Скольжение

- Грейджой, - Теон вздрогнул, не сразу поняв, что этот окрик относится к нему. Он вообще плавал в тумане бесконечной, тягучей тоски и ненависти к самому себе с того самого момента, как сзади вошла разрывающая боль, а во рту появился привкус крови, пусть даже и не его. Он знал, что так кончится, когда плелся сюда в хвосте этого отряда, перебирая в памяти жизнь Вонючки, даже обреченно готовился к этому. Здесь нет никого, кто станет за меня заступаться. Но потом, когда хозяин его не узнал, он что-то себе придумал. Вообразил, что Дредфорта не было вообще. Как в детстве – закрыл глаза, и нет чудовища в комнате. Очень легко, если чудовище тебя не помнит и не знает, что ты съедобный, вкусный, пожеванный. Не было захваченного и сожженного Винтерфелла, детских голов и Рва Кейлин, наконец. Были только героические походы и рыцарские победы. Вот только бы вспомнить, какие? Уснул с мыслью о Шепчущем лесе, о Роббе, а проснулся с членом в заднице и кровью во рту. Это так про него. Про его жизнь вообще. Ночью он уже не смог заснуть. Когда Рамси от него ушел, Теон сначала лежал, уставившись на каменные стены, стараясь не думать ни о чем, особенно о саднящей боли сзади и ноющей шее, потом попытался завязать штаны. Завязки были разрезаны, - он даже не почувствовал, как это произошло. Короткие веревочки Теон собрал в один комок и сложил их рядом с обсидиановым клинком у изголовья. Итог прошедшего дня. Он бы посмеялся когда-то, если бы это было с кем-то другим, если бы не было так пусто в груди, если бы случившееся не было бы так неизбежно. Сборы он начал почти затемно, упаковал седельные сумки и взялся за ведра. Чтобы напоить такое количество лошадей талой водой, требовалось много времени, и он ходил от костра к животным, стараясь быть по возможности тихим. Глаза тоже поднимать не хотелось. Не все ночью спят крепко, можно наткнуться на немой вопрос. Когда он был Вонючкой, таких вопросов не было, ответ был понятен сразу по ошейнику, бесформенными лохмотьями, вони и месту у ног хозяина. Часто Рамси, насытившись вечером одуряющее пахнущим мясом, откидывался на деревянную спинку и, поглаживая кончиками блестящих жиром пальцев вонючкины грязные волосы или шнуровку собственных штанов, говорил тихо, с хриплым придыханием: «Мой нежный Вонючечка». Тогда даже чужие, гости хозяина, начинали рассматривать Теона с похабным любопытством и пониманием. Чтобы отключиться от этих воспоминаний, Теон прижался щекой к шее своей лошади. Та тряхнула головой и фыркнула вроде как ободряюще. Животных надо было вывести, пока шли последние приготовления и совет, пока у них была возможность найти еду под снегом и на свету. Костры у входа подплавили снежную шапку над расселиной, и теперь свет и темноту пещеры разделяли ледяные сосульки-мечи, как заграждения у ворот осажденной крепости. Надо осторожно выводить лошадей. - У тебя есть предложения, Грейджой? Взгляд неконтролируемо метнулся к милорду. Отвечать? Теон усилием воли отвел глаза вниз - угли умершего огня. - Нет, - он толком не понимал, о чем его спрашивают, какие тут предложения? Он будет делать по порядку все, что прикажут. Он знает свои обязанности. То есть, помнит, что должен заниматься лошадьми. - Что ж, заканчиваем сборы, - Кожаный разочаровано вздохнул и поднялся на ноги. - Надо перевязать раненых. И зря мы потушили костры, нужно сжечь оставшуюся на реке мертвую плоть. Пока остальные сворачивали лагерь, Теон вывел животных на противоположный берег. Когда Варт ему сказал, что в Ночном Дозоре всегда старались держать лошадей и мулов пород, способных добыть снег из-под снежного покрова, он сначала удивился – зимы не было слишком давно. Но за долгие зимы на севере Вестероса выживали только такие породы, а их потомки, имея тяжелые, особого строения копыта, должны были сохранить и соответствующие инстинкты. Правда, без дополнительной подкормки долго на одних подснежниках они не протянут, но по ходу движения отряда на запад, как объяснил Варт, было несколько стояночных лабазов с запасами сена, возможно, какие-то и сохранились. Стоя на противоположенном берегу, Теон смотрел на останки мертвых. Поломанные черные куклы в изодранной одежде, отдельно руки, головы, - все это выглядело днем совсем не страшно, было разбросанно, как объедки в чертогах Дредфорта после попойки бастардовых мальчиков. Ему редко разрешали в них копаться самому, искать что-нибудь съедобное. Чаще велели собрать и отдать свиньям. Хотя желудок сводило от голода, и никого не было в трапезной, он боялся ослушаться и отдавал в свинарник все, вплоть до крошечных огрызков. Теон опять поймал себя на том, что напряженно следит за Рамси. Тот тоже пару раз посмотрел на него, словно проверяя на месте ли. Чувства Теона смешались – страх, надежда, отвращение и желание угодить. Рамси взял чью-то обрубленную ногу, подержал и, чуть крутанув, кинул издалека в огонь. Забавляется, играет. Тяга к познанию и эксперименту у Рамси не имела границ, она шла рука об руку с жаждой и страстью, а они были неисчерпаемы. Только область познания у него была определенного рода – все живое, теплое, трепетное, страдающее. Пробраться в самую сердцевину, потрогать и рассмотреть. И удержать где-то на грани. - Что ты чувствуешь, Вонючка, когда подношу нож в твоей коже? - Страх, милорд, мне страшно. - Чего же ты боишься? - Боли милорд. Мне станет больно, очень, и я боюсь. - Знаешь, мне сегодня скучно, хочется как-то развлечься. Я думал срезать с тебя кусочек кожи, хоть небольшой. Раздевайся. - Не надо, прошу вас, милорд, не надо, - срывалось само, как всегда бесполезное, но обязательное, ведь хозяин ждал этих слов. Руки судорожно сжимали вонючие тряпки, как будто лохмотья могли ожить и стать для него непроходимым барьером. Со временем Теон понял, что мольба для Рамси была каким-то признаком очень близких отношений, доверия его, Вонючки, хозяину. У милорда так теплел взгляд и руки становились, как огонь, словно Теон не молил, а признавался ему в любви. - Раздевайся, иначе вместо маленького лоскута оголю твою ладонь, - и он так нежно ее погладил. Руки почти не слушались, его трясло, пальцы путались в лохмотьях, но Рамси его не торопил, он тихо сидел и смотрел, рука на подлокотнике медленно крутила бокал с вином. Когда одежда упала, ноги подогнулись сами, и обнаженный Теон опустился на колени у ног милорда. Под ним были его же лохмотья и холодный камень, привычный, исползанный множеством кровавых ночей. Нож мелькнул у плеча и прижался к коже плашмя, пока не пробуя ее на вкус. Горло сжалось, мир сузился до кусочка тела, где лежало лезвие. - Не волнуйся, сейчас начнем. Тебе страшно дружок? В голове шумело, он не был уверен, что сможет выдавить хоть что-то, но пара хриплых звуков вышла: - Да. - Я слышал, что страх бывает разный, - он наклонился к самому уху, мягким широким мазком языка провел по шее, а потом снова губами к уху. – Бывает темнота в глазах, стук крови, моча под ногами, холодный кол в животе и масса милых подробностей. Опиши мне свой страх. Я хочу полного рассказа, хочу услышать каждую волосинку этого жалкого, трусливого принадлежащего мне тела. Про его страх и боль. Вот здесь и здесь, - Рамси прошелся ножом по горлу, груди, пересчитал обрубки пальцев, коснулся промежности. Он смотрел нежно, скользил взглядом вслед за ножом. – Если мне понравится все, что ты скажешь, я оставлю тебе твою кожу. Кое-где. Пока. Теон дрожал от холода, от страха, разве мог он что-то упустить, утаить от хозяина? Он сильно старался тогда. Расчленяя себя по кусочкам сам, давая рассмотреть каждую часть своего существа, лишь бы без боли. Предельная откровенность. Человек, с которого снимали кожу, не мог иметь секретов, точнее не хотел. Каждая невысказанная мысль, как кожа, которую еще можно снять. Лучше обнажиться до нутра сразу. В этих рассказах и экспериментах его отдельность переставала ощущаться, он был лишь частью хозяина. Надрыв произошел в Винтерфелле, там он не просто вспомнил, но ощутил имя Теон как свое собственное, жизнь до Дредфорта как свою от начала и до конца принимаемую, отдельную от Рамси. Теперь Рамси ничего не помнил, он не знал, как Теон хрипит под ножом, как начинается трясучка в теле, подергивается голова, течет блевотина по подбородку, как он кричит на тонкой, визжащей ноте и сколько времени он в состоянии вынести оголенный палец. Он не знал их общих страшных и стыдных секретов, не знал очень многого, что сделало их одним существом, что заставляло помнить, что он лишь тварь милорда. Без этой памяти Рамси ему не хозяин, может насильник, что не ново ни в Вестеросе, ни на Стене, но не хозяин.Пока еще нет. А он, Теон, знает о нем все, всю его страсть и жажду, блеск глаз и слюну у края рта, ненависть к отцу и обмазанный кровью член – все, что он слизывал собственным языком, впитывал через кожу и обнаженную плоть. Историю покалечивших его отношений.Может я его хозяин? Эта мысль пробила сразу истерическим хохотом и ледяным страхом. Я схожу с ума. Когда он увидел движущийся вдоль реки белый холм, то решил, что это продолжение его безумия. Холм ускорился, и Теон закричал, инстинктивно хватаясь за лук и отступая к ближайшему страж-древу. Это кошмарное создание не могло родиться на свет естественно и вообще не должно было существовать, хотя большими скачками двигалось сюда. Это был гигантский белый медведь, сожравший паука. Или паук, влезший вовнутрь медведя. Теперь между четырьмя мощными мохнатыми лапами прорастали сначала вверх, а потом стремились к земле изломанные сочленения множества паучьих ног. Сочетание отвратительное. Хуже была только голова паука, которая нависала над медвежьей фасетчатыми, казалось бы незрячими глазами, проворачивалась, а под ней болтались волосатые жвала. Порождение Иных мчалось не к Теону, а к обернувшимся на его крик разведчикам, которые о чем-то переговаривались около практически затухшего костра. Теон вскинул лук, но поза была неловкой, неустойчивой, оружие ходило в руках, он опустил его, пытаясь сосредоточиться и отдышаться. Чудовище было близко к расселине, в него уже летели стрелы. Разведчики рассыпались кругом, стреляя и не подходя близко. Стрелы соскальзывали, некоторые втыкались, но не пробивали шкуру, болтались, как новые отростки. Отродье быстро двигалось, распрямляя паучьи лапы, цепляя ими, как крюком, хватающихся за мечи людей. Один поскользнулся, и конечность, кончающаяся крюком, вошла в горло. Хоуд Странник оказался сзади и попытался перерубить одну из ног, но меч отскочил, и Хоуд еле успел увернуться от ответного взмаха. Сбитые с ног дозорные отползали в сторону, другие наскакивали, нанося бесполезные удары, и уворачивались снова и снова. Кто-то прыгнул к голове, стараясь попасть мечом в медвежий глаз. Но неудачно. Отродье метнулось и, ухватив руку медвежьей пастью, отодрало ее напрочь. Теон видел, как Рори отбежал, забрался выше по снежному косогору и стал стрелять, целясь в паучьи глаза. Я мог бы попасть. Раньше... Столкновение выдернуло его из тоски, закрутило в вихре возбуждения. Щеки горели, сердце стучало копытами боевой конницы, опять рождая в душе забытое чувство дерзости и непокорности. Теон завертел головой, пытаясь понять, что же ему делать. Лук был бесполезен, тем более в его руках, про меч и думать не имело смысла. Мулы были неподалеку, нервно топтались, но не уходили. Из седельной сумки можно достать огневую веревку, но как он ее сейчас подожжет? Лошадей он не видел, видимо, убежали в страхе. Одна зацепилась недоуздком за ветку широколиса. На ней рядом с боевым топором было приторочено копье, длинное с тяжелым, хорошо наточенным наконечником. У людей на льду были только мечи и луки. Он бросился к лошади и дернул руками за древко. Для охоты на зверя лучше подойдет копье, и Теон побежал к реке. Кожаный, отходя к расселине, метнул боевой топор. Тот по рукоять вошел в предплечье медведя-паука, но кровь не показалась. Так он мертвый или живой? Уродливая двойная башка дернулась, тело поддалось назад, и вдруг под задней паучьей лапой треснул лед. Люди отпрянули. Теон бежал к открытому пространству трещащей расходящимся льдом реки, пытаясь половчее перехватить непривычную ношу.