Врачи и другие таланты в условиях интенсивного существования

Однажды он сидел в этом самом кресле, а мы сидели рядом, на траве, и читали разные книги, да, доктор, вы же в курсе, нам трудно читать долго одну книгу, мы читаем сначала одну страницу одной книги, а потом одну страницу другой. Затем можно взять третью книгу и тоже прочитать одну страницу, а уже потом снова вернуться к первой книге. Так легче, меньше устаешь©

— …и они не поебались — ко-нец! Слава смотрит из-под кривого края темно-русой, невнятного, непонятного цвета челки и не улыбается. Можно по пальцам одной руки (одной руки заслуженного жонглера бензопилами на пенсии) пересчитать моменты его рядом с Мироном фазного существования, когда — так. Без трех морщинок на переносице, без губ, растянутых вокруг оскала не самых белоснежно-рекламных зубов, без смешинки-подъёбки-подначки — так. Так торжественно, серьёзно и скорбно даже, что Мирону почти-весельем колет под кожей. Почти весельем, почти забытой — рядом, с другим чужим теплым «рядом» — легкостью. Мирон не улыбается тоже, но, вместо этого, цепляет Славу за шею. Делать так со Славой — с длинным высоким чужим Славой — неожиданно привычно. Неожиданно, неправильно приятно и знакомо. У Славы шея покрыта короткими мягкими волосками, он поддается сразу — настолько неожиданно, неправильно и приятно «сразу», что даже не смешно. Почти не смешно: они, конечно, в кабинете врачебно-рабочем не — выражаясь языком Славянус вульгарис — «не поебались». Потому что Мирон Янович шагнул назад и в сторону, а Слава зацепился за воздух между ними, не за пряжку ремня — и очень расстроился. Слава. А может и не один Слава, но они всё равно тогда не поебались. Потому что работа. Потому что Мирон сказал — это пошло. Мирон не сказал, но вспомнил, разумеется, как она раздевалась: быстро, рывками, футболку через голову — одновременно стаптывала с себя джинсы, забавно прыгая на одной ноге. Эта романтика потрахушек в обеденный перерыв (её — она прибегала чуть запыхавшаяся, часто с мокрыми от пота висками, но это её ничуть не портило. Его — он начинал ждать где-то с одиннадцати двадцати пяти, а перерыв официальный был с двух) была… Была. Больше нет, больше — зачем, Слав, ну вставай, давай, чего ты как… Тогда они не поебались, а сейчас Слава закрывает глаза. Он близко, его лицо ближе, нервные сухие губы и зажмуренные по-детски крепко глаза — ещё ближе. Сейчас Слава держится не за воздух, он стискивает Мирону плечевые кости прямо через одежду, кожу со всеми её слоями, ячеистую жировую клетчатку, длинную головку бицепса, и трицепс, и фасцию, и даже — эй, Слав! — плечевой нерв, прижимая его к кости прямо в нижней трети, ну прямо по атласу анатомическому, Сла-ва… Слава держится нормально — нормальным — недолго, конечно. Слава у себя дома — в конце-то концов! (Мирон к себе не зовет. Мирон приходит-то — сюда, на чужую, враждебную территорию, где в ванной смутно-невесело знакомый кафель со страшными зелеными рыбинами — не сразу. Не быстро, не махом — эй, попустись-ка, Слав, попустись. Кошка? С Кошкой у них осторожный нейтралитет, а со Славой хуй пойми чё, а Слава не обижается, что к себе Мирон его не зовет-не приглашает, наверное, да). Слава целуется сначала сдержанным. Сдержано, но голодно, цепко, мокро и чуть-чуть больно всё равно, а потом — только голодным. Мирон недоверчиво расслабляется слегка, медлит — такое: странно. Странно не «голодать» самому, не атаковать, нет, а Слава раздевается от Мирона не отрываясь (и как же умудряется, блядь), а потом тянет за собой ебучим магнитом, суперклеем ебучим — а потом садится на край дивана уёбищно-громкого и смотрит снизу вверх, голый и нелепо, отчаянно храбрый. — Ну и хули ты застыл, Мирон-свет-Янович? — спрашивает он резко-весело. — Не боись, не для тебя мой цветочек двадцать с кучей лет цвёл… Потом Славу кидает в другую крайность, Слава, вообще, сейчас — неустроенный, валкий. Он как будто готов укусить — ударить, больно сказать и больно сделать — в ответ, ты меня голыми руками не возьмешь, мол, я ещё не… А ещё он пытается не испортить-не разбить-не сломать — снова, очень сильно, непривычно пытается, до дрожи в круглых беленьких коленях. — Уж простите, что не дождался Вашей носатой Светлости, — говорит Слава бодро, откидывается на спину резко и нихрена не изящно, — не сберег самое дорогое, что есть у нас, у девочек, а лучшее украшение девушки всё равно — скромность и прозрачное платьице… — Тише, Слав, тише, — у Мирона непонятной, жалкой и острой иголкой под ребрами зашевелилось чет, но прошло — быстро. Мирон раздевается тоже, тоже быстро, но молча. Мирона не сбивает эта словесная поебень, у него стоит нехуёво так, больно даже, но от такого Славы — работающего «на опережение», с блестящей от смазки (банановая, что ли, блядь) жопой (впрочем, ещё от той же смазки у него блестит локоть, пальцы, волосы под пупком, немножко, в одном месте — ручка разложенного дивана) и темным, мокрым и торчащим членом, от такого Славы — с беспощадно, бесстыдно разведенными коленями и громким голосом — даже больнее. Слава не сдается сразу. Без боя. Хотя казалось бы — нахуя, с кем биться собрался, болезный, Мирон так и не понимает почти до конца (двусмысленно — «конца», но тут уж скорее в апокалиптичном смысле-взгляде, да). — Я в жопу уже ебался, — у Славы ямочки на щеках несимметричные, одна выше другой, — если ты совсем тугой, намеков не понимаешь. — Тише, — повторяет Мирон зачем-то, — тише. Резинки, банановая смазка повсюду, скрипит страдальчески диван, очень не хочется говорить. Мирон трогает всё недоверчивое, бойкое, смешное, грозное, нужное… Слова, слова, слова. — Я ж, Славушка, женатый человек, — всё-таки говорит Мирон, когда внутри у Славы делается трудно и жарко двигаться, когда Слава задыхается вдохами и, скорее всего, слышит только собственный подскочивший пульс. — Был женатый, а… А Ваньке никаких намеков не надо, он лежит на кушетке спиной — сколиозной, сутулой и длинной и болтает ногой в воздухе. Он младше ненамного, на пару лет, но в такие моменты Мирон забывает про запись в чужом дипломе. Забывает про Охру (Охра — как рассказывал бухой Ванька ещё во времена суматошной ординатуры, когда Мирон забегал к нему в ПНД «проведать, навестить, передачку закинуть» — Охра это не совсем Ванька. Совсем нет, если по-честному. Охре просто делегированы самые неприятные функции. Непопулярные решения, сомнительные — с повседневной точки зрения — действия. Охра защищает Ванькину психическую структуру — мощную, невероятную, офигительно-сложную хуйню, а ещё Ванька говорит, что если бы все люди знали, насколько тоненькая завеса отделяет их серьёзные и осмысленные лица от той самой подозрительной улыбки всякого сумасшедшего… Не может не вызывать подозрения улыбка, не гармонизирующая с лицом, улыбка, которая пришла откуда-то из другого места, от кого-то другого. Такую улыбку узнает каждый, даже без специального образования — специфического взгляда на вещи — на такую улыбку всегда отвечает Охра, а Ваня… Иван Игоревич, доктор Евстигнеев — на осторожное соприкосновение-узнавание всегда чуть со стороны смотрит, потому что… Потому что). — Чё у тебя уши красные? — спрашивает Ванька лениво. — Дима, наверное, в Германии проснулся, началось в колхозе утро — про тебя вспомнил… Вот сука, ты, Евстигнеев, первостатейная, хоть и заебись человек. Мирон даже печатать перестает — выписки он готовит, на завтра — и как назло, под рукой ничего лишнего нет, чтобы в морду эту сучью кинуть. Дима, конечно, блядь… Дима им не нравился никогда. Никому — ни Ваньке, ни Жене, ни… Рома Худяков к ним попозже прибился, через Машу свою ненаглядную, уже потом — когда «Дима» из имени собственного превратилось в нарицательное. В нарицательное обозначение пиздеца, разница была в том, что Мирон давно нихуя не «нарицал» подобным образом вслух. Теперь — достаточно, хватит, наелся говна (аж за ушами трещало), не буди лихо, пока оно тихо сидит где-то в другой стране, а ну как с этим, Битлджусом, случится, да? Три раза повтори: «Дима, Дима, сука, Дима!» — и… И хлопнет увесисто входная дверь, и громкий веселый звук «р» в «Миро», и вся его коренастая плотно сбитая фигура, блеск бритого под ноль затылка, и «Миро, да ты заебал опять в темноте читать, ослепнешь ж, для кого у нас пары в СанГиКе…» Пары в СанГиКе (санитарно-гигиенический корпус, сучки) были опасны с точки зрения и санитарии (в мужском сортире на втором этаже можно было наглядно изучить до восьми видов плесневого грибка), и гигиены (столовую там стабильно закрывали пару раз в год — то из-за таракана в супе, то из-за иерсиниоза в салате). Однако их с Димой лечебный факультет чертовы «санфаковцы» дрочили по соображениям классовой ненависти, и поэтому бесчисленные курсы Гигиены («Гигиена питания». «Гигиена детей и подростков». Джаст «Гигиена» и даже «Эпидемиология», оказавшаяся, на поверку, той же, блядь, «Гигеной», только в профиль) вызывали особую боль и горение в районе анального канала. Они с Димой познакомились благодаря одной совсем повернутой бабке с кафедры (кто бы мог подумать?!) гигиены, которая отправляла свои группы в стационар замерять, сука, длину и ширину оконных проёмов. По слухам, искомые размеры отличались от проектной документации миллиметров на …дцать. Точное число не знал никто, кроме самой заслуженной бабки — третьекурсный Мирон, чувствуя себя дегенератом, проскользнул мимо сестринского поста в первую по коридору палату (студентов в отделении не любил никто. Причем, если окруженные ореолом знания и профессионализма врачи просто чаще всего не обращали внимания на подобный человеческий мусор, то медсестры и санитарки, о, особенно — санитарки вживались в роль «калифа-на-час» очень органично. Власть над бесправным и презираемым студенческим отродьем была сладкой. Отдушиной. Наградой). В палате он наткнулся на другого страдальца от медицинского образования. Дима (это был он, тоже заебаный третьим курсом и грозно-маразматической бабкой) как раз пытался объяснить растревоженным «больным», что он тут не доктор. А просто — окна померить, мимо проходил, нет, он не принес результаты ЭКГ и нет, он не знает, когда кого выпишут, и... На Мирона Дима тогда посмотрел с таким звериным отчаянием, что решение впрячься стало неизбежным-неизбывным. Мирон тогда любовно припрятанную фоненду на свет божий явил, Мирон тогда с умным видом всю палату обсмотрел-обслушал — на него отвлеклись мигом. На него отвлеклись плотно, тесно, а Дима пока воевал с сантиметром и кривыми, позднесоветскими ещё, окнами, беззвучно матерясь сквозь зубы. Операцию они тогда провернули без сучка, без задоринки. Дима поделился с ним полученными результатами измерений, и они, дружно проклиная бабку и всю на свете гигиену, разошлись каждый своей дорогой. Однако затем кто-то (или что-то) стал сводить их всё чаще — соседними в сетке группами в извилистых и темных больничных коридорах, локтями в очереди в раздевалку (перерыв на лекции — с восьми утра бубнит заслуженный пульмонолог — перерыв пять минут, на крыльце глотнуть сигаретного дыма вперемешку с морозным воздухом, и вновь продолжается бой… «бронхообстуктивный синдром является…»). Они с Димой стали… — Вань, тебе заняться совсем нечем? — у Мирона давно не трясутся пальцы мелкоразмашистым треморком, не, всё в порядке. Не меняется голос, не меняется он лицом — схуяли это, у Мирона давно всё в порядке. С этим, с Димой, в порядке, в порядке, в по… — У меня чувачок сорвался, — говорит Ваня, сильно запрокидывая голову, и пялится в ответ опрокинутой вверх ногами рожей. — договаривались на шесть, а ни-ху… — Синдром позвоночной артерии словишь, — Женя закрывает за собой дверь и кивает Мирону, — Роман Валерьянович тебе голову открутит. — Да сильно сдался он Ромке! — Мирон Жене рад в принципе, даже готов отхватить начальственный пропиздон за очередную самовольно подправленную табличку на кабинете, а тут ещё и от Димы-Димы-Ди… разговор отвести, Ванька не дурак, Ванька видит, конечно, что какой там порядок, Мирош, но кто сказал, что с психиатром — да и психиатру — дружить легко, дружба, вообще, дело такое, пиздецовое, да… Женя говорит, что ей «чего-то много лет» исполняется на неделе. Женя говорит, что не вывезет всех родственников только с одним Сашей под боком. Саша — муж — единственный из семьи, кто Женю не доебывает с «…уж давно готовой лужайкой, где, сука, зайка (зайки)?». Но семейные торжества обладают особенной атмосферой, это все знают — поэтому Женя устраивает предварительное… «торжество здравого смысла. И пить будем, куда ж дальше на трезвую голову торжествовать». — И приходите вместе, — говорит ещё Женя Ваньке, — мы соскучились. Будут наши только, если что. Зови свое… Мирон, как правильно, блин?! — В английском есть замечательное местоимение they в единственном числе, а в великом и могучем… Черт его знает. Вань?.. Ваня улыбается по-другому. Ваня нечасто так улыбается, его рожа светится красивым и мягким удовольствием: — Кот же своеобычливый, гуляет сам по себе. Может и придем, вместе, Жень, ага... … А ты? — Ты мне с пузом снился, — говорит Слава неожиданно-вдруг и тянется пальцами к его ребрам. Слава стискивает его коленями очень правильно, Слава под ним мокрый как мышь и глуповато лыбится своим непонятным мыслям и словам. — Жирный, что ли? — Мирон не привык к подобным информационным сводкам, сопровождающим секс. Не привык, а, по ходу, стоит — он двигается медленнее, перехватывает большую, горячую, Славину ладонь, а Слава заканчивает как ни в чем не бывало: — Да не, дядь, беременный типа. Ну, прям так — конкретно уже. И от ме… Привыкнуть к подобному пиздецу вряд ли получится. Мирон очень старается сдержать смех, но, вместо этого, кончает. Охуенно, долго, внутрь… Бля, «внутрь», а Слава просил же (когда без гондонов — чтобы «не будь гондоном, Янович!»)… Но ему слишком смешно, честно, из-за этого нервного в голове «беременный, сука, ну охуеть теперь — что с ебалом, матка в порядке?» Мирон вываливается из реальности и очухивается, только когда Слава… Слава отталкивает его незаслуженно сильно. Слава отворачивается расстроенно и лезет пальцами между ног: — Ну нахуя вот, а?! — Ты ж ребенка хотел, Слав? — фыркает довольно Мирон. — Вот и… Слава не поддерживает шутку. Слава рывком садится на край дивана и сутулится крайне выразительно — и молчит. Мирон цепляет его за влажный покрасневший загривок, пытается — с хуёвым успехом — заглянуть в чужое влажное и покрасневшее ебало. — Ну чего, чего, Слав? Это ж пиздец, я же всё-таки врач, я немного представляю всё эту механику — ну смешно, правда, Слав… Слава встает на ноги и не поворачиваясь, по-детски обиженно, неожиданно серьёзно говорит: — Да иди ты нахуй, Мирон Янович, с тобой как с человеком, а ты… … Когда Мирон первый раз остается ночевать в чужой квартире, на чужом скрипящем диване, с фантасмагорическими реликтовыми рыбами за стенкой, это кажется минутной слабостью. В конце-то концов: просто не хочется уходить. Не хочется уходить как обычно — после, вызывать и ждать такси, ехать через ночь, тёмный подъезд, гулкая пустота за дверью, даже лимонное дерево крякнулось — засохло с тоски месяц назад, а здесь… А тут Слава шумит водой за стенкой, он переговаривается с Кошкой и, вполне возможно, с нарисованной на кафеле в ванной рыбой, Слава натрахавшийся, с довольной сытой мордой и кругленькими боками, Слава сейчас придет и будет сопеть, трясти мокрыми волосами на всю комнату, фыркать. Славу можно будет пнуть прицельно в коленку, можно будет послать Славу нахуй или разрешить ему — в который, сука, раз — у Славы жаднючие руки, жадные неразборчивые губы и размером хера Славушку не обделила мать-Природа — можно… Можно, можно, но — надо. Нужно уходить. У них же тут не великая любовь, а прикладная ебля. Отношения «врач-пациент» с привилегиями. Мирон чересчур медленно собирает мысли и конечности в кучу… в подобие порядка-системы-да-вай и пытается нашарить на полу около чужого дивана футболку, когда в комнату возвращается Слава. Бодрый как не в себя Слава чуть не запинается о скинутый с себя немногим ранее, использованный презерватив, матерится громко и весело: — Блядь, едва шею не свернул! Пиздец, нелепая смерть… — Это потому что ты — свинья ёбаная, — отвечает Мирон незамедлительно. — Ебаная тут только ты, дорогая, — у Славы язык действует вперед мысли и иногда прямо заметно, как его это напрягает. Иногда — напрягает. — Ты куда собрался, дядь, эй? — обрывает он себя совсем другим тоном и палит на Мирона вопросительно-тревожно. — Домой, Слав, я... — Оставайся, — договорить ему Слава не дает. Слава делает шаг и ещё шаг, но останавливается — до. — До утра. Хули тебе, Мирон Янович, врач-грач — выходной у тебя завтра всё равно, а ещё на улице холодно, такси долго ждать, и дождь ебашит, а мосты… Мирон с удивлением смотрит. И видит — через неразборчивую тираду, слова, слова, Славу и слова — страх (и Слава что, серьёзно запомнил его график?). Слава не хочет, чтобы он уходил. «Может ещё раз выебать планирует?» — думает Мирон про себя, несколько снижая градус пафоса, но проблема в том, что он тоже не хочет уходить — не хочет и похуй-нахуй, пусть ебет, это небольшая плата за возможность чужого тепла, не-одиночества, и сон в не-одиночку. Стертая задница — небольшая цена. Вообще не цена, так-то. Мирон даже кончает. Со Славой — всегда кончает, уж что-что, а за этим Слава следит ревностно. За авторитет альфа-самца переживает, что ли, не важно, нет — не нужно делать сложным, зачем, проще же простого, Мирош... Мирон забивает хер на поиски футболки, ложится обратно на дружелюбно скрипнувший диван и молча отворачивается к стене. Слава выключает свет, неграциозно прыгает следом, слава богу — ему хватает мозгов, чтобы не обнимать, не трогать Мирона теперь — сейчас — не играть в счастливую влюбленную парочку, но он всё равно — через расстояние — теплый, нужный, дышит в затылок непротивно, и Мирон засыпает подозрительно быстро (подозрительно счастливым). …Славу пробивает на подозрительное признание следующим же утром (А Мирон сомневается-прикидывает: звать ли Славу с собой. К Женьке, на именины, ведь…). Слава озабоченно рассматривает у себя крайнюю плоть и интересуется у пространства комнаты: «Возможно ли стереть себе хуй о чужую жопу, и не наказание ли это за богомерзость и греховность гомоебли?» Мирон вспоминает интересный случай почти сразу же. «Я на практике, ну курсе на втором, в гнойной хирургии видел парня с гангреной члена», — говорит Мирон. Сначала Мирон рассказывает о «… пирсинг неудачно зашёл, пацан думал девочек покорять, а тут такое… Лежал, весь живот и бедра в послабляющих разрезах, да ещё и вся больничка бегает к нему на перевязки как в цирк». Мирон рассказывает, сам постепенно не на шутку увлекаясь, но вдруг замечает то, что рядом тихо. Напряженно-тихо, и Слава даже заправил свой мнимо пострадавший орган в трусы (от греха подальше) и молчит. Мирон сразу ежится нехорошим чувством. Ёбаная профдеформация! Ну да, про гангрену хуя давай расскажи с утра пораньше, Мирош, абсолютно нормальная постельная история, ага... Мирон стыдно сжимается внутри (нормальные люди, «нормальные» — это значит без медицинского образования, Мирош, нормальные люди по-другому к таким охуительным историям относятся; она морщилась всегда незаметно-ярко и их (её) друзья — нормальные люди нормальных профессий, там был, например, дизайнер, была историк-политолог, да много кого; так вот, они всегда вежливо-аккуратно меняли тему в компании, а Мирон всегда фильтровал так-то, но история про болтушку из сырых перепелиных яиц, которую мужик ебашил себе в бедро внутримышечно от импотенции… Нормальная, интересная же, без жести, но они улыбались и побыстрее заводили разговор о действительно нормальных и интересных вещах, а Мирон сидел как еблан). Мирон и сейчас сидит как еблан и думает: «Ну ебана-а…», а Слава рядом сидит и молчит. А потом Слава улыбается подозрительно счастливым и говорит подозрительную вещь: — Я тебя так люблю за то, что ты сам иногда не понимаешь, насколько ты ебанутый, — говорит Слава. И это пиздец как подозрительно.