Скольжение

— Эй, Вонючка, подойди сюда — громыхнул Тормунд. — Что за безмозглая мать дала тебе такое поросячье имя или твой отец ее в отхожем месте трахал, когда она тебя понесла? — Такое отхожее место, в котором тебя зачали, по эту сторону Стены даже в медвежьих берлогах не найти? Какое имя вспомнил, то и назвал. Дело твое командовать дозором, пока Сноу бока отлеживает, а не думать о том, куда мой отец свой хрен засовывал. Тормунд радостно загоготал. Вонючка показательно раздвинул губы, внимательно глядя на него исподлобья. Он давно наблюдал за этим жирным одичалым недоноском и быстро понял, что с ним, как и вообще среди одичалых, надо вести себя нагло: чем гуще за столом языком месишь, тем храбрее им кажешься. Процесс замера «у кого член длиннее» начинался в трапезной, продолжался на тренировочной площадке и, судя по регулярному гоготу из нужников, завершался именно там. А Вонючка решил стать своим. Дозорные из местных относились к нему настороженно. Болтали что-то на тему найденного при нем меча, который ему даже не показал никто. А мужичью из-за Стены этот меч и история о том, как его притащили слегка подмороженным, были до… бороды. С одичалых и проще было начинать. — Имя тебе, парень, надо сменить, бабское оно какое-то, — не унимался Тормунд, приближаясь и медленно вытягивая меч. — А ты с виду вроде с хреном, вот только как ты им машешь — не ясно. Поди, забыл как его и в руки взять, придется тебя подучить малость, по-отцовски, так сказать. Покрытые инеем до самых бровей рожи, столпившихся вокруг них на площадке, радостно заржали. Кто-то бросил в него обглоданной костью. Он резко повернулся, вглядываясь в толпу. «По-отцовски — было бы совсем по другому» — отчетливо мелькнула мысль, и язык прошелся по губам влажно и голодно. Меч, выданный ему в оружейной, был не первой свежести, но зато достаточно увесистый и острый. Хотелось с хрустом и без особых затей раскроить кому-нибудь башку, словно это поможет ему уснуть этой ночью, а не…. Он рванул меч от бедра и, не думая больше ни о чем, бросился на усмехающегося Тормунда. Громыхнув о подставленное широкое лезвие, он не удержался и скользнул по нему вправо и вниз, безнадежно теряя равновесие. Тяжелый удар по колену повалил его на землю. Он тут же вскочил, пятясь назад, поводя острием меча по сторонам. — Давай, Отец Тысяч, добавь памяти парню, — голосисто одобряли вокруг. Отец Тысяч добродушно закряхтел и не спеша, держа меч чуть в стороне, двинулся на Вонючку. Тот, рубанув с левого плеча, крутанул по встретившему удар лезвию и тут же ушел вниз, почти припадая на колено, пытаясь пробиться снизу, но мощный встречный выпад заставил его опять покачнуться и потерять равновесие. Этот Краснобай был слишком силен. Если наотмашь ударит он, может запросто раскроить от плеча до бедра. Проклятого трахальщика медведей можно было взять только скоростью. Вонючка налетал снова, рубил мечом, постоянно меняя угол нападения, но скорости и силы не хватало. Каждый поставленный Тормундом блок был крепок, как каменная стена. Как обойти эти блоки Вонючка не знал. Возможно, все дело в памяти, или он никогда не был достаточно искусен. — Иного тебе в медвежью задницу, Тормунд, — он отшвырнул меч под ноги толпившимся вокруг дозорным, — твою тушу только великаньей кувалдой забить в землю можно. — Ничего, ни ты первый вокруг меня бестолку скачешь, — тот подошел и похлопал здоровенной ручищей по плечу. — Думать, конечно, не успеваешь, но сила есть, с парой мертвяков справишься. Вонючка выругался и потянулся за брошенным мечом. Ему нечего было делать среди этих мужиков. Но где и что ему делать? Нужно было посмотреть в глаза Сноу, но такая возможность и вовсе не предвиделась. Единственный вариант — стать правой рукой Тормунда или Кожаного, только они могли войти в закрытую дверь полудохлого командующего. А Вонючка бы вошел следом, проскользнул в сумерках и посмотрел бы в это лицо, в глаза… Поднес бы пальцы к векам и… выдавил бы белые яблоки одним резким, сочным, соскальзывающим в глубь мозга движением… За то, что тот сделал, за то, что посмел… Ярость шарахнула в голову слепым ударом, он еле удержался, чтобы не упасть на колени. Что? Что посмел сделать Сноу? Дыра, чернота, засасывающая даже слабую догадку, он ничего не мог вспомнить… — Ну что там, парень? Обессилел? Помочь меч поднять? Под нескончаемое радостное ржание он ухватил рукоять и выпрямился. Тормунд или Кожаный? Кто откроет дверь? Придав своего лицу выражение угрюмого мужества, ожидаемое, как ему казалось от него, он шагнул в Отцу Тысяч. — Проверку я совсем провалил или дело мне какое найдешь? — он говорил особенно небрежным тоном, словно меньше всего ему хотелось быть кому-либо полезным. Прошелся рукой по перевези и нагло, в упор посмотрел на Тормунда. — Найдем, как не найти. Возьми его завтра, Кожаный, с собой за Стену мертвяков жечь. — Может и возьму. Помочь парню надо. Глядишь, чья мертвая рожа ему знакомой покажется, он и вспомнит чего? — Его же вроде на другой стороне нашли? — Может загодя перелез, — пожал плечами Кожаный. — Сейчас по холодку все такие шустрые стали, если живые, конечно. Были там, а глядишь уже здесь. Тормунд опять гоготнул, Вонючка еле сдержал нахлынувшее на него отвращение, которое вызывал этот бесконечный гогот. — Возможно, кто-то отправил парня сгонять за волшебным мечом короля? — продолжал мысль Кожаный. — Был бы расторопнее, не пришлось бы тебе Громовой кулак на поклон к Сноу идти, сам бы Иных на ледяных ежиков порезал. Иди, Вонючка, для начала подежуришь на Стене. А там посмотрим. На Стене было спокойно. Практически полностью почерневший горизонт, холод, тишина и потрескивание сгоравших в костре дров. Прислонившись к боковине катапульты, Вонючка смотрел в бесконечную тьму за Стеной. Оттуда не доносилось никаких звуков — все казалось мертвым и неподвижным. Настороженным. Так же как у него в голове. Где тихо сидел враг. Он это чувствовал. Словно живую, дышащую, пульсирующую часть его сознания, кто-то передавил жгутом и накинул черную непроницаемую ткань. Эта часть извивалась в темноте, захлебывалась от ярости, пыталась вырваться. Но прочный, режущий каждое движение жгут не давал. И сам он не мог прорваться к запертой внутри него части самого себя, скользил по живому, болезненному и падал. Крохотная, беззащитная память Вонючки была собрана по сочащимся болью свободным углам сознания, но этой памяти было не достаточно. Он помнил какие-то ободранные события, просто быстро мелькавшие картинки: напряженная шея лошади, опускающиеся в грязь копыта, факелы, зажатые в костяных руках, лязгающую решетку и тяжесть ключа во взмокшей от пота ладони, а потом как рука, его рука, опускается в шелк темно-красного густого пятна на грязном каменном полу. Становится очень спокойно, так хорошо и спокойно, он поднимает глаза, чтобы увидеть… и…соскальзывает в пустоту. Раз за разом он прокручивает эти фрагменты, но не может добраться до самого важного. «Это проклятое колдовство не иначе, траханное колдовство Сноу и его меча!» — Что вы говорите? — робкий голос из-за спины заставил его развернуться, у рта рассеивалось облако пара. — Да так, ничего, — он забыл об этом недоростке. Они дежурили на пару, по очереди греясь у костра и вглядываясь во мрак за Стеной. Он был молчаливым и испуганным. Слабым. Вонючка всмотрелся, криво усмехнулся и подошел к пареньку. Тот был очень худым и выглядел молодо. — Ты из одичалых? Он кивнул. — Заложник? Или тебе больше шестнадцати? — Шестнадцать. Я не мог быть заложником. Я один. Моих родителей сожрали мертвяки, сразу как мы присоединились к Тормунду, а потом и оказались здесь. — Поэтому ты со мной и стоишь, не успел обзавестись приятелями? — Кто был, увели в другие крепости. Сейчас никого, — мальчишка заглянул ему в глаза. Вонючка прищурился, всматриваясь в худое, с легким пушком над верхней губой лицо. «Ищет покровителя. Напрасно…». Ему как-то сразу стало жарко, он плавно опустился рядом, на замурованную в лед скамью, гравий угрожающе хрустнул под ногой. — Я и сам здесь недавно, мало кого знаю и ориентируюсь плохо. Но думаю, мы друг другу поможем. Где ты здесь обитаешь? Что делаешь? — Меня поселили в Башне Хардина. Там холодно, ужасно воет и что-то скрипит по ночам. — Тебе страшно одному? — Немного. Но все равно это лучше, чем за Стеной. Там страшной была тишина и скрип снега, когда мы ждали, что придут мертвые. Здесь ничего. Днем мне приходится много тренироваться, я раньше ничего, кроме каменного топора в руках не держал, да и драться по-настоящему не приходилось, в основном работать. Мальчишка завелся рассказывать о своей мирной жизни за Стеной, говорил много, торопливо, стараясь угодить чем-то. Вонючка внимательно следил за тем, как изгибаются его губы, раздуваются крылья носа. Лицо двигалось, меняя рельеф, где-то подергивалось, где-то разглаживалось. Это было увлекательное зрелище — вспучивающееся под белой морщинистой пенкой, грозящее выплеснуться горячее молоко. Не белое, красное. Хоть сейчас это и не видно. Такое знакомое… он раньше очень хорошо разбирался во всех этих … подергиваниях… — Мне нравилось ловить из-подо льда рыбу. У меня хорошо получалось. А отец мой засыпал прямо над лункой. Сидел, как снежная статуя, пока удило из рук не выскальзывало и не уходило в воду, а ему все равно, он и дальше так сидел. Парень расхохотался. «Зубы, — пришла странная мучительная мысль. — Так много белых зубов. И их все видно, когда он смеется. Абсолютно все» — Как тебя зовут? — Вонючка выдавил хрипло и растянул губы, удерживая в глазах доброжелательность. — — Мое имя Греон Плавник, — он широко улыбнулся и снова сверкнул зубами. И тело атаковало само. Безнадежно, отчаянно, неуправляемо. Между широко расставленных ног катапульты было гораздо темнее. Сжимая горло парня, Вонючка посмотрел вокруг, следующий костер шевелился где-то далеко в темноте, самих дозорных видно не было. Он провел рукой по открытой коже его горла. Такие испуганные глаза. Молчит. Снежинка растаяла на ресницах и растеклась влажной пленкой над розовым краем века. Реснички такие маленькие, их невозможно вырвать по одной, оставляя горошинки крови, как едва видимые рубиновые бусы, обвивающие глаз. Он бы попробовал это сделать, но красота недолговечна, рубиновые капли стекут, размажутся, как раскраска старой дешевой шлюхи, годной только на требуху. — — А тебя отец научил сосать член? — он наклонился близко, согревая белые щеки мальчишки своим дыханием. Тот отчаянно замотал головой, пытаясь пробиться вдохом сквозь хват руки. — Это надо делать очень глубоко. Я тебе покажу. У тебя должно хорошо получиться. Вонючка ласково улыбнулся, стянул зубами перчатку со свободной руки и погрузил два пальца в послушно приоткрывшийся рот. Зубы были гладкими, влажными, ровными. Резко скользнул всей рукой вглубь, к корню языка. Парень дернулся, задыхаясь в рвотном позыве. Изо рта выплеснулась слюна или желчь, потекла по запястью под рукав, оставляя за собой ледяную метку. В паху горячо застучала кровь. Погружаясь в жаркий, податливый рот, Вонючка долго и мучительно пытался вытащить из своей головы хоть какую-то картинку, связанную с этими знакомыми ощущениями и звуками. Надавив на напряженную шею, он чуть приподнял лицо парня. Оно превратилось в жалкую маску: из носа и глаз текло, и ледяная корка копилась где-то под его подбородком. Вонючка ускорил движения, развернулся, втыкаясь в зубы, вспучивая щеку. Зубы неловко царапнули, боль стрельнула в пах и тягуче отдалась в голове. Но этого было недостаточно. Чтобы кончить все эти ночи, все эти чертовы ночи наедине с его стояком и непроглядной, сдавленной жгутом памятью, нужно было больше, гораздо больше боли. Он продолжал скользить вдоль зубов и нежной щеки, прислушиваясь к приятным влажным звукам. Потом закрыл глаза и отчаянно, со всего маху саданул рукой по другой щеке парня. Собственный крик, обжигающая, сдирающая плоть боль и облегчение накрыли разом, он почти задыхался, заваливаясь на давящегося его спермой Греона. Мальчишка рыдал, укрыв голову в коленях. Вонючка присел рядом и провел пальцем по оголившейся сзади шее. Его переполняло странное чувство тепла и благодарности. Такие чудесные, дерганные, ломкие движения плеч. С их дрожанием и с каждым всхлипом что-то отзывалось в его памяти, какой-то образ чуть проступал и сразу расползался, как короткая рябь на спокойной воде. Он знал, что именно к этому воспоминанию как к самому важному, он пытается, но не может пробиться. Возможно, уже и никогда не сможет. Он провел ладонью по заплаканному лицу парня, по его ледяному лбу, потом мягко завел локоть под подбородок, обхватил голову и крутанул, внимательно вслушиваясь в хруст шейных позвонков. — Слушай, а ты не видел внизу моего напарника? — зло бросил Вонючка пришедшему сменить его дозорному. — А то куда-то поперся отлить, как стеснительная девка, да так и не вернулся. — Нет, — тот лениво пожал плечами. — Надеюсь, не со Стены отливал, а то парень был какой-то неловкий, мог и сверзиться. Как его вообще звали? Снег по ту сторону Стены мог скрыть самые разные преступления. Медленно спускаясь по крутой лестнице, Вонючка вспоминал легкое тело в своих руках, следы, оставляемые волочащимися за телом ногами на гравии и снегу, и вдруг отчетливо понял, что он уже делал подобное.