Скольжение

Он провел ночь в пустом деннике на соломе. Ему казалось, что это единственное место, которое осталось для Теона, и стоит ему сдвинуться отсюда, сделать хоть несколько шагов за дверь конюшни, и он снова станет Вонючкой. Всю ночь внутри раскачивался маятник: Вонючка, Теон и обратно. Перед внутренним взором бесконтрольно сменялись картины и чувства: мягкая податливая крыса, тяжелое, покачивающееся в руке копье, бесконечная ходьба по снежным стенам Винтерфелла, полет вдвоем в ослепительную белизну, горящий Иной, смердящие детские головы, пальцы Абеля на струнах и подсохший красной плотью палец, пойманный зубами Мод. Временами Теон не мог понять, он ли это или кто-то другой в воспоминаниях, задыхался, чувствуя жар лихорадки. Утром он поднялся, выбрался из своей загородки и зашел в соседнюю. Обнял рукой шею лошади и прижался лицом к теплой шкуре. Умная и слегка игривая гнедая кобыла была вероятней всего семилеткой, она возила его за Стену. Варт сказал, что она пришлая, возможно ее хозяин погиб, и здесь у кобылки все еще нет имени, но Теон не чувствовал себя в праве ее назвать. Варт был недоволен тем, что Теон постоянно живет на конюшне, вместо того, чтобы разместиться, как и все стюарды, в казармах. С вечера ворчал, ругался, но не выгонял его. Хотя Теон подозревал, что его терпимое отношение связано с количеством вернувшихся лошадей. Конюший отправил в этот поход Теона и животных, а сам, похоже, списал их всех на Иных и упырей, но они неожиданно вернулись. И Варт заметно оживился. Когда Теон после встречи с Рамси зашел в конюшню и обессилено сполз по стене, Варт это понял по своему и практически ночью притащил ему еду – замершую, чуть ли похрустывающую ледком, потом хмурился на его сидение в углу, но ничего не требовал и не расспрашивал. Теон был ему очень благодарен: здесь было хорошо. Лошади переступали в загонах, всхрапывали, пахло прелой соломой, животными, кожей седел и сбруи, щетки и скребницы висели на стенах в строгом, определенном стюардом порядке. Другие стюарды, в основном это были мальчишки из одичалых, занимались своими денниками и не заходили к «его» лошадям. Конечно, было довольно холодно, одежду он снимал только, чтобы быстро протереть себя водой и тут же накидывал куртку, шерстяные штаны и, если не нужно было двигаться, то и меховой плащ. Но холод его устраивал, в тепле Теон чувствовал себя напряженнее. Тепло – значит много людей, которые могут захотеть позабавиться: хорошо, если просто пнуть, плюнуть или кинуть чем-нибудь гнилым, а еще неотступный взгляд хозяина. Если он был один, и его не трогали – было холодно. Хорошо бы просто жить здесь, не выходя. Он бы обошелся едой, которую ему иногда приносит Варт, и занимался лошадьми, пока не кончится запас соломы, трава под снегом и их не пустят на мясо. Людей, которые были к нему добры, за последний год было не так много, он мог бы назвать Костяного Бена и Варта. Я хожу по тому же кругу. Теон повесил на стену крюк, которым чистил копыта, и вдруг услышал какой-то жалостливый и надсадный стон. Его сердце пропустило удар, перед глазами встала темнота Дредфорта, где стоны и крики казались живым существом, которое обвивает тебя склизкими кольцами и днем, и ночью. Теон перевел дыхание и выглянул из денника. Был виден пустой проход между стойлами, покрытый грязной, втоптанной в землю соломой, на ближайшей перегородке справа висело седло. Насколько было видно, никто нигде не полз и не истекал кровью. Стон повторился, и Теон неуверенно, но никого другого все равно рядом не было, пошел в сторону звука. За четвертой загородкой в большом ящике с соломой лежал паренек лет семи. Темные волосы сбились в выразительный колтун, согнутые ноги прижаты к животу - он стонал, не открывая глаз. На какой-то момент Теон растерялся, что делать с детьми он представлял очень плохо. Последние дети, которых он знал, - Фреи видели в нем только вещь, а до этого отношения с детьми… Скрутило внутренности и появилось желание спрятаться в Вонючку, тому было в чем-то проще, можно было не помнить о некоторых вещах. И Векс скорее всего тоже погиб…, из-за Теона. Мальчишка опять застонал и плотнее прижал колени к животу. - Эй, что с тобой? – он осторожно сжал и потряс худенькое плечо. - Тебе больно? Открылся только один глаз, карий и красный одновременно. - Ты кто такой? – голос был слабый, но требовательный. - Меня зовут Теон. А тебя? - Тебе зачем имя? Хочешь мной тоже командовать? Чего приперся? – мальчишка был явно из одичалых, весь сморщился от боли, похоже в животе, но смотрел настороженно и сердито. Теон несколько растерялся. - Ты стонал, я подумал, тебе нужна помощь. - И что ты можешь сделать? - Не знаю пока. Могу воды дать или поесть раздобыть. Хочешь, к мейстеру отнесу? - К мейстеру сам ходи, - срезал оборванец. Вид у него был хмурый, сердитый, грязный, ноги, в давно нестиранных штанах, худые. - Лучше вина принеси полкружки. - Вина? А тебе сколько лет, чтобы вино пить? - Сколько надо. И вовсе не пить. Утконосый вчера в трапезных чертогах сказал, чтобы я с утра опохмелился, тогда буду мужиком, и змеи меня не сожрут. А опохмелиться нечем. Вчера думал, что с утра и схожу. А как я пойду, если в пузе уже змеюка извивается и даже грызет там все. Иди ты, если у тебя в животе никто не завелся. - Не пить, значит, а опохмелиться? Звучало забавно, и Теон согласился: - Ладно, схожу, но только если имя скажешь. - На кой тебе мое имя, мне вчера и без имени вина отлили. Иди, а то все выпьют, а меня змеюка сожрет, нечем будет ее затравить. Иди. Подчиняясь возмущенному мальчишескому голосу, Теон встал и вышел из денника. Куда он собрался? Там снаружи его ждет Рамси, который уже все понял и сдерет с Теона все до последней тряпки, чтобы освежить в памяти каждую зажившую полоску кожи новым прикосновением. Эта мысль его остановила, и он, вытерев ладонью разом выступивший на лбу пот, повернулся назад. Мальчишка лежал, закрыв глаза, и тяжело дышал. Острые коленки торчали под грудью. - Быстро имя, обормот! - гаркнул Теон. – А то вместо опохмелиться, получишь еще пару змей в глотку. Тот испуганно вытаращил глаза, узкая худая ладонь прижалась ко рту. Оттуда он и пробубнил почти неразборчиво: - Лерас я. Не надо мне змей. Вина Теон, конечно, не принес. Прикрыл жидкую горячую кашу миской сверху, обмотал краями мехового плаща и короткими перебежками добрался до конюшни, а потом заставил пацана все съесть. Пришлось уверять, что присоветовал тот самый Утконосый, сказал, что сегодня все опохмеляются так. Лерас съел похлебку, сдал миску Теону и погладил себя по животу: - Ладно, затихли вроде, может сами выйдут. Мальчишка весьма нагло осмотрел своего спасителя, глупо замершего напротив, поморщился и, с солидностью пожевав губами, спросил: - А тебе говорили, Теон, что ты страшный урод? Теон моргнул и внезапно расхохотался. Рамси он не встретил. За дверью покоев лорда-командующего были слышны голоса: рокот Тормунда и спокойный голос Кожаного. Стоявший у входа дозорный сказал Теону, что он должен подождать или подойти позже, но командующий определенно его хочет видеть. Теон нерешительно подошел к лестнице, зашарканной множеством сапог, и остановился. Выходить наружу ему не хотелось по понятным причинам, топтаться у двери тоже было неловко, но, однако, он решил остаться. Варт сказал ему, что Джону стало лучше пару дней назад, когда разведчики только вышли за Стену, и уже в тот день приходил посыльный от лорда-командующего. Теон сцепил руки под плащом и замер, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды дежурного, скорее всего, тому просто скучно стоять у двери. Пробирала лихорадка. Пока он сидел под замком у Джона, получая регулярно незаслуженную им похлебку, тело стало крепче. В последние три дня его силы вернулись настолько, что захотелось движения. Он ходил кругами, взялся разминать руки и плечи, висеть на верхних ржавых прутах клетки и пытался подтянуться. Это казалось тогда бессмысленным и глупым, но в руках появлялась приятная тяжесть, и он стал надеяться, что, возможно, Джон продержит его под замком достаточно долго, и во время казни Теон не будет выглядеть внушающим жалость существом. Но Джон его не казнил. Что он хочет услышать от меня? Он имеет право на все. Но… Теон сжал запечатанные в перчатки руки. - Могу ли я это все рассказать? Все, что было после Винтерфелла, о Рамси, который нашел меня, даже не помня ни своего, ни моего имени. Что я скажу Сноу? Спаси меня, Джон, меня преследует урод, который не помнит ничего, но именно он сжег Винтерфелл и отрезал мне пальцы. Это выглядело неправильно. В каком-то смысле нынешний Вонючка не был Болтоном и не мог отвечать за преступления, которых не совершал, поскольку не помнил о них, и они перестали быть частью его личности. Так же как и прежний Вонючка не был Теоном и, став обезумевшим от боли и зависимости существом, живущим желаниями и мыслями хозяина, не нес на себе бремя всего, что сделал до того как умер в Дредфорте. Или это не так? Он отчетливо помнил этот ужас, пронзивший все его существо, когда Вонючка упал на коленях перед леди Дастин – "Я не он, Перевертыш умер!" Чего он в том момент больше боялся? Гнева Рамси? Боли, когда милорд начнет медленно и аккуратно отделять ножом кожу большого пальца? Или мертвых детских голов, тошноты и запаха крови, преследовавшей его повсюду в день, когда умер Миккен? Ад был по обе стороны. Вонючка мог еще существовать в крошечной холодной норке под тяжелым взглядом заботящегося о нем хозяина. Теон – это была точка возврата в бесконечную и безысходную круговерть боли и стыда. В кровавые ночи и дни Дредфорта он не мог уйти даже в самого себя, стоило оставить изломанное тело, нырнуть в крошечный уголок своего сознания, как он натыкался там на укоризненный взгляд Робба, презрение в глазах собственного отца, насмешки Аши или месиво костей на темени мельничихи, ее безвольную руку, упавшую под ноги Теона, руку, которой она когда-то нежно ласкала его член. У него не было места, где спрятаться. В камере Черного замка он понял с очевидной ясностью, почему не умер в первые месяцы в Дредфорте. Чтобы умереть, он должен был уйти вглубь себя, раствориться в морском прибое Пайка или солнечных озерах летнего Винтерфелла и исчезнуть. Но там везде была западня, все напоминало ему о предательстве, презрении или пролитой крови, и стыд вышвыривал его обратно в сознание. Сидя прикованным на полу или вися на кресте, несмотря на физическую боль, он мог еще себя убедить в оправданности всех своих действий. У меня не было выбора. Но стоило на секунду отключиться, и вина следовала по пятам каждого воспоминания. Поэтому Теон возвращался снова и снова хлебать кровь и блевотину, пока был еще жив. Вонючка стал для него падением и спасением - единственной формой побега. Но тогда на теплом полу Барроутона, сами того не понимая, его кукловоды дали ему второй шанс, хотя тогда он этого еще не знал. Что мне сказать Сноу о себе? Что сказать о Рамси Болтоне? Дверь в покои лорда-командующего открылась и оттуда вышли Тормунд и Кожаный. - Все это несусветная чушь, - бухнул Отец Тысяч. – Пойду, выпью чего, чтобы весь этот бред переварить. Не обратив никакого внимания на Теона, он загрохотал по лестнице. Кожаный чуть притормозил и окинул его взглядом. - Мое предложение пока еще в силе, Грейджой, - голос прозвучал насмешливо. - Почему? – Теон и вчера не ожидал, что Кожаный предложит его потренировать. – Вы же понимаете, что я меч в руках с трудом держу? - С этим разберемся. Главное, тебе мозги на этой холодине не примораживает, - хмыкнул Кожаный. – Быстро соображаешь, кого и как надо трахнуть, пока остальные еще думают, как тесемки на штанах развязать. Мне их и развязывать не нужно, всегда найдется тот, кто срежет. Главное успеть сообразить, как лучше подставиться. Теон удивился, неужели он раньше тоже любил эти грубые, соленые шутки, сам бравировал ими время от времени, смущая того же Джона. - Заходи, Перевертыш, - кивнул дежурный. Теон вошел, ощущая знакомую слабость под коленями. - Теон Грейджой, - Джон пытался стоять прямо, опираясь рукой о спинку кресла. Он выглядел худым и изможденным. Кожа была серой, на лоб падали влажные пряди темных волос. Несмотря на жарко горевший камин, одетый в куртку, плотно застегнутую до самого горла. Теон кивнул, борясь с желанием отвести глаза от этого требовательного знакомого взгляда. - Мне сказали, что ты помогаешь Варту? - Да, теперь больше знаю о лошадях, - Теон попытался усмехнуться. Что еще он мог и должен был сказать? Джон взглянул на него удивленно и отвел глаза. Какое-то время лорд-командующий тоскливо рассматривал заросшее льдом окно. Предательство отравляет, ему все равно больно меня видеть. Как выглядел Робб, когда узнал о нападении на Винтерфелл? - Ты думаешь, что Бран и Рикон живы? - Не знаю, только надеюсь. Я даже не смог понять, куда они ушли. Джон кивнул и снова посмотрел на Теона. - Я знаю, что тебя захватили Болтоны. - Да, я был в плену. А потом мы сбежали вместе с Джейни. - Я видел ее. Недолго. Знаю, что она заняла место Арьи. - Это был не ее выбор. Брак с Рамси стал для нее сплошным страданием. - С ней не должно было такого случиться, - Джон бросил взгляд на огонь, потом дернул плечом и снова посмотрел на Теона. - Что произошло с тобой? Говорили, что Болтоны тебя пытали, сняли с тебя всю кожу лоскут за лоскутом. Я думал, ты умер. Это правда? - Джон сказал это жестко, даже жестоко. Так говорят о приговоре, который уже приведен в исполнение. Теперь Теон уставился в ледяное окно, за которым нельзя было разглядеть ничего, только придумать себе мир. Правда ли, что с него сняли кожу, и он умер? Да, так и было. - Рамси Болтон обо мне позаботился, поэтому я и выгляжу не лучшим образом, - он криво усмехнулся, не разжимая губ. - Но я жив. Остальное решаешь ты. Джон молча кивнул. Глядя на то, как он тяжело стоит и судорожно сжимает рукой вытертую от старости шкуру на кресле, Теон почувствовал, что слова, которыми они обменялись, не сломали лед отчуждения, что Джон изменился. С ним самим уже происходило что-то похожее. Эта была боль, которая накопилась где-то внутри и требовала выхода. Теон хорошо понимал, что такое отчаяние и боль, она отгораживает от мира, оставляет тебя наедине с самим собой. Причина боли не важна, это могут быть твои собственные ошибки или предательство людей, которые тебя окружают, результат всегда тот же – ты одинок. Одиночество делает человека жестоким к самому себе или к людям. Теон с отвращением вспомнил, как худенькая девочка стояла на стене Винтерфелла с петлей на шее, и сильный холодный ветер рвал с нее шерстяную накидку, а потом как его зубы вгрызались в плоть собственного гниющего пальца, а внизу шуршали маленькими лапками крысы. Теон не видел Джона слишком давно, да и знал его плохо, и сейчас не мог понять, от кого Сноу отстраняется – от себя или Теона, чьи раны ковыряет – свои собственные или Перевертыша? Да и какое у него право судить о нем? - Что ты хочешь, чтобы я решил? - голос Джона звучал глухо. Теон пожал плечами. На него накатила усталость, он сдерживал пробирающую его лихорадочную дрожь. Он не был уверен, что хочет чего-то определенного, кроме того, чтобы оказаться подальше от Рамси. Как он может это попросить? Джон не менял позы. Теон скользнул взглядом по знакомой с детства фигуре, ему хотелось услышать стук деревянных мечей, чуть дребезжащий голос Нэн, тихий шорох разморенной солнцем листвы, но стояла тишина, лишь взирали на мир гордые короли прошлого, крепко сжимавшие каменными руками рукояти тяжелых мечей. Вернуться назад невозможно. Все мертвы. А Джон? Джон оторвал руку от скрипнувшего кресла и сделал несколько шагов к Теону. Ему явно было тяжело двигаться, он качнулся, едва удерживая равновесие, и сморщился от боли. - У меня нет никакого решения. Я хочу услышать его от тебя. Где твое место, Теон Грейджой, и какое это место? Это случилось, когда Винтерфелл посетил король. Замок был переполнен голосами, золотом плащей и обещаниями новой интересной жизни. Пес следовал всюду за Джоффри и, расчищая в очередной раз дорогу, пихнул Джона в грудь, не глядя, так, что он отлетел в руки Теона. Вид у бастарда был забавный – глаза сверкали, но гнев ему пришлось держать при себе. Кажется, от натуги он даже скрипнул зубами. Теон стряхнул прилипшую к его куртке соломинку. - Бедный Сноу, каждый норовит указать бастарду его место. - Кто же укажет тебе твое, Грейджой? - В любом случае это будешь не ты. Снизу не разглядеть, куда указывать. А если будешь сильно задирать голову, можешь сломать и шею. Он тогда рассмеялся, а Джон как обычно угрюмо промолчал. Я знаю свое место теперь, и мне никак не поднять голову. Вчера он стоял на коленях укрытый тяжелым плащом. С этой позы не просматривались никакие перспективы. Что я должен сказать? - Мое место? Выбор невелик. Могу встать напротив твоих бедер, лорд Сноу, - фраза вырвалась необдуманно, с болью. Джон непонимающе моргнул, вспыхнул, и через мгновение тяжелый удар впечатался в челюсть Теона, отправляя его на пол. Что-то хрустнуло под ним, кажется, под головой, и свет померк. На какое-то время он растворился в этой темноте – расслабленное ничто, потом, как обычно, его выдернула боль, а еще голос. - Теон, Теон, очнись, пожалуйста, - Джон стоял около него на коленях, согнувшись, прижимая руку к своему животу. Лицо было совершенно белое, вид больной и встревоженный, - Прости, я не хотел, правда, не знаю, что со мной случилось, я…. Зачем ты такое сказал, Теон? Я подумал… Погоди, похоже, у тебя кровь. Он протянул дрожащую от слабости руку к голове Теона и вдруг сам стал заваливаться на бок. Теон попытался крикнуть, позвать Атласа, кого-нибудь, но перед глазами замелькали разноцветные огоньки, и он опять ухнул в темноту. Теон открыл глаза и схватился за развязанную на половину рубаху. - Джон? – он услышал свой голос со стороны, испуганный и растерянный. - Джоном сейчас занимается Мелисандра, и он, как пришел в себя, тоже о вас спрашивал, Грейджой, - голос принадлежал пожилому сгорбленному и лысому человеку, который склонился над ним с влажной тряпицей в руках. Теон вспомнил его - Клидас, тот пытался его раздеть и осмотреть в камере, когда его только привезли люди Станниса. И вот опять. - Правда? - Правда, правда. Сказал, что это была случайность, - ноющей, раскалывающейся головы коснулась влажная ткань. - Случайность, после которой у одного раскрылась рана на животе, а другой чуть не пробил себе череп насквозь. Хорошо, что скамейка для ног, на которую вы приземлились, так прогнила, что сама разлетелась в щепки. - А как Джон? - Как? Ему это не на пользу и так еле живой. Но ничего, оклемается. Теон был виноват, впрочем, что хорошего могла дать Джону встреча с ним. Зачем он это брякнул? Вот уж действительно, решил наглядно поковырять собственные раны. - Не цепляйтесь за рубаху. Я помню, раздевать нельзя. Хотя это глупость, что такого я там не видел? У вас и на лице так разрисовано, что об остальном после Болтонов не трудно догадаться. Теон слегка улыбнулся, на секунду поверив, что его исковерканное тело не более стыдно, чем прыщ на носу в юности. - Сами помоетесь, но не сегодня. Сейчас нельзя двигаться, на голове рана, и мозг ударом растрясли. - Хорошо, а где я? - Небольшая нижняя келья в башне лорда-командующего, иногда я здесь остаюсь, а вообще храню часть трав и мазей, особенно после покушения на лорда Сноу. Комната, действительно, была небольшой, но теплой и уютной, и еще здесь был приятный запах, под потолком висели пучки сухих трав и корней, на столике рядом с кроватью было много книг. Теон никогда не любил читать. Но подержать в руках книгу – это как вернуться домой, в забытое тепло. Где-то оно все-таки было. - Ладно, вы остаетесь здесь, я буду заходить. Не рекомендую пытаться вставать и тем более выходить отсюда, Теон Грейджой. Атлас просил передать, что как только он вас увидит на ногах, опробует о вашу голову свежесколоченную скамейку. А Атлас, когда задеты интересы лорда Сноу, слов на ветер не бросает. Теон рассмеялся. Его сегодня назвали страшным уродом, двинули кулаком в зубы и пообещали отходить скамейкой, - ему давно не было так хорошо.