое. И она постоянно лежала. Я иногда видела ее на обеде или в туалете, пока все курильщики дымили. Я не припомню, чтобы она делала что-то еще. Она просто лежала, спала, иногда ела и курила. Я больше нигде ее не видела. И в это мне поверить просто-напросто сложно. Звучит все это максимально скучно и уныло. Все и так слишком просто – упрощено, проще просто некуда. Другое дело, если ты можешь думать в этот момент что-то интересное. Тогда вообще все равно, чем ты занимаешься в физическом мире. Ты можешь лежать весь день – и тебе не будет скучно. Хотя со стороны будет сказаться, что ты от скуки дохнешь. Может, у вас бывали моменты, когда вы просто бесцельно шли по улице, наматывали круги по городу размером в пару часов времени. Или в метро проезжали вашу станцию, хотя в этот момент не спали. Хорошо, если вам в этот момент было интересно, вот я о чем говорю. Но другое дело, что в больнице речь шла не о минутах и часах. Она шла о сутках и о целых неделях! Юля как-то сказала, что она тут три дня, а уже будто прошло три недели. Это было сказано после того, как я сказала, что я тут всего десять часов, а уже будто неделя прошла. Время издевается и будто проверяет на прочность. Скука высасывает энергию. Мой организм именно ее и считает главной опасностью, а не какой-то там суицид, на который у меня были все шансы за пределами этих стен. Поэтому я… Еще несколько лет назад реальность показалась мне очень странной. Все кажутся странными, да и ты сам тут как будто ни к месту. Ты скучаешь на уроках, а общаться ни с кем не тянет. Ты почему-то ничего не хочешь и почти не спишь, а потом – просто по привычке не высыпаешься. Время порой растягивается до года за одну неделю, а иногда в одном миге умещается целый месяц. Никакой разницы – вся эта тянучка времени настолько однообразная и серая, настолько морально тяжелая, что тебе все одно. И тебе просто скучно. Может, когда-то тогда и началась вся эта хрень. Вероятно, сперва просто была скука. Потом – тело, отказывающееся нормально двигаться и начинающее жиреть. Потом – ругань родителей, мол, почему ничем не занимаешься и ничего не делаешь. Да и с каждым таким актом ругани и непонимания в ритуальном танце под названием «как дела в школе» я толстела все больше. В общем-то, ненавидела я себя и до этого, но тут это как-то стало давить на виски сильнее обычного. С едой у нас были слишком теплые отношения, да и сесть на диету значило предать своего лучшего друга. Да, настолько я была замкнутой, что даже своих настоящих друзей решила заменить на еду, хотя они и по сей день поддерживают со мной контакт... Словом – все это серые занавески, скрытый смысл которых (о да, учителя литературы, он тут есть, и автор вам сам сейчас все скажет!) заключается в ощущении депрессивного состояния. Да, это один из признаков депрессии, кто ж сейчас этого не знает? А я все равно не верила, что у меня это может быть. Да и сейчас не верю. Никто не ставил мне диагноз. И диагноза «патологическое одиночество» не существует. Смысла в жизни я не видела, иногда мне просто хотелось покончить с собой. В принципе, как и многим подросткам в этом возрасте. Думаете, это нормально, да? Тем из взрослых, кто сейчас скажет нечто типа: «Ой, ну это подростковое», и просто отмахнется, пожелаем удачи и помашем флагом с надписью: «Мы будем очень жалеть, когда твой ребенок, услышав это в очередной раз, просто прыгнет с крыши или подсядет на иглу, потому что его родители на него наплевали». Серьезно. Со стороны для ребенка это выглядит именно так. На заметку взрослым: "Потакать ребенку, может, и не стоит, но хотя бы слушайте внимательнее, черт возьми, и замечайте мелочи. Го-во-ри-те (ну, знаете, есть такой речевой аппарат у млекопитающих, «рот» называется; его вот используйте для спокойного диалога, а не для крика) с вашим ребенком и прекратите обесценивать его проблемы и чувства. И да, если вы покажете им фотографии голодающих в Африке детей – ему легче не станет. Иногда бывает совсем наоборот. А если не знаете, что сказать, то просто слу-шай-те. Я вас не виню, но иногда своей глупостью и пренебрежением вы просто бесите. И я имею право злиться, и такие, как я, имеют право злиться; а вы имеете право наплевать на мое и их - ваших детей - мнение. Удачи, и не будьте жестокими намеренно". Но вернемся от моей ненависти к некоторым привычкам взрослых людей и людей в принципе к тому личному, чем я хочу поделиться. Хочу поделиться, как я убежала от своего Врага Номер Один – от Скуки – к своей Собственной Ловушке. Когда я стала чувствовать себя хуже, когда казалось, что хуже некуда (а еще было куда!), я стала выдумывать историю. Поначалу истории не было: мне просто привиделась девушка, у которой был ручной дракон. Потом у нее появились друзья, а ее мир я могла представить так живо, что мне и самой захотелось там жить. Через некоторое время это привело к тому, что мое тело вошло в режим «ну, лишь бы не сдохнуть». Это означало, что я все делала так, чтобы от меня отстали, и ни усилием больше. Я просто ходила в школу, возвращалась домой, рыдала и кричала от одиночества и непонятной боли на всю квартиру, ела, а потом ложилась на кровать, слушала музыку и выдумывала, выдумывала, выдумывала… Мне говорили, мол, какого хера ничего не делаешь, какого хера ленишься, какого хера трояки получаешь… Никто даже не думал о том, как я себя чувствую, вот и все. Меня, по сути, даже не было в этой вашей реальности! Я ушла, захлопнула дверь, но не оставила таблички, где меня искать. Но – надо же – все равно до меня доебались даже в собственном мире! Как они вообще смогли туда пробраться? Никак - его просто сломали, и я до сих пор не могу восстановить его. В общем, такое состояние «патологического побега от одиночества и дерьма» длится уже несколько лет. Я подозреваю, что в какой-то момент эта реальность, где мое физическое тело, вырвала меня обратно. Просто взяла за шкирку и вытащила нахрен из моей полузоны комфорта… Далее следовал бы рассказ о том, как меня ломали жестокие реалии, какой слабой я была и насколько сильно мне снова хотелось умереть той зимой. Но в больнице в эту гребанную субботу я думала о том, что мне просто необходим мир, куда можно было бы сбежать. Моя психика сама поставила границу между реальностью и моим странным потерянным где-то Я. Мне сложно это объяснить. Я просто над пропастью, и я при этом нигде. Где-то реальность, где-то моя личная вселенная – уже к этому времени сломанная, оставившая после себя лишь осколки и порох. И где-то нахожусь я. И это Нигде – какая-то полная Ж., ибо не видно ни единого лучика света, ни единой надежды на выход. В общем, такое подвешенное состояние в чем-то все равно было лучше осознания того, что я нахожусь среди бабок-шизофреничек, на отделении, где даже поссать спокойно не дадут. Я просто наблюдатель. Наблюдатель, не более того. Я просто смотрю в книгу, и если я прочту ее до конца, а рядом не окажется другого чтива, я просто начну сначала и снова прочту ее до конца… В общем, такой круг бы меня вполне устроил. И я бы читала сутками, лежа, как баба Валя и многие другие пациенты. Но все было как-то по-другому. Все обернулось совсем не так, как я представляла. В общем, даже моя Собственная Ловушка не понадобилась. Когда смотришь на стариков, которые пялятся в телевизор, хохоча от души при просмотре «Тома и Джерри», становится просто ужасно страшно. Хотя потом страх уходит за пелену серой повседневности. Меня начинает затягивать. Но сейчас будто бы пришло время найти себе собеседников примерно моего возраста, ну хотя бы лет тридцати, ладно. Или до сорока, но без маразма. И тут снизошло благо: девушка, которой чуть за двадцать. Радиофизик. Я уже не помню, как точно мы познакомились, вот только это останется одним из самых моих необычных знакомств. Насколько мне помнится, кто-то из нас сидел на скамейке – кажется, это все-таки была я, - а другой просто подошел и заговорил. Она оказалась моей тезкой: та самая невысокая блондинка, которая целовалась со своим парнем несколько минут назад в столовой, я еще обратила на нее внимание. С короткими волосами и непрокрашенными корнями. По виду корней ее волос, она пролежала тут не меньше двух или трех недель. Ура, Шерлок! Мы сидели втроем на скамейке: я, она и Юля. Мы смеялись и говорили что-то бессвязное; Юля же находилась в полнейшей бессознанке, как тогда ночью. Ее снова обдолбали какими-то таблетками. Ну, а мы с Дашей говорили о больнице и смеялись. Она рассказала, почему попала сюда, и показала глубокие порезы на руках. Клянусь, это было так отвратительно, что просто не передать всю эстетику этого зрелища!.. Сложно было отвести взгляд. - На самом деле я подождала, пока все уедут из дома в другой город, потом нажралась анальгина, отрубилась. Проспала три дня, потом было так херово... Когда поняла, что не умерла, а просто блюю от отравления, схватила скальпель и начала им херачить по рукам, - смеясь, говорила она, будто это просто какой-то сон. Ну, кажется, я прекрасно понимаю эти интонации. - Ну и жуть, - говорю. И немного рассказываю про себя. Потом что-то реально щелкнуло внутри, будто внутренний Ребенок раззадорился: - Блин, а самое жуткое, что что-то либидо тут шалить начинает. Тут мы согласились на том, что, как только выйдем из больницы, пойдем трахать своих возлюбленных. Только я отметила, что сначала схожу в душ и приведу волосню ниже пояса в божеский вид. Такие шутки чем-то меня раззадоривали, и я даже рискнула закрыть книгу полностью, а не просто заложить страницы пальцем. В общем, это был знак того, что мне реально становится интересно. Прости, Билли Миллиган, я оставлю твою историю на вечер, а сейчас пообщаюсь с адекватным живым человеком в больнице. - Знаешь, я не воспринимаю это все как реальное. И это круто, - наконец я сказала это вслух. - Да, наверное, я тебя понимаю. Тут я как-то заметила, что у нее большая грудь. Стало интересно, насколько она мягкая. Иногда мне кажется, что это слишком жестко: когда знаком с человеком десять минут, а уже начинаешь хотеть его облапать. Иногда, правда, мне кажется, что это естественно. И эти противоречивые мысли поглощают меня полностью. И так постоянно. - Знаешь, я бы тебя поцеловала. У меня что-то либидо реально себя странно ведет. И мне все равно не кажется это реальным, поэтому я тебе это говорю, - я говорю с улыбкой, не думая о последствиях. Клянусь, в этот момент мне реально кажется, что все это – постановка. Ну не может существовать такого дерьма на самом деле: того, что меня положили в психушку. Я просто отказываюсь в это верить и пассивно сопротивляюсь. - Я тоже не верю в это, так что я бы тоже так сделала, - отвечает она. Юля охреневает, бессознательно улыбается; от ее выражения лица, от эффекта ее таблеток мне становится как-то еще более странно. На обеде мы почти не разговариваем: просто едим. А Даша еще и дежурит по столовой. Вместо этого я сижу, углубившись в книгу. Юля сидит со мной рядом и помогает с передачей тарелок или несет хлеб. Напротив меня сидит молодая девушка в синем халате с цветами. У нее длинные черные волосы, но не как у Юли; они немного волнистые и собраны в хвост. Скука отступает, пока я погружаюсь в книгу. И также она не приходит, когда эта девушка обращает на меня свои чистые голубые глаза – я просто обалдела, насколько они красивы – и говорит: - Что читаешь? Поднимаю книгу выше, чтобы она разглядела. - В целом очень интересно, хотя начало затянуто. Это про человека с множественной личностью, - говорю и вливаюсь в диалог с таким желанием, что аж страшно становится. – Как тебя зовут? - Влада. А тебя? Я представляюсь. И говорю, что я ее мало вижу в коридоре. - Я почти постоянно сплю, - говорит она. Тем временем нам уже приносят еду, а сидим мы в дальнем углу столовой у окна. Влада берет хлеб – именно корочку, а не тот, что помягче – и немного грызет его. Потом берет другой кусок и говорит: - Хочу покормить голубей. Я протягиваю руки, она дает мне крошки хлеба. На свое несчастье, именно в этот момент я подхожу к окну тогда, когда на меня оборачиваются две пациентки крупных габаритов и орут: - Закрой окно, мразь! - Кому сказала, блядь! - Ну, а мне поебать, а мне поебать, - повторяю это очень тихо и с улыбкой через открытое окно с решеткой кормлю голубей, высыпая крошки. Голуби радостно едят хлеб. Прямо-таки иногда яростно запихивают его себе в клюв. Сажусь на место, вальяжно развалившись на стуле. Специально. Тело, просто чувствуй себя королем и не дай мне тут загнуться, пожалуйста. - Вот они и сыты, - говорю Владе, а она с легкой улыбкой кивает, смотря на окно. – А почему спишь постоянно? - А мне дают галоперидол, - тихо отвечает она, притрагиваясь к супу. - Галоперидол? Бедненькая моя, - вставляет свое слово Юля. – Что, другое не помогает? - Нет. Хотя пробовали все практически. При этом Влада настолько тихо и спокойно себя ведет, что мне становится интересно, чем она болеет. - С чем ты в больницу попала? Не хочешь – не говори. - Депрессивная стадия биполярки, - и продолжает спокойно есть. Вспоминаю, что мой вопрос тут уместный и обычный. Поэтому просто киваю и сажусь есть. И почти ничего не ем, хотя Юля пытается дать мне еще больше еды из своей порции. В этот момент я думала, что Владе около 22-25 лет. Но когда она сказала, что ей 33, я была слишком сильно удивлена, чтобы этого сейчас не вспомнить. А выглядела она очень бледно, и лицо совершенно без морщин. До сих пор с трудом верю, что она назвала точный возраст. Остаток обеда прошел тихо. Я забрала апельсин и положила его в карман халата. Снова успела немного полежать в кровати и почитать. Иногда ко мне подходила Юля. В какой-то момент она сказала нечто, на что мне было сложно ответить односложной фразой без энтузиазма: - Дают сигареты, пойдешь курить? Вот тут я на своих воображаемых крылышках будто подлетаю к медсестре, хватаю две сигареты из своей пачки и несусь в туалет, спрашивая, у кого бы прикурить от сигареты. Как оказалось, женщины там довольно жадные даже до того, чтобы дать прикурить. Но кое-как мне это удалось. Пока я курила, Юля взяла у меня одну затяжку. - Я не курю, просто иногда по настроению, - сказала она. Вскоре она ушла по делам. Хотя какие дела могут быть в больнице в субботу? Ну, а для меня было просто праздником стоять у открытого окна, глядеть на остатки марта на улице, на голубей, который вечно тусят где-то у крыши здания, и курить. Просто курить. Одной из вещей, по которой я скучала в больнице, было курение в одиночестве. Когда рядом нет толпы людей и ни с кем не надо разделять блаженную тишину. Буквально пара минут – и тут ко мне подходит Люда. Все так же переминается с ноги на ногу, все так же ковыряется ногтями друг об друга. Все такой же печальный взгляд: кажется, я слышала, что кто-то на нее прикрикнул. - А ты можешь мне немного оставить? – и жалобно смотрит на сигарету. Говорю «окей» и отворачиваюсь. Клянусь, слишком много времени я не была просто в тишине. - Сейчас можно? – спрашивает. Говорю: - Ну, еще немного. Через пару секунд: - А сейчас? Хорошо, именно в этот момент я поняла, что мои навязчивости по сравнению с ее – не полный пиздец. Прикуриваю вторую свою сигарету от первой, ибо их выдавали по две, и отдаю первую Люде. Она говорит «спасибо», отходит и лихорадочно затягивается мелкими затяжками. Я просто продолжаю курить, думаю о бесцельности своего существования здесь, будто нахожусь в коробке, которая отвратительно пахнет. Весь туалет-курилку заполнил дым разных сигарет; брутальные и не очень тетки с мрачными лицами дымят и дымят, и только я со своей странной ухмылочкой не вписываюсь в эту картину. Когда ко мне снова подошла Люда, я почувствовала себя подзаебавшейся. Иными словами: навязчивости и правда сильно достают. Я отдала ей и второй окурок. Когда я возвращалась к себе на кровать, мимо меня с ехидной ухмылкой прошла девушка из моей палаты, которая только что тоже курила. Она небрежно бросила нечто вроде: - Зря ты дала ей сигарету. Она от тебя теперь не отстанет. Захотелось ей нагрубить, но я сдержалась. Моментально стало наплевать. Мне оставалось пожать плечами, лечь на кровать и просто пялиться уставшими от недосыпа глазами в книгу. Я ничего не соображала в эти минуты физической усталости. Я думала об открытых окнах. Не то чтобы о суициде, нет. А о голубях, к примеру. Я вспомнила, как герой одного сериала сказал, что его успокаивают утки. То, как они плавают, как себя ведут. Просто смотреть на них успокаивает. Еще я вспомнила, что где-то есть такой урок как любование природой. В общем-то, я решила совместить приятное – успокоение от голубей – и полезное – научиться любоваться природой. Я прошла на кухню, где громко орал телевизор, подошла к окну, из которого кормила голубей буквально часом ранее. Я приоткрыла окно и просто стала смотреть на небо. В этот момент оно было настолько красивое, настолько нежное и так сильно тянуло к себе, что это вызвало бы тогда лишь болезненные воспоминания. И серость накрыла этот образ собой, защищая меня от новой порции истерики. Серость огромным куполом накрывала меня даже тогда, когда я хотела выбраться из-под него, как в этот момент. Разрешишь пропустить хорошее – разрешишь пустить и плохое. По такой логике действовал этот купол, и он просто выполнял свою работу: защитить от всего, от чего можно. В общем, небо было настолько притягательное, что я этого не помню. Голуби, к сожалению, разлетелись, но я была уверена, что они прилетят к ужину. И все-таки твою мать: до ужина еще несколько часов. Снова здравствуй, Билли Миллиган, составишь мне компанию?.. Снова открываю книгу, прячась от этого скучного дерьма в этих скучных стенах.